Василий Головачёв Стенли Вейнбаум Лестер дель Рей Мюррей Лейнстер Артур Кларк Иван Ефремов Роберт Силверберг Дмитрий Биленкин Мария Галина 
Антология мировой фантастики, том 5, "Контакт. Понимание"

«Антология мировой фантастики. Том 5. Контакт. Понимание»: Аванта+; Москва; 2003
ISBN 5-94623-059-X, 5-94623-036-0
Аннотация

В пятнадцати томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.
“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Антология мировой фантастики
Том 5
Контакт. Понимание

 

Обращение к читателям

Читатель!  
О, эта пресловутая проблема контакта человека с другими разумными существами! Кто из писателей-фантастов не решал ее в своих произведениях — от никому не известных до классиков жанра? И сколько предлагалось вариантов встреч с “братьями по разуму”? Не счесть! И хотя до сих пор неясно, существуют ли на самом деле эти “братья”, а исследовательская мысль мечется между двумя полюсами: “Мы совершенно одиноки во Вселенной!” и “Космос населяет неисчислимое количество цивилизаций”, писатели по-прежнему продолжают развивать эту тему, размышлять над проблемой, утверждая свои выводы и умозаключения. Правда, ни одно из приведенных выше утверждений нельзя пока ни доказать, ни опровергнуть. Ибо перед нами уравнение из многих неизвестных. Ученые могут только предполагать о распространенности жизни, изучая нашу, единственную известную колыбель — Солнечную систему, к тому же плохо исследованную. Мы не знаем, как часто жизнь порождает разум и какого типа. Мы не знаем, случайно ли появляется жизнь на планетах или она кем-то создана. Великим Творцом Вселенных! А поскольку свято место пусто не бывает, ученым на помощь приходят писатели, исповедующие художественное познание Мира и очень часто подсказывающие ученым, в каком направлении им следует работать. Наука и фантазия, по сути, две стороны одной медали — процесса познания. И еще неизвестно, что для человечества ценней. Хотя для писателей, наверное, интереснее второе — вольный поиск мечты. А проблема контакта, на мой взгляд, одна из самых интересных тем этого поиска. Сколько же она дает возможности писателю — предполагать, искать, варьировать законы Вселенной, а читателю — сопереживать, участвовать в поисках загадочных обитателей Космоса, в поисках разгадки тайн! Сколько в ней заложено возможностей для приключений и психологических вывертов! Сколько головокружительных идей!  
Дорогой читатель! Я не стану предварять предлагаемый сборник рассказом о произведениях и авторах. Они вам наверняка хорошо знакомы. Но я уверен, что ни одно из произведений не оставит вас равнодушными! Приятных вам открытий!  
Василий Головачев  

Стэнли Вейнбаум
Марсианская Одиссея

Ярвис устроился с максимальным комфортом, который позволяла тесная каюта “Ареса”.
— Какой воздух! — ликовал он. — После этой разряженной дряни снаружи будто суп хлебаешь! — И он взглянул на марсианский ландшафт за стеклом, плоский и унылый в свете ближайшей луны. Остальные трое разглядывали его с сочувствием — инженер Путц, биолог Лерой и астроном Гаррисон, он же капитан экспедиции. Дик Ярвис был химик этого знаменитого экипажа экспедиции “Арес”, того самого, члены которого первыми из всех людей ступили на почву ее таинственного соседа — планеты Марс. Конечно, это было давным-давно, всего около двадцати лет спустя после того, как этот сумасшедший американец Догени ценой собственной жизни решил проблему ядерного двигателя, а не менее сумасшедший Кардоза с помощью такого двигателя добрался до Луны. Эти четверо с “Ареса” были настоящие первопроходцы. Если не считать полудюжины экспедиций на Луну и злополучного полета де Ланси в сторону заманчивой Венеры, этим людям первым пришлось ощутить гравитацию, отличную от земной, и, уж разумеется, им первым удалось вырваться за пределы трассы Земля–Луна. И они заслужили это счастье, если учесть все трудности и неудобства, которые им пришлось перенести: месяцы, проведенные в камере акклиматизации на Земле, когда они привыкали дышать в атмосфере, сходной с разреженной атмосферой Марса, затем вызов пространству в крохотной ракете с примитивным двигателем двадцать первого столетья, и самое главное — встреча с абсолютно неизвестным миром.
Ярвис потянулся и потрогал саднящий и шелушащийся кончик носа, обожженный морозом. И снова довольно вздохнул.
— Ну, — вдруг взорвался Гаррисон. — Мы когда-нибудь услышим, что произошло, или нет? Ты отправляешься честь честью в подсобной ракете, мы о тебе целых десять дней ничего не знаем, и вот наконец Путц извлекает тебя из какой-то идиотской муравьиной кучи, а за приятеля у тебя какой-то дурацкий страус. А ну, голубчик, шпарь!
— Шпарь? — изумленно протянул Лерой. — Кого шпарь?
— Он хочет сказать “шпиль”, — рассудительно объяснил Путц. — “Spiel” означает “ковори”, “расскасофай”. Играй свой пластинка.
Ярвис взглянул на развеселившегося Гаррисона без тени улыбки.
— Все правильно, Карл, — мрачно обратился он к Путцу. — Сейчас проиграю свою пластинку.
Он удовлетворенно хмыкнул и начал свой рассказ.
— Как было приказано, — сказал он, — я проследил как Карл стартовал в северном направлении, затем взобрался в свою душегубку и отправился к югу. Помнишь, капитан, приказ был не приземляться, а только разведать, где что есть интересного. Я включил обе камеры и шлепал на приличной высоте, так около двух тысяч футов. Во-первых, так больше обзор у камер, ну и, кроме этого, в этом вакууме, который почему-то здесь называют атмосферой, если лететь ниже, двигатели поднимают ужасную пылищу.
— Мы все это знаем от Путца, — буркнул Гаррисон. — Хотя пленку ты бы лучше сохранил. Она бы окупила твою эту прогулочку. Помнишь, как публика ломилась на первые фильмы, снятые на Луне?
— Пленка цела, — отпарировал Ярвис. — В общем, — продолжал он, — как я уже сказал, шлепал я довольно быстро. Как вы и предполагали, при скорости выше ста миль в час подъемная сила плоскости крыльев в этой атмосфере невелика, и мне пришлось подключить аварийный двигатель. В общем, из-за скорости и высоты видимость была не очень хорошей. Однако достаточной, что бы разобрать, что я лечу точно над такой же серой равниной, как та, что мы изучали целую неделю после высадки. Такая же пузырчатая растительность и такой же вечный серый ковер этих ползучих растений — животных, которые Лерой зовет биоподами. В общем, я летел и каждый час, по инструкции, сообщал свое местонахождения, хотя понятия не имел, слышите вы меня, или нет.
— Слышал я, — огрызнулся Гаррисон.
— Ста пятьюдесятью милями южнее, — невозмутимо продолжал Ярвис, — равнина сменилась чем-то вроде плато, сплошь пустыня и оранжевый песок. Я прикинул, что мы были правы, когда предположи, что эта серая равнина, — Киммерийское море, а тогда эта оранжевая пустыня — то, что мы называем Ксантус. Если это так, то через пару сотен миль должна была появиться еще одна серая равнина, море Хрониум, а затем еще одна пустыня, Тайль-I или II. И так оно и было.
— Путц уточнил наше местонахождение еще десять дней назад, — пробурчал капитан, — давай ближе к делу.
— Уже близко, — ответил Ярвис. — В Тайле я через двадцать миль пересек канал!
— Путц их сфотографировал сотню. Давай что-нибудь поновее!
— А город не видел?
— Целых двадцать. Если, конечно, можно считать эти кучи мусора городами.
— Ну ладно, — продолжал Ярвис, — теперь я вам расскажу кое-что, чего Путц не видел. — Он потер свой зудящий нос и продолжал: — Я знал, что в это время года светло бывает шестнадцать часов, так что через восемь часов — отсюда восемьсот миль — я решил возвращаться. Я был еще над Тайлем-I или II, не знаю, но не больше чем милях в двадцати пяти от границы пустыни. И именно в этом месте драгоценный мотор Путца отказал.
— Как отказал? — забеспокоился Путц.
— Ядерная тяга ослабела. Я сразу же начал терять высоту и шмякнулся прямо в песок. И нос разбил об иллюминатор! — И он горестно потер пострадавший орган.
— Можеть быть, пытался мыть камера сгорания мит серная кислота? — осведомился Путц. — Иногда свинец тает вторичная радиация…
— Ну да, — сказал Ярвис с отвращением. — Никогда бы не подумал… ну, во всяком случае, не больше десяти раз! Кроме того, от удара сплющило шасси и смяло аварийный двигатель. Даже если бы мне удалось запустить двигатель — что дальше? Выхлоп прямо из дна. Да через десять миль пол бы подо мной расплавился! — Он снова потер нос. — Счастье, что фунт здесь весит только семь унций, а то бы меня в лепешку расшибло.
— Я б мок бы чиниль! — воскликнул инженер. — Тержу пари, это не быль серьесно.
— Может, и нет, — саркастически усмехнулся Ярвис. — Только летать все равно было нельзя. Ничего серьезного, только мне нужно было или ждать, пока меня найдут, или пытаться идти обратно пешком восемьсот миль, а до отлета только двадцать дней! Сорок миль в день! Ну, — заключил он, — я предпочел не сидеть на месте. Шансов, что найдут, столько же, зато при деле.
— Мы бы тебя нашли, — сказал Гаррисон.
— Не сомневаюсь. Как бы то ни было, я смастерил из пристежных ремней лямки и привязал на спину бак с водой, взял обойму и револьвер, часть продуктов из неприкосновенного запаса и отправился.
— Бак с водой! — воскликнул Лерой. — Да он же весит четверть тонны!
— Неполный. Двести пятьдесят фунтов земного веса, значит, восемьдесят пять. Кроме того, мои собственные двести десять фунтов на Марсе весят только семьдесят, так что вместе с баком на пять фунтов меньше, чем я обычно вешу на Земле. Я как раз на это и рассчитывал, когда решил делать в день по сорок миль. Да и, конечно, я захватил спальный термомешок, ночи-то на Марсе прямо зимние. Ну и поскакал я довольно-таки быстро. За восемь часов дневного света можно пройти не меньше двадцати миль. Это было довольно-таки утомительно — топать по пустыне с грузом, а вокруг никого и ничего, даже ползучих лероевских биоподов. Примерно через час я добрался до канала — просто сухая канава футов четыреста шириной, прямая как рельс. Но в ней когда-то была вода. Канава была покрыта чем-то зеленым, вроде как лужайка. Только когда я подошел поближе, лужайка уползла из-под ног.
— Как? — спросил Лерой.
— Да-да, это были родственники твоих биоподов. Я поймал одного — маленькая такая былинка с палец длиной и две тонкие суставчатые ножки.
— Он есть где? — загорелся Лерой.
— Он есть там! Мне нужно было идти, так что я потащился дальше, а живая трава расступалась передо мной, а потом смыкалась. А потом я опять очутился в оранжевой пустыне Тайль. Я все топал и топал и отчаянно ругал песок, из-за которого так трудно было двигаться, и, между прочим, Карл, твой идиотский двигатель. Как раз перед сумерками я добрался до края пустыни и стал рассматривать это серое море Хрониум, которое лежало внизу. И я знал, что мне предстоит пройти еще семьдесят миль по нему, а затем миль двести через Ксантус, а затем, наверное, еще столько же через Киммерийское море. Думаете, приятно? И я стал ругать вас всех за то, что вы меня не находите!
— Но мы же пытались, ты, чучело! — сказал Гаррисон.
— Но от этого было мало толку. Ну я подумал, что, пока еще светло, можно спуститься со скалы, граничащей с морем. Я нашел удобный спуск. Море Хрониум — точно такое же место, как и вот это, — дурацкие растения без листьев и куча ползучих тварей. Я только взглянул на них и вытащил свой спальный мешок. До этого мне, понимаете, не приходилось видеть в этом полумертвом мире ничего такого, из-за чего можно было бы беспокоиться, ну ничего опасного.
— Ничего? — осведомился Гаррисон.
— Ничего! Ты об этом услышишь, когда я до этого дойду. Ну я уже совсем собрался в него залезть, когда вдруг услышал какой-то дикий тарарам.
— Что такое тарарам? — спросил Путц.
— Он хочет сказать “Та дерар зеню”, tasde rares ennuis, — объяснил Лерой. — Это значит “просто не знаю какой ужас”.
— Верно, — согласился Ярвис. — Я не знал, какой ужас, и вылез посмотреть. Шум был такой, как будто стая ворон расправляется с канарейками: свист, кудахтанье, карканье, щелканье, все что хочешь. Я обогнул кучу обломков. Тут-то я и увидел Твила.
— Твила? — повторил Гаррисон.
— Тфила? — повторили Лерой и Путц.
— Этот чудной страус, — объяснил рассказчик. — По крайней мере точнее мне связно произнести не удается. Он это произносил так что-то вроде “Т-р-р-р-в-и-и-р-р-л-л-л”.
— А что он делал? — спросил капитан.
— Не давал себя есть. И визжал, конечно, невероятно.
— Есть? Кому?
— Я это понял позднее. В тот момент мне удалось разглядеть только клубок черных щупалец, обвившихся вокруг чего-то, что, как вам Путц правильно сказал, было похоже на страуса. Естественно, я не собирался вмешиваться. Если обе твари опасны, одной останется меньше.
Но эта штука, похожая на птицу, дралась отлично и между воплями наносила приличные удары своим длинным, дюймов в восемнадцать, клювом. И кроме того, мне удалось разглядеть, что было на конце этих щупалец. — Ярвис содрогнулся. — Но решающим доводом было то, что я заметил на шее у птицы маленькую черную сумку, или футляр. Это было разумное существо! Или ручное, может быть. Так, или иначе, это помогло мне. Я вытащил свой пистолет и выстрелил в клубок щупалец.
Щупальца всплеснулись, хлынула какая-то черная мерзость, и чудовище с отвратительным свистом скрылось в норе вместе со щупальцами. Второе существо испустило какие-то трескучие звуки и, шатаясь, повернулось ко мне — ноги у него были толщиной с палки для гольфа. Я держал оружие наготове, и мы оба уставились друг на друга.
Марсианин на самом деле не был птицей. Он даже и не был похож на птицу, разве что с первого взгляда. Клюв-то у него был и что-то вроде перьев, но это был не настоящий клюв. Он был вроде как бы гибкий. Видно было, что кончик медленно изгибается то в одну, то в другую сторону; что-то среднее между клювом и хоботом. На ногах по четыре пальца, и четырехпалые такие штуки — можно назвать их руками, и маленькое округлое тело с длинной шеей, а на конце крохотная головка и этот клюв. На дюйм выше меня и… ну, Путц его видел!
— Ja, я видал!
Ярвис продолжал:
— Итак, мы разглядывали друг друга. В конце концов эта тварь затрещала, защебетала и протянула руки, пустые. Я решил, что это признак дружелюбия.
— Может быть, — предположил Гаррисон, — увидев твой нос, она решила, что ты ее родственник?
— Ха! Тебе обязательно открывать рот, что бы сойти за умника. В общем, я спрятал пистолет и сказал что-то вроде “ах, что вы, не стоит благодарности”, и эта тварь подошла поближе, и мы познакомились.
К этому времени солнце стояло уже совсем низко, и было ясно, что пора или развести огонь, или влезть в спальный мешок. Я предпочел развести огонь. Я выбрал местечко у подножия скалы, с которой спустился, чтобы тепло отражалось от скалы и попадало мне в спину. Потом начал ломать куски этих сухих марсианских растений. Мой компаньон понял, в чем дело, и принес целую охапку. Я полез за спичками, но марсианин покопался в сумке и вынул какую-то штуку, похожую на тлеющий уголек. Он только прикоснулся к веткам, и пламя запылало — а вы ведь помните, чего нам стоило развести огонь в этой атмосфере!
— А эта его сумка! — продолжал рассказчик. — Это было, друзья, не кустарное изделие. Нажмешь сбоку — открывается, нажмешь в середине — она закрывается так плотно, что и не видно, где было открыто. Лучше всякой “молнии”.
Ну смотрели мы, смотрели на огонь, и я решил попробовать с марсианином пообщаться. Я показал на себя и сказал: “Дик”. Он понял сразу же, протянул свою когтистую лапу и повторил: “Тик”. Затем я показал на него, и он издал свист, который я обозначил “Твил”, потому что не мог усвоить его произношения. Дело шло на лад; что бы закрепить достигнутое, я повторил “Дик”, а затем, указывая на него, — “Твил”.
Тут-то мы и застряли! Он защелкал вроде бы отрицательно и произнес что-то вроде “П-п-про-от”. И это было только начало; я всегда был “Тик”, но что касается его — иногда он был “Твил”, иногда “П-п-про-от”, а остальное время — еще целых шестнадцать разных трескучих названий.
Мы просто не могли найти общих точек. Я пробовал “камень”, и “звезда”, и “дерево”, и “огонь”, и бог знает что еще, и, как я не пытался, я не мог добиться от него ни единого названия. Ни одно название не повторялось два раза подряд, и если это называется языком, то тогда меня можете звать алхимиком. В конце концов я потерял терпение, стал звать его Твилом, и вроде бы сошло.
Но Твил некоторые мои слова понял. Несколько из них он усвоил, и я считаю, что это большое достижение, если вы привыкли к языку, в котором названия придумываются на ходу. Но я не мог его понять: то ли я чего-то основного не мог уловить, то ли мы просто думали по-разному. Думаю, последнее вернее.
У меня есть основания так думать. Через некоторое время я бросил это дело с языком и попробовал математику. Я нацарапал на земле “дважды два — четыре” и продемонстрировал это на камешках. И снова Твил понял, в чем дело, и сообщил мне, что трижды два — шесть. Опять дело пошло на лад.
Теперь, когда я выяснил, что у Твила есть хотя бы среднее школьное образование, я начертил на земле кружок, обозначающий Солнце, перед этим указав на него. Затем нацарапал Меркурий, Венеру, матушку-Землю, Марс, а затем, указав на Марс по схеме, провел рукой вокруг себя, показывая, что сейчас мы находимся именно там. Я собирался как-нибудь дать ему понять, что мой дом на Земле.
Твил, будьте уверены, отлично понял мой чертеж. Он ткнул в него клювом и с кудахтаньем и щебетанием добавил к Марсу Деймос и Фобос, а к Земле пририсовал Луну!
Вы понимаете, о чем это говорит? Это говорит о том, что его раса использует телескопы, у них цивилизация!
— Необязательно, — фыркнул Гаррисон. — Луну отсюда видно как звезду пятой величины. Ее вращение можно видеть невооруженным глазом.
— Луну — да, — сказал Ярвис. — Ты меня не понял. Меркурий не видно. А Твил знает о Меркурии, потому что он нарисовал Луну у третьей планеты, а не у второй. Если бы он не знал о Меркурии, он бы сделал Землю второй планетой, а Марс не четвертой, а третьей. Понятно?
— Хм! — произнес Гаррисон.
— В общем, — сказал Ярвис, — я продолжал урок. Все шло хорошо, и мне казалось, что я смогу объяснить ему свою мысль. Я показал на Землю на своей схеме, затем на себя, затем, чтобы было убедительнее, на себя и на нашу Землю, которая светилась ярко-зеленым почти в зените.
Твил так раскудахтался, что я был уверен, что он понял. Он подпрыгнул, потом указал на себя, потом на небо, потом опять на себя и опять на небо. Потом себе на живот, а затем на Арктур, потом на Спику, потом себе на ноги и еще на полдесятка звезд, а я смотрел на него в изумлении. Потом ни с того ни с сего он подскочил. Ну и прыжок это был, скажу я вам! На семьдесят пять футов в высоту, ни дюйма меньше. Я увидел его силуэт на фоне неба, затем он перевернулся и свалился вниз головой, клювом в землю, как стрела. Вонзил клюв прямо в центр моей схемы, как в мишень!
— Чушь, — сказал капитан, — просто чушь!
— Я тоже так подумал. Пока он вытаскивал голову из песка и становился на ноги, я смотрел на него разинув рот. Потом я подумал, что он меня не понял, и начал объяснять всю эту ерунду с самого начала, а закончилось все это точно так же, и Твил опять лежал, уткнув нос в центр моей картинки.
— Может, это религиозный обряд? — предположил Гаррисон.
— Может быть, — сказал Ярвис с сомнением. — Ну вот так оно все и было. Мы могли обмениваться идеями до определенной степени, а затем — фьють! — что-то такое было у нас разное, несовместимое. Я уверен, что Твил считал меня таким же чудным, как я его. Просто наши разумы видят мир с разных точек зрения, и, может быть, его точка зрения так же верна, как и наша. Но мы не могли найти общий язык, вот и все. И все же, несмотря на все эти сложности, мне Твил нравился, и у меня какая-то странная уверенность, что я ему тоже.
В конце концов мы подошли к подножию утесов Ксантуса, когда день уже был на исходе. Я решил, если возможно, ночевать на плато. Я считал, что если поблизости и бродит какое-либо опасное существо, то скорее в зарослях моря Хрониум, чем в песках Ксантуса. Не то чтобы я видел вокруг какой-либо призрак опасности, ничего не было, кроме того черного чудовища с веревками-щупальцами, которое схватило Твила, а оно явно красться не умело и как-то завлекало свои жертвы. Меня оно завлечь не могло, пока я спал, тем более, что Твил, по-моему, вообще не спал, а терпеливо сидел поблизости всю ночь. Мне хотелось узнать, каким образом эта тварь могла завлечь Твила, но спросить его об этом я не мог. Позже я и это узнал, и это было просто жутко.
Пока что мы бродили вокруг подножия утесов, ведущих на Ксантус, в поисках более удобного подъема. По крайней мере я. Твил легко мог туда прыгнуть, потому что утесы были гораздо ниже, чем Тайль, так футов шестьдесят. Наконец я нашел удобный путь и стал взбираться, чертыхаясь оттого, что на спине у меня был привязан бак с водой. Он мешал мне только при подъеме. Как вдруг я услышал звук, который показался мне знакомым: вы уже знаете, как в этом разреженном воздухе искажаются звуки. Выстрел звучит как выхлоп пробки из бутылки. Это было явно гудение ракеты. И точно, милях в десяти к западу, между мной и заходящим солнцем летела наша вторая подсобная!
— Это пыл я, — сказал Путц. — Искать тебя.
— Ну да. Я это знал, но что толку? Я уцепился одной рукой за утес и орал, и махал свободной рукой. Твил ее тоже увидел, и раскудахтался, и вспрыгнул на вершину утеса, а потом в воздух. Но машина, жужжа, скрылась в южном направлении.
Я вскарабкался на вершину утеса. Твил все еще возбужденно щебетал, подпрыгивал и зарывался клювом в песок. Я указал на юг, потом на себя, и он сказал: “Да-да-да”; но каким-то образом я все же понял, что он считает этот летающий предмет чем-то вроде моего родственника, может быть, даже родителем. Возможно, я недооценил его интеллект; сейчас я именно так и считаю.
Я ужасно расстроился, что не сумел просигнализировать. Вытащил спальный термомешок и залез в него, потому что ночной холод уже давал о себе знать. Твил сунул клюв в песок, подобрал ноги и руки и выглядел ну точно как вот этот голый куст. Наверное, он всю ночь так и просидел.
— Защитная мимикрия! — заликовал Лерой. — Вот видите! Это существо из пустыни!
— Утром, — продолжал Ярвис, — мы снова отправились в путь. Я устал и был расстроен тем, что Путц меня не заметил, а кудахтанье Твила и его прыжки действовали мне на нервы. Так что я просто молча шагал час за часом по этой однообразной пустыне.
Ближе к вечеру мы увидели на горизонте темную линию. Это был канал, я его пролетал в ракете. И это означало, что мы прошли только третью часть Ксантуса. Приятная мысль, да? И все-таки я шел, как наметил себе.
Мы медленно приближались к каналу. Я вспомнил, что по краям этого канала есть широкая полоса растительности и что именно там этот город — куча мусора, как вы его назвали.
Как я уже сказал, я порядком устал. Шел и мечтал о вкусном горячем ужине, а затем я стал думать о том, что после этой сумасшедшей планеты даже на Борнео будет приятно и уютно, а потом мои мысли перескочили в старый милый Нью-Йорк, а потом я вспомнил о знакомой девушке, которая там живет, — Фэнси Лонг. Знаете ее?
— Которая по телевизору выступает? — спросил Гаррисон. — Видел я ее. Приятная блондинка. Танцует и поет в программе “Ерба Мэйт”.
— Она самая, — сказал Ярвис. — Я ее хорошо знаю. Просто друзья, понимаете? Хотя она нас и провожала, когда мы улетали на “Аресе”. Ну, думал я о ней и чувствовал себя ужасно одиноко, и в это время мы подходили все ближе к линии кустарника.
И затем я сказал: “Какого черта?” — и вытаращил глаза. И она была там — Фэнси Лонг. Стоит себе как ни в чем не бывало под этими идиотскими деревьями, улыбается, рукой машет — ну точно как я ее видел в последний раз, когда мы улетали.
— Ну, теперь ясно, ты тоже рехнулся, — заметил капитан.
— Старик, я и сам так подумал! Я смотрел и смотрел, и ущипнул себя, и глаза закрыл, и снова посмотрел — и все время она там стояла, Фэнси Лонг, улыбается и рукой машет! Твил тоже что-то увидел. Он защебетал и закудахтал, но я его почти не слышал. Я двигался к ней по песку, настолько пораженный, что ни о чем себя даже не спрашивал.
Я был от нее уже футах в двадцати, когда Твил нагнал меня этим своим летающим прыжком. Он схватил меня за руку и пронзительно закричал: “Нет-нет-нет!”. Я пытался его стряхнуть — он легкий, как бамбук, но он вцепился в меня когтями и вопил. И в конце концов разум вроде бы ко мне вернулся, и я остановился футах в десяти от нее. Она стояла там ну совершенно наяву, ну как ты сейчас, Путц!
— Наяфу? — спросил инженер.
— Она улыбалась и махала, махала мне, и улыбалась, а я стоял там дурак дураком, как вот Лерой, а Твил пищал и кудахтал. Я знал, что этого не может быть, но она же была!
В конце концов, я позвал: “Фэнси! Фэнси Лонг!”. А она все улыбалась и махала мне совершенно наяву, как будто не осталась на Земле, в 37 миллионах миль отсюда. Твил вытащил свой стеклянный пистолет и прицелился в нее. Я схватил его за руку, но он пытался меня оттолкнуть. Он указал на нее и сказал: “Нет тышит! Нет тышит!”. И я понял, что он хочет сказать, что эта штука, которая Фэнси Лонг, не живая.
Голова у меня шла кругом! И все-таки мне было не по себе, когда он в нее целился. Я не знал почему, я стоял и смотрел, как он тщательно целится, но я стоял. Потом он сжал рукоятку своего оружия, появилось маленькое облачко пара, и Фэнси Лонг исчезла! Вместо нее там была та ужасная извивающаяся тварь вроде той, от которой я спас Твила!
Бредовое чудовище! У меня голова закружилась. Я стоял и смотрел, как оно умирает, а Твил щелкал и свистел. Наконец он дотронулся до моей руки, показал на эту корчившуюся тварь и сказал: “Ты один-один-два, он один-один-два”. После того как он повторил это раз восемь, десять, до меня дошло. А до вас?
— Oui! — закричал Лерой. — Moi, je le comprends! Он сказал — ты думать о что-то, эта зверь знает, и ты видишь! Un chien — голодная собака, она бы видеть кость с мясом! Или чуять — нет?
— Верно, — сказал Ярвис. — Эта бредовая тварь использует желания своих жертв и заманивает их в ловушку. Птица весной увидела бы себе пару, лиса на охоте увидела бы беззащитного кролика!
— Как это он делает? — спросил Лерой.
— Почем я знаю? Как на Земле змея завлекает себе в пасть птицу? И потом есть какие-то глубинные рыбы, они тоже завлекают жертву прямо в пасть. Господи! — Ярвис содрогнулся. — Вы понимаете, насколько это чудовище коварно? Мы уже предупреждены, но отныне мы не можем доверять собственным глазам. Вы можете увидеть меня, а я одного из вас — и это может оказаться такая вот черная пакость!
— Откуда твой приятель это знал? — резко спросил капитан.
— Твил? Сам не знаю. Может, он думал о том, что меня явно не могло заинтересовать, и, когда я побежал, он сообразил, что я увидел что-то другое, и все понял. Или, может быть, эта тварь может проецировать только одно изображение, а Твил увидел то, что видел я, или вообще ничего не видел. Я не мог его спросить. Но это только лишний раз доказывает, что он равен нам по разуму, а может быть, и выше нас.
— Он просто ненормальный, говорю я вам, — сказал Гаррисон. — Почему ты думаешь, что его интеллект не ниже, чем у человека?
— Я не мог усвоить ничего из его языка, а он из моего усвоил слов шесть-семь. А ты представляешь себе, какие сложные мысли он сумел выразить с помощью этих нескольких слов? Одной фразой он сумел мне объяснить, что передо мной смертельно опасный гипнотизер. Это как, по-вашему?
— Хм, — сказал капитан.
— Хмыкай, хмыкай! Ты бы сумел это сделать, зная только шесть слов по-английски? А смог бы ты пойти еще дальше, как Твил, и сообщить мне, что еще одно существо обладает разумом, настолько отличным от нашего, что взаимопонимание невозможно — еще менее возможно, чем между Твилом и мною?
— Да? Это еще что?
— Потом. Я хочу сказать, что Твил и его раса достойны нашей дружбы. Где-то на Марсе — и вы увидите, что я прав, — существуют цивилизация и культура, равные нашим, а может быть, и больше, чем равные. И между ними и нами возможна коммуникация, Твил это доказал. Может быть, понадобятся годы терпения, потому что их разум, который мы встретили, разумеется, если это был разум.
— Встретили? Кого еще встретили?
— Люди из этих грязевых городов на каналах. — Ярвис нахмурился, затем продолжал: — Я думал, что невозможно представить себе что-либо более странное, чем это чудище из пирамиды и бредовая тварь, но я ошибался. Эти существа еще более чужды нам, их еще меньше можно понять, найти с ними общий язык, чем с Твилом, с которым можно дружить, а если иметь терпение, то и обмениваться мыслями. Ну, — продолжал он, — мы оставили черное чудовище умирать у его норы и пошли вдоль канала. Там был этот зеленый ковер живой травы, которая расступалась перед нами, и когда мы дошли до берега, то увидели, что по дну течет желтая струйка воды. Город, который я заметил с ракеты, лежал справа в миле от нас, и мне было любопытно взглянуть на него.
Когда я его впервые увидел, мне показалось, что он заброшен, ну а если там кто-нибудь есть, мы с Твилом оба вооружены. Кстати, его стеклянный пистолет — интереснейшая штука. Я его разглядел после того случая с черным чудовищем. Он стреляет стеклянными шипами, наверное отравленными, и там их в обойме не меньше сотни. А вместо взрывчатки — пар. Просто пар!
— Пар? — повторил Путц. — А откуда?
— Из воды, разумеется. Через прозрачную рукоятку ее видно, и около пинты какой-то другой жидкости, желтоватой и густой. Когда Твил сжимал рукоятку, курка там не было, в барабан просачивалась капля воды и капля желтой жидкости, вода испарялась — п-ш-ш! — это несложно. Мы бы тоже могли создать оружие по такому принципу. Концентрированная серная кислота нагревает воду почти до кипения, и негашеная известь тоже, и натрий, и калий…
Конечно, его оружие не так далеко стреляет, как мое, но в этом разреженном воздухе оно действовало бы совсем неплохо и в нем большая обойма — как у ковбойского пистолета в вестерне. И он эффективный, по крайней мере для марсианских условий. Я его попробовал на одном чудном растении, и будь я проклят, если это растение не испепелилось. Разлетелось на мелкие куски. Поэтому я и думаю, что стеклянные шипы отравленные.
Ну, шли мы, шли к городу, и я стал размышлять о том, зачем строители города выкопали каналы. Я показал на город, потом на канал, и Твил сказал: “Нет-нет-нет!” — и указал на юг. Я это понял так, что каналы выкопала какая-то другая раса, может быть, соплеменники Твила. Я не знаю, может на планете есть еще одна разумная раса, а может, и десяток. Марс — очень странное местечко.
Мы вышли на дорогу и наткнулись вдруг на фантастических тварей. Представьте только себе — на четырех ногах топает бочка, а у этой бочки еще четыре не то руки, не то щупальца. Головы нет, зато туловище опоясано цепью глаз. Да еще эта бочка толкает перед собой тележку. Вслед за ней показалась вторая, точно такая же.
На нас они не обратили никакого внимания. Так что когда появилась третья, я просто встал перед ней, вытянув руки вперед, и сказал: “Мы друзья”. И что же, по-вашему, эта тварь сделала? Неожиданно проревела: “Мы тр-р-рузья”, — и толкнула тележку прямо на меня. Я еле успел отскочить. Через минуту показалась следующая тварь. Она не остановилась, а пробарабанила на ходу: “Мы тр-р-рузья”, — и понеслась дальше. Может быть, все эти существа общались между собой? Может, они часть какого-то общего организма? Не знаю, но думаю, что Твил знает.
Ну эти твари пронеслись мимо, и каждая нас приветствовала той же самой фразой. Это становилось забавно, я никогда не думал, что найду столько друзей на этом богом забытом сборище. В конце концов я обратился к Твилу и жестом выразил удивление, думаю, он понял, потому что сказал: “Один-один-два — да! Два-два-четыре — нет!”. Дошло?
— Ну конечно, — сказал Гаррисон. — Это марсианская колыбельная.
— Ну да! Ладно. Я уже немного привык к его способу выражаться, и я это понял так: “Один-один-два — да!” Существа разумны. “Два-два-четыре — нет!” Значит, их разум не такой, как у нас, что-то иное, и логика совершенно иная, не дважды два — четыре. Может быть, он хотел сказать, что у них мозг более примитивный, что они могут понимать только простые вещи — “Один-один-два — да!”, но более сложные вещи — “Два-два-четыре — нет!” Но из того, что мы увидели дальше, я думаю, верно первое предположение.
Через несколько минут эти твари стали возвращаться: сначала одна, потом вторая. Их повозки были полны камней, песка, кусков местных деревьев и прочей подобной ерунды. Они прогудели свое дружеское приветствие, которое было не таким уж и дружеским, и помчались дальше. Третья показалась мне той, с которой я пытался завязать знакомство, и я решил с ней еще поговорить. Я опять остановился у нее поперек дороги и стал ждать.
И вот она приблизилась, бубня свое “мы тр-р-рузья”, и остановилась. Я поглядел на нее. Четыре или пять глаз глядели на меня. Она снова пустила в ход свой пароль и толкнула было тележку, но я стоял твердо. И тогда это чертова тварь протянула одну из своих рук, и две клешни, похожие на пальцы ущипнули меня за нос!
— Ха-ха! — захохотал Гаррисон. — Должно быть, у этих штуковин есть чувство прекрасного!
— Смейся, смейся, — проворчал Ярвис. — А у меня и так уже на этом треклятом носу и шишка была, и ожог. Короче, я завопил: “Ой-ой ой!” — и отпрыгнул, а эта тварь умчалась. Но с этого момента они все приветствовали нас так: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” Странные существа!
Мы с Твилом шли по дороге до ближайшей кучи. Эти твари приходили и уходили и, не обращая на нас никакого внимания, таскали свой груз. Дорога уходила прямо в глубину по откосу, похожему на заброшенную шахту, и эти люди-бочонки сновали взад и вперед, приветствуя нас этой своей вечной фразой.
Я заглянул вниз. Там, где-то в глубине, был свет, и мне захотелось увидеть, что это такое. Это не было похоже ни на костер, ни на факел, как вы понимаете, а скорее какой-то искусственный свет, и я подумал, что, может быть, удастся что-нибудь разузнать о степени развития этих тварей. Ну и я стал спускаться вниз, а Твил за мной, хотя, однако, не обошлось без щелканья и кудахтанья.
Свет был странный. Он брызгал искрами и переливался, как наше северное сияние, но исходил из единственного черного стержня, укрепленного в стене коридора. Несомненно, это было электричество. Эти твари, следовательно, были достаточно цивилизованы.
Затем я увидел еще огонь, отражавшийся в чем-то блестящем, но, когда подошел поближе, оказалось, что это куча сверкающего песка. Я повернул к выходу, и черт меня побери, если он не исчез!
Наверное, в коридоре был поворот, или же я свернул в боковой ход. Короче, я пошел обратно в направлении, откуда, как мне казалось, я пришел, но увидел всего лишь еще один плохо освещенный коридор. Это был настоящий лабиринт! Вокруг не было ничего, кроме запутанных и пересекающихся переходов, местами освещенных, а порой мимо сновали эти твари, иногда с тачками, иногда без.
Ну, вначале я не очень-то обеспокоился. Мы с Твилом ведь совсем недалеко ушли от входа. Но с каждым шагом мы, казалось, уходили все глубже и глубже. Наконец я попробовал было пойти за одной из этих тварей с пустой тачкой, думая, что она выведет нас из этой чепуховины, но она слонялась совершенно бесцельно из одного перехода в другой. Когда она стала носиться вокруг столба наподобие челнока, я наконец потерял терпение, швырнул бак с водой на пол и уселся.
Твил был так же растерян, как и я. Я поднял палец, и он сказал: “Нет-нет-нет!” — как-то очень уж беспомощно, и от этих туземцев помощи нельзя было добиться никакой. Они не обращали на нас внимания, только заверяли нас, что они — друзья, ой-ой-ой!
Господи! Я и не знаю, сколько часов или сколько суток мы там бродили. Я два раза спал, потому что вконец измучился. Твилу сон вроде бы вообще был не нужен. Мы пытались идти только по тем коридорам, которые вели вверх, но они сначала шли вверх, а потом вниз. Температура в этом идиотском муравейнике была постоянная. Нельзя было отличить день от ночи, и, после того как я в первый раз уснул, я уже не знал, проспал я час или тринадцать часов, потому что по часам не мог определить, день это или ночь.
Мы видели очень много странного. Там были какие-то машины, они ездили по коридорам, но вроде бы ничего не делали — просто колеса крутятся. И несколько раз я видел двух этих бочкообразных тварей с маленькой, которая росла посередине, прикрепленная сразу к обеим.
— Партеногенез! — возликовал Лерой. — Партеногенез почкованием, как les tulipes!
— Пусть так, французик, — согласился Ярвис. — Эти штуки нас вовсе не замечали, если не считать, как я уже говорил, их приветствия: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” У них вроде бы нет никакой домашней жизни, слоняются себе со своими тележками и тащат всякую чепуху. И тут я обнаружил, что они с ней делали. Нам наконец немного повезло — мы нашли коридор, который довольно долго поднимался кверху. Я чувствовал, что мы, должно быть, уже близко к поверхности, и наконец проход вышел в пещеру с куполом первый раз. И — братцы! — я чуть не заплясал, когда увидел через трещину в крыше что-то похожее на дневной свет. В пещере было что-то… что-то вроде машины, такое громадное колесо, и оно медленно поворачивалось, и одна из тварей как раз бросала свой мусор под него. Колесо все это с треском размололо — песок, камни, растения, все в порошок, и он куда-то ссыпался. Пока мы смотрели, пришли другие и делали то же самое, и вроде бы больше ничего. Никакого ритма, никакой цели у этого всего, но для этой сумасшедшей планеты это очень типично. И было кое-что еще, во что и поверить трудно.
Одна из тварей, опустошив тележку, с шумом отодвинула ее в сторону и спокойно нырнула под колесо! Я смотрел, как ее размололо, ошарашенный настолько, что не мог издать и звука, а минуту спустя еще одна сделала то же самое! И у них был даже в этом какой-то порядок: тварь у которой тележки не было, брала освободившуюся.
Твил вроде бы не удивился. Я указал ему еще на одно самоубийство, а он только пожал плечами, совсем по-человечески, как будто хотел сказать: “Что же я могу с этим поделать?” Наверное, он кое-что знал об этих существах.
Затем я увидел кое-что еще. За колесом было что-то блестящее, вроде бы как на низком постаменте. Я подошел поближе. Это был маленький кристалл, размером с яйцо, и он испускал яркое сияние. Его свет обжигал мне руки и лицо, прямо как заряд статического электричества, и затем я заметил еще что-то странное. Помните, у меня на левой руке была бородавка? Глядите! — Ярвис вытянул руку. — Она высохла и отпала, только и всего! А мой бедный нос! Боль моментально исчезла, как по волшебству! У этой штуки свойства жестких рентгеновских лучей или гамма-лучей, только лучше. Она уничтожает больную ткань, а здоровую оставляет нетронутой.
Я подумал о том, какой это будет подарок матушке-Земле, как вдруг начался ужасный шум, мы побежали к другой стороне колеса и увидели, что перемалывается тележка. Наверно, какое-то самоубийство было слишком небрежным. И вдруг все эти твари зашумели и загудели вокруг нас, и шум был явно угрожающий. На нас надвигалась целая толпа. Мы отступили в проход, который, как мне показалось, был тот самый, через который мы вошли, а они с грохотом помчались за нами, с тележками и без тележек. Бешеные твари! Поднялся громкий хор: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” Это “ой-ой-ой” мне не понравилось. Звучало как-то угрожающе.
Твил вытащил свой стеклянный пистолет, я сбросил бак и достал свой. Мы отступали по коридору, а эти бочкообразные за ними — штук двадцать. Странная вещь — те, которые входили с полными тачками, проходили мимо нас, не обращая внимания.
Твил, должно быть, это заметил. Неожиданно он выхватил свой уголек-зажигалку и прикоснулся к лежащим на тележке стволам растений. Пфф! Всю тележку охватило пламя, а эта безумная тварь продолжала двигаться все с той же скоростью. Однако среди наших “тр-р-рузей” это вызвало некоторое смятение — и затем я заметил, что дым втягивается где-то сзади нас, и точно: там был выход!
Я схватил Твила, и мы помчались наружу, а за ними два десятка преследователей. Дневной свет был совершенно божественным, но я сразу заметил, что солнце садилось, и это было плохо, потому что марсианской ночью я не мог существовать без своего термомешка или, по крайней мере, без огня.
А дело становилось все хуже. Они загнали нас в угол между двумя кучами, и там мы и стояли. Я не стрелял, и Твил тоже, потому что ни к чему было дразнить этих тварей. Они остановились поблизости и начали галдеть насчет друзей и ой-ой-ой.
Затем стало еще хуже! Появился еще бочонок с тележкой, они все кинулись к ней и стали вытаскивать медные дротики около фута длиной, острые на вид — и вдруг один просвистел мимо моего уха — дзинь! И тут, хочешь не хочешь, пришлось стрелять.
Некоторое время мы справлялись хорошо. Мы выбирали тех, кто был рядом с тележкой, и нам удавалось свести количество дротиков до минимума. Но вдруг послышалось громовое “тр-р-рузья” и “ой-ой-ой”, и из дыры поползла их целая армия.
Братцы! Нам пришел конец. Это было ясно! И вдруг я понял, что для Твила это было не так. Он легко мог перепрыгнуть кучу, у которой мы стояли. Он оставался из-за меня! Ей-богу, если бы у меня было время, я бы прослезился. Мне Твил нравился с самого начала, но способен ли я был сделать то, что делал он… ну конечно, я спас его от первого бредового чудовища — но ведь и он меня тоже, правда? Я схватил его за руку и сказал: “Твил!” — и указал вверх, и он понял. И ответил: “Нет-нет-нет, Тик”, — и опять пустил в ход свой пистолет.
Что я мог поделать? Мне бы все равно пришел конец после захода солнца, но я не мог ему это объяснить. Я сказал: “Спасибо, Твил! Ты настоящий человек!” И подумал, что это не такой уж комплимент. Человек! Мало кто из людей способен на такое.
Ну и я продолжал стрелять из своего пистолета, а Твил из своего, а бочонки швырялись стрелами, и готовились до нас добраться, и бормотали, что они друзья. Я уже совсем отчаялся, как вдруг прямо с небес спустился ангел в образе Путца, и его двигатель размолол бочонки на мелкие части!
Ух! Я завопил и кинулся к ракете. Путц открыл дверь, и я ввалился внутрь, и смеялся, и плакал, и вопил. О Твиле я вспомнил только в следующий момент. Я оглянулся и увидел, что он перепрыгнул через кучу и исчез. Как я уговаривал Путца последовать за ним! Пока ракета поднялась, уже стемнело. Вы же знаете, как здесь темнеет — как будто повернули выключатель.
Мы поплыли над пустыней и пару раз снижались. Я орал “Твил!” не менее сотни раз. Мы не смогли его найти. Он путешествует как ветер. И ответом мне было — или мне только показалось? — слабое щелканье и кудахтанье откуда-то с юга. Он ушел, проклятье! А лучше бы… Лучше бы не уходил.
Четверо с “Ареса” молчали, даже насмешливый Гаррисон. Наконец маленький Лерой нарушил тишину.
— Я хотел бы смотреть, — пробормотал он.
— Да, — сказал Гаррисон. — И это лекарство от бородавок. Жаль, что тебе не удалось его раздобыть. Может, это и есть то самое средство от рака, которое уже полтора столетия не могут найти!
— Ах это, — мрачно пробормотал Ярвис. — Из-за этого все и началось! — Он вытащил из кармана сверкающий предмет. — Вот оно!
1934 

© Перевод Л.Черняховской, 1991.

Лестер Дель Рей
Крылья ночи

— Черт подери всех марсияшек! — Тонкие губы Толстяка Уэлша выплюнули эти слова со всей злобой, на какую способен оскорбленный представитель высшей расы. — Взяли такой отличный груз, лучшего иридия ни на одном астероиде не сыщешь, только-только дотянули до Луны — и, не угодно ли, опять инжектор барахлит. Ну, попадись мне еще разок этот марсияшка…
— Ага. — Тощий Лейн нашарил позади себя гаечный ключ с изогнутой рукояткой и, кряхтя и сгибаясь в три погибели, снова полез копаться в нутре машинного отделения. — Ага. Знаю. Сделаешь из него котлету. А может, ты сам виноват? Может, марсиане все-таки тоже люди? Лиро Бмакис тебе ясно сказал: чтобы полностью разобрать и проверить инжектор, нужно два дня. А ты что? Заехал ему в морду, облаял его дедов и прадедов и дал ровным счетом восемь часов на всю починку. А теперь хочешь, чтоб он при такой спешке представил тебе все в ажуре… Ладно, хватит, Дай-ка лучше отвертку.
К чему бросать слова на ветер? Сто раз он спорил с Уэлшем — и все без толку. Толстяк — отличный космонавт, но начисто лишен воображения, никак не позабудет бредятину вроде той, что люди, мол, для того и созданы, чтоб помыкать всеми иными племенами. А впрочем, если бы Толстяк его и понял, так ничего бы не выиграл. Лейн и высоким идеалам цену знает, что от них толку.
Он-то к окончанию университета получил лошадиную дозу этих самых идеалов да еще солидное наследство — хватило бы на троих — и вдохновенно ринулся в бой. Писал и печатал книги, произносил речи, беседовал с официальными лицами, вел переговоры в кулуарах, вступал в разные общества и сам их создавал и выслушал по своему адресу немало брани. А теперь он ради хлеба насущного перевозит грузы по трассе Земля — Марс на старой, изношенной ракете; на четверть ракета — его собственность. А тремя четвертями владеет Толстяк Уэлш, который возвысился до этого без помощи каких-либо идеалов, хотя начинал уборщиком в метро.
— Ну? — спросил Толстяк, когда Лейн вылез наружу.
— Ничего. Не могу я это исправить, слабовато разбираюсь в электронике. Что-то разладилось в реле прерывателя, по индикаторам не поймешь, где непорядок, а наобум искать опасно.
— Может, до Земли дотянем?
Тощий покачал головой.
— Навряд ли. Лучше сядем где-нибудь на Луне, если ты сумеешь дотащить нашу посудину. Тогда, может, и найдем поломку, прежде чем кончится воздух.
Толстяку тоже это приходило в голову. Пытаясь как-то уравновесить перебои в подаче горючего и кляня лунное притяжение — хоть и слабое, оно порядком мешало, — он повел ракету к намеченному месту: посреди небольшой равнины он высмотрел на редкость чистую и гладкую площадку, без каменных обломков и выбоин.
— Пора бы тут устроить аварийную станцию, — пробурчал он.
— Когда-то станция была, — сказал Лейн. — Но ведь на Луну никто не летает, и пассажирским кораблям тут садиться незачем, проще выпустить закрылки и сесть в земной атмосфере, чем тратить здесь горючее. А грузовики вроде нас не в счет. Странно, какая ровная и чистая эта площадка, мы в миле, не выше, и ни одной метеоритной царапинки не видно.
— Стало быть, нам повезло. Не хотел бы я шлепнуться в какой-нибудь кратеришко и сбить дюзу или пропороть обшивку. — Толстяк взглянул на высотомер и на указатель скорости спуска. — Мы здорово грохнемся. Если… эй, что за черт?
Тощий Лейн вскинул глаза на экран: в тот миг, как они готовы были удариться о поверхность, ровная площадка раскололась надвое, половинки плавно скользнули в стороны — и ракета стала медлительно опускаться в какой-то кратер; он быстро расширялся, дна не было видно; рев двигателей вдруг стал громче. А экраны верхнего обзора показали, что над головой опять сошлись две прозрачные пластины. Веря и не веря собственным глазам, Лейн уставился на указатель высоты.
— Опустились на сто шестьдесят миль и попались в ловушку! Гудя по шуму, тут есть воздух. Что за капкан, откуда он взялся? Бред какой-то!
— Сейчас не до того. Обратно не проскочить, пойдем вниз, а там разберемся. Черт, неизвестно еще, какая внизу площадка.
В таких вот случаях очень кстати, что Толстяк не страдает избытком воображения. Делает свое дело — опускается в исполинском кратере, будто на космодроме в Йорке, и занят только неравномерностью вспышек из-за барахлящего инжектора, а что ждет на дне, ему плевать. Тощий удивленно посмотрел на Толстяка, потом вновь уставился на экраны — может, удастся понять, кто и зачем построил этот капкан.
Лъин лениво поворошил кучку песка и истлевшего сланца, выудил крохотный красноватый камешек, с первого раза не замеченный, и медленно поднялся на ноги. Спасибо Великим, очень вовремя они послали ему осыпь: старые грядки столько раз перерыты, что уже совсем истощились. Чуткими ноздрями он втянул запах магния, немножко пахло железом, и серы тут сколько угодно, все очень, очень кстати. Правда, он-то надеялся найти медь — хоть щепотку. А без меди…
Он отогнал эту мысль, как отгонял уже тысячи раз, и подобрал грубо сработанную корзину, набитую камешками пополам с лишайником, которым заросла эта часть кратера. Одной рукой растер в пыль осколок выветрившегося камня заодно с клочком лишайника и все вместе отправил в рот. Благодарение Великим за эту осыпь! Приятно ощущать на языке душистый магний, и лишайник тоже вкусный, сочный, потому что почва вокруг неистощенная. Если бы еще хоть крупицу меди — больше и желать нечего.
Лъин печально вильнул гибким хвостом, крякнул и побрел назад, к себе в пещеру; мельком глянул вверх, на далекий свод. Там, наверху, за много миль, ослепительно сверкал луч света и, постепенно слабея и тускнея, слой за слоем пронизывал воздух. Значит, долгий лунный день близится к полудню, скоро солнце станет прямо над сторожевым шлюзом, и луч будет падать отвесно. Шлюз чересчур высоко, отсюда не увидишь, но Лъин знает: там, где покатые стены исполинской долины упираются в свод, есть перекрытое отверстие. Долгие тысячелетия вырождалось и вымирало племя Лъина, а свод все держится, хоть опорой ему служат только стены, образующие круг около пятидесяти миль в поперечнике, неколебимые, куда более прочные, чем сам кратер, — единственный и вечный памятник былому величию его народа.
Лъин об этом не задумывался, он просто знал: свод не создан природой, его построили в те времена, когда Луна теряла остатки разреженной атмосферы и племя напоследок вынуждено было искать прибежища в самом глубоком кратере, где кислород можно было удержать, чтобы не улетучивался. Лъин смутно ощущал протекшие с тех пор века и дивился прочности сводчатой кровли, над которой не властно время.
Некогда народ его был велик и могуч, тому свидетельство — исполинская долина под сводом. Но время не щадило его предков, оно состарило весь народ, как старило каждого в отдельности, отнимало у молодых силу и растило в них медленные, сосущие всходы безнадежности. Какой смысл прозябать здесь, взаперти, одинокой малочисленной колонией, не смея выйти на поверхность собственной планеты? Их становилось все меньше, они позабыли многое, что знали и умели прежде. Машины сломались, рассыпались в прах, и новыми их не заменили, племя вернулось к первобытному существованию, кормилось камнем, который выламывали из стен кратера, да выведенными уже здесь, внизу, лишайниками, что могли расти без солнечного света, усваивая энергию радиоактивного распада. И с каждым годом на грядках сажали все меньше потомства, но даже из этих немногих зерен прорастала лишь ничтожная доля, и от миллиона живущих остались тысячи, потом только сотни и под конец — горсточка хилых одиночек.
Лишь тогда они поняли, что надвигается гибель, но было уже поздно. Когда появился Лъин, в живых оставалось только трое старших, и остальные семена не дали ростков. Старших давно нет, уже многие годы Лъин в кратере один. Бесконечно тянется жизнь, вся она — только сон да поиски пищи, да еще мысли, вечно одни и те же, а тем временем его мертвый мир больше тысячи раз обращал свое лицо к свету и вновь погружался во тьму. Однообразие медленно убивало его народ, уже скоро оно доведет свое дело до конца. Но Лъина не тяготит такая жизнь, он привык и не замечает скуки.
Он брел неспешно, в лад медлительному течению мыслей, долина осталась позади, вот и дверь жилища, которое он выбрал для себя среди множества пещер, вырезанных в стенах кратера. Он постоял еще под рассеянным светом далекого солнца, пережевывая новую порцию камня пополам с лишайником, потом вошел к себе. В освещении он не нуждался еще в незапамятные времена, когда народ его был молод, камень стен насытили радиоактивностью, и глаза Лъина улавливали световые волны едва ли не любой длины. Через первую комнату мимо сплетенной из лишайников постели и кое-какой нехитрой утвари он прошел дальше в глубине помещалась детская, она же и мастерская, неразумная, но упрямая надежда влекла его в самый дальний угол.
И, как всегда, понапрасну. В ящике, полном плодородной почвы, рыхлой, мягкой, заботливо политой, ни намека на жизнь. Ни единый красноватый росток не проклюнулся, никакой надежды на будущее. Зерно не проросло, близок час, когда всякая жизнь на родной планете угаснет. С горечью Лъин отвернулся от детской грядки.
Недостает такой малости — и это так много! Съесть бы всего несколько сот молекул любой медной соли — и зерна, зреющие в нем, дали бы ростки, или прибавить те же молекулы к воде, когда поливаешь грядку, — и проросли бы уже посеянные семена, выросли бы новые крепкие мужчины или, может, женщины. Каждый из племени Лъина носил в себе и мужское, и женское начало, каждый мог и в одиночку дать зерно, из которого вырастут дети. И пока еще жив хоть один из племени, можно за год взрастить на заботливо ухоженной почве сотню молодых если б только добыть животворный гормон, содержащий в себе медь.
Но, как видно, не суждено Лъин склонился к тщательно сработанному перегонному аппарату из выточенных вручную каменных сосудов и гибких стержней, скрепленных и связанных в трубки, и оба его сердца тоскливо сжались. Сухой лишайник и липкая смола все еще питали собою медленный огонь, и медленно сочилась из последней трубки капля за каплей и падала в каменную чашу. Но и от этой жидкости не исходит ни намека на запах медной соли. Что ж, значит, не удалось. Все, что за многие годы дал перегонный аппарат, Лъин подмешивал к воде, поливая грядку, почва детской всегда влажная, но ей не хватало минерала жизни. Почти бесстрастно Лъин вложил вечные металлические свитки, хранящие мудрость его племени, обратно в футляры и принялся разбирать на части химическое отделение мастерской.
Остается еще один путь, он труднее, опаснее, но иного выхода нет. Старинные записи говорят, что где-то под самым сводом, где воздух уже слишком разрежен и дышать нечем, есть вкрапления меди. Значит, нужен шлем, баллоны со сжатым воздухом, и еще крючья и скобы, чтобы взбираться по разъеденной временем древней дороге наверх, по лестнице, где разрушена половина ступеней, и нужны инструменты, распознающие медь, и насос, чтобы наполнить баллоны. Потом придется подтащить множество баллонов к началу подъема, устроить склад и, поднимаясь наверх, постепенно поднимать их тоже, устраивать новые склады, пока цепь запасов не достигнет самого верха… и тогда, быть может, он найдет медь для возрождения.
Он старался не думать о том, сколько на все это понадобится времени и как мала надежда на успех. Нажал педаль — заработали маленькие мехи, в примитивной кузнице вспыхнули язычки голубого пламени; он достал металлические слитки — надо раскалить их, чтобы поддавались ковке. Вручную придать им ту форму, какой требуют старинные записи и чертежи, — задача почти немыслимая — и все же надо как-то справиться. Его народ не должен умереть!
Прошли долгие часы, а он все работал, и вдруг по пещере разнесся высокий пронзительный звук. В энергополе над створчатым шлюзом свода появился метеорит — и, видно, огромный! Такого, чтоб ожили защитные экраны, на памяти Лъина еще не бывало, и он думал, что механизм больше не действует, хоть и рассчитан был на века, ведь Солнце должно питать его своей энергией, пока не погаснет. В растерянности стоял он, глядя на дверь, и вот свистящий звук повторился.
Если сейчас же не нажать решетку вводного устройства, автоматически включатся отклоняющие силы, и метеорит упадет в стороне от свода. Лъин не успел об этом подумать, просто кинулся вперед и прижал пальцы к решетчатой панели. Потому-то он и поселился именно в этой пещере, некогда здесь помещалась стража, в далеком прошлом она впускала и выпускала немногочисленные ракеты-разведчики. Решетка на миг засветилась, значит, метеорит вошел в кратер, и Лъин опустил руку, чтобы створы шлюза сошлись вновь.
И направился к выходу, нетерпеливо ожидая падения метеорита. Быть может, Великие добры и наконец отозвались на его мольбы. Раз он не может найти медь у себя дома, они посылают ему дар извне — а вдруг это баснословное богатство? Быть может, метеорит так велик, что еле уместится в ладони? Но почему он все еще не упал? Цепенея от страха, Лъин тревожно всматривался в далекий свод — неужели он опоздал и защитные силы отбросили метеорит прочь?
Нет, вон блеснул огонек — но не так должен бы вспыхнуть такой большой метеорит, врезаясь в сопротивляющийся воздух! До слуха наконец донесся сверлящий, прерывистый вой — метеорит должен бы звучать совсем иначе. В недоумении Лъин всмотрелся еще пристальней — да, вот он, гость, не падает стремглав, а опускается неторопливо, и яркий свет не угасает позади, а обращен вниз. Но это значит… это может означать только одно — разумное управление. Ракета!!!
На миг у Лъина все смешалось в голове — уж не возвращаются ли предки из какого-то другого, неведомого убежища? Или сами Великие решили его посетить? Но, привыкший рассуждать здраво, он отверг эти нелепые догадки. Не могла такая машина прилететь из безжизненных лунных пустынь, а только со сказоч-ной планеты, что находится под его родным миром, либо с тех, которые обращаются вокруг Солнца по другим орбитам. Неужели там есть разумная жизнь?
Он мысленно перебирал в памяти записи, оставшиеся со времен, когда предки, пересекая космос, летали к соседним планетам — задолго до того, как было построено убежище в кратере. Основать там колонии не удалось, непомерно велика оказалась сила тяжести, но космонавты подробно осмотрели другие миры. На второй планете жили только чешуйчатые твари, скользящие в воде, да причудливые папоротники на редких клочках суши; на планете, вокруг которой обращается его родной мир, кишели исполинские звери, а сушу покрывали растения, глубоко уходящие корнями в почву. На этих двух не нашлось ни следа разума. Вот четвертую планету населяли существа более понятные, схожие с предшественниками его народа на долгом пути эволюции: жизнь не разделялась на животную и растительную, то и другое сочеталось в единстве. Шарообразные комочки живого вещества, движимые инстинктом, уже стягивались в стайки, но еще не могли общаться друг с другом. Да, из всех известных миров, вероятнее всего, именно там развился разум. Если же каким-то чудом ракета все-таки прилетела с третьего мира, надеяться не на что: слишком он кровожаден, это ясно из древних свитков, на каждом рисунке свирепые чудища, огромные, как горы, раздирают друг друга в клочья. Лъин услыхал, как опустился где-то поблизости корабль, и, полный страхов и надежд, направился к нему, туго свернув хвост за спиной.
Увидав у открытого люка двух пришельцев, он тотчас понял, что ошибся. Эти существа сложены примерно так же, как и он, хотя гораздо крупней и массивнее. Значит, с третьей планеты. Он помедлил, осторожно наблюдая: они озираются по сторонам и явно рады, что тут есть чем дышать. Потом одно что-то сказало другому. Новое потрясение!
Оно говорит внятно, интонации явно разумны, но сами звуки — бессмысленное лопотанье. И это — речь?! Должно быть, все же речь, хотя в словах ни малейшего смысла. Впрочем… как там, в старинных записях? Сла-Вольнодумец полагал, будто в древности У жителей Луны не было речи, они сами изобрели звуки и каждый наделили значением, и лишь после долгих веков привычка к звуковой речи преобразилась в инстинкт, с которым младенец рождался на свет; Вольнодумец даже подвергал сомнению ту истину, что сами Великие предусмотрели речь, осмысленные звуки как неизбежное дополнение к разуму. И вот… кажется, он был прав. Ощупью пробиваясь в тумане нежданного открытия, Лъин собрал свои мысли в направленный луч.
И опять потрясение. Умы пришельцев оказались почти непроницаемы, а когда он наконец нашел ключ и начал нащупывать их мысли, стало ясно, что они его мыслей читать не могут! И однако они разумны. Но тот, на котором он сосредоточился, наконец его заметил и порывисто ухватился за второго. Слова по-прежнему были корявые, нелепые, но общий смысл сказанного человек с Луны уловил:
— Толстяк, это что такое?!
Второй пришелец обернулся и уставился на подходящего к ним Лъина.
— Не поймешь. Какая-то сухопарая обезьяна в три фута ростом. По-твоему, она неопасная?
— Навряд ли. Может быть, даже разумная. Этот купол наверняка сработала не какая-нибудь горсточка переселенцев — сразу видно, постройка не человеческая. Эй! — обратился к лунному жителю пришелец, который мысленно называл себя Тощим, хотя с виду был большой и плотный. — Ты кто такой?
— Лъин, — ответил тот, подходя ближе, и ощутил в мыслях Тощего удивление и удовольствие. — Лъин. Я — Лъин.
— Пожалуй, ты прав, Тощий, — проворчал Толстяк. — Похоже, он тебя понимает. Любопытно, кто прилетел сюда и обучил его говорить по-людски?
Лъин немного путался, не сразу удавалось различить и запомнить значение каждого звука.
— Не понимает людски. Никто прилетал сюда. Вы…
Дальше слов не хватило, он шагнул поближе, показывая на голову Тощего и на свою. К его удивлению, Тощий понял.
— Видимо, он читает наши мысли. Это телепатия.
— Ишь ты! Марсияшки тоже толкуют, будто они таким манером друг друга понимают, а вот чтоб они у человека мысли прочитали, я ни разу не видал. Они толкуют, будто у нас мозги как-то не так открываются. Может, эта обезьяна, Рим этот, тебе все врет.
— Ну, вряд ли. Посмотри-ка на тестер, вон какая радиоактивность. Если бы здесь побывали люди и вернулись, об этом бы уже всюду кричали. Кстати, его зовут не Рим, больше похоже на Лин, а по-настоящему нам не выговорить. — Он послал мысль Лъину, и тот послушно повторил свое имя. — Видишь? У нас “л” — плавный звук, а у него взрывной. А согласный на конце он произносит как губной, хотя и похоже на наш зубной. В нашей речи таких звуков нет. Интересно, насколько он разумен.
Не успел Лъин составить подходящий ответ, как Тощий нырнул в люк корабля и через минуту вернулся с пакетиком под мышкой.
— Космический разговорник, — объяснил он Толстяку. — По таким сто лет назад обучали марсиан. — И обратился к Лъину: — тут собраны шестьсот самых ходовых слов нашего языка и расположены так, чтобы как можно легче их постепенно усвоить. Смотри на картинки, а я буду говорить и думать слова. Ну-ка, о-дин… два… понимаешь?
Толстяк Уэлш некоторое время смотрел и слушал, и отчасти потешался, но скоро ему это надоело.
— Ладно, Тощий, можешь еще понянчиться со своим туземцем, вдруг узнаешь что-нибудь полезное. А пока ты не принялся за ремонт, я пойду осмотрю стены, любопытно, что тут есть радиоактивного. Эх, жаль, на наших грузовиках передатчики никудышные, вызывай не вызывай — далеко не услышат.
И он побрел прочь, но Лъин и Тощий этого даже не заметили. Они поглощены были нелегкой задачей — найти средства общения; казалось бы, за считанные часы, при совсем разном жизненном опыте это неосуществимо. Но как ни странны были чужие звуки и сочетания слов, как ни причудливо соединялись они в значимые группы, в конце концов, это была всего лишь речь. А Лъин появился на свет, уже владея речью чрезвычайно сложной, но для него естественной, как дыхание. Усиленно кривя губы, он один за другим одолевал трудные звуки и неизгладимо утверждал в мозгу их значение.
Под конец Толстяк, идя на голоса, отыскал их в пещере Лъина, уселся и смотрел на них, точно взрослый на малыша, играющего с собакой. Не то чтобы Лъин вызывал у него недоброе чувство, но и человеком Толстяк его не считал: так, смышленое животное, вроде марсиан или дикарей с Венеры; ну а если Тощему угодно обращаться с ним как с равным, пускай покуда тешится.
Лъин смутно улавливал и эти мысли, и еще другие, более опасные; но его слишком захватило общение с живым разумом, ведь почти столетие он провел в полном одиночестве. А было кое-что и поважнее. Он подергивал хвостом, разводил руками и усердно одолевал земные звуки, Тощий, как мог, поспевал за ним.
Наконец землянин кивнул:
— Кажется, я понял. Все, кроме тебя, уже умерли, и тебе очень не по душе, что выхода никакого нет. Гм-м. Мне такое тоже бы не понравилось. И теперь ты думаешь, что эти твои Великие, а по-нашему, Бог, послали нас сюда поправить дело. А как поправить?
Лъин просиял, лицо его сморщилось и скривилось от удовольствия, и он не сразу понял, что Тощий неверно истолковал эту гримасу. Намерения у Тощего добрые. Если он поймет, в чем нужда, он, пожалуй, охотно даст меди, ведь из древних записей известно, что третья планета богаче всех минералами.
— Нужен Нра. Жизнь получается оттого, что из многих простых вещей делается одна непростая; воздух, что надо для питья, что надо для еды — это все у меня есть, и я живу. А чтобы начаться новой жизни, нужен Нра. Он — начало начал. Само зерно неживое, будет Нра — оно оживет. Только у меня нет слова.
С нетерпением он ждал, пока Тощий все это усвоит.
— Какой-то витамин или гормон, что ли? Вроде витамина В-6? Может, мы и могли бы его сделать, если…
Лъин кивнул. Да, конечно. Великие добры. На обоих сердцах у него потеплело от мысли о многих заботливо укрытых про запас зернах, которые можно прорастить, была бы только желанная медь. А теперь человек с Земли готов ему помочь. Еще немножко терпения — и все будет хорошо.
— Делать не надо! — весело пропищал он. — Простая штука. Зерно или я — мы можем сделать внутри себя. Но для этого нам нужен Нра. Смотри.
Он взял камешки из корзины, размял в горсти, старательно разжевал и знаками показал, что у него внутри камень изменяется. Толстяк Уэлш заинтересовался:
— А ну, обезьяна, съешь еще!
Лъин охотно повиновался. Как странно — значит, сами они едят только то, что приготовили для них другие живые существа.
— Ух, черт! Он лопает камни… самые настоящие камни! Слушай, Тощий, у него что же, зоб, как у птицы?
— Он их переваривает. Почитай-ка о прамарсианах, они были наполовину животные, наполовину растения, и у него, очевидно, обмен веществ идет так же. Вот что, Лин, как я понимаю, тебе нужен какой-то химический элемент. Натрий, кальций, хлор? Нет, этого всего здесь, должно быть, хватает. Может, йод? Гм-м.
Он перечислил десятка два элементов, которые, по его соображениям, могли как-то содействовать жизни, но меди среди них не оказалось, и в мысли лунного жителя понемногу закрадывался страх. Неужели этот странный барьер, мешающий им понимать друг друга, все погубит?!
Где же выход? И вдруг он вздохнул с облегчением. Ну конечно, общего слова нет, но структура химического элемента всюду одна и та же. Он торопливо перелистал разговорник, нашел чистую страницу и взял у землянина карандаш. Толстяк и Тощий смотрели во все глаза, а Лъин тщательно, начиная от центра, частицу за частицей, вычертил строение атома меди, открытое великими физиками его народа.
И они ничего не поняли! Тощий покачал головой и вернул листок.
— Насколько я догадываюсь, приятель, это схема какого-то атома… но тогда нам, на Земле, еще учиться и учиться! — Он даже присвистнул.
Толстяк скривил губы:
— Если это атом, так я сапог всмятку. Пошли, Тощий, уже время спать, а ты полдня валял дурака. И потом, надо помозговать насчет этой самой радиации. Мы бы тут с тобой спеклись в полчаса, спасибо, надели походные нейтрализаторы… а обезьяне это, видно, только на пользу. И у меня есть одна идея.
Тощий вышел из мрачного раздумья и посмотрел на часы.
— Ах, черт! Послушай, Лин, ты не падай духом, завтра мы это еще обсудим. А сейчас Толстяк прав, нам с ним пора спать. До скорого, приятель!
Лъин кивнул, на время прощаясь с ними на родном языке, и тяжело опустился на жесткое ложе. За дверью Толстяк с жаром начал развивать некий план — как с помощью Лъина добывать радиоактивные вещества; послышался протестующий голос Тощего. Но Лъину было не до того. Атом меди он, конечно, изобразил правильно, однако наука землян делает еще только первые шаги, они слишком мало знают о строении атома, им не разобраться в его чертежах.
Писать химические формулы? Реакции, которые исключат один за другим все элементы, кроме меди? Будь они химиками, они, может, и поняли бы, но даже Тощий знает слишком мало. И все же какой-то выход должен быть, разве что на Земле вовсе нет меди. Уж наверное, Великие, которых земляне называют Богом, не отозвались бы на мольбы многих поколений злой насмешкой. Выход есть — и, пока пришельцы спят, Лъин его найдет, хотя бы в поисках ключа пришлось перерыть все древние свитки.
Несколько часов спустя, вновь полный надежд, он устало брел по долине к земному кораблю. Найденное решение оказалось простым. Все элементы объединяются по семействам и классам. Тощий упоминал о натрии — даже по самым примитивным таблицам, какими, несомненно, пользуются на Земле, можно установить, что натрий и медь относятся к одному семейству. А главное, по простейшей теории, наверняка доступной народу, уже строящему космические ракеты, атомный номер меди — двадцать девять.
Оба люка были открыты, Лъин проскользнул внутрь, безошибочно определяя направление по колеблющимся, смутным мыслям спящих людей. Дошел до них — и остановился в сомнении. Он ведь не знает их обычаев, но уже убедился: то, что для его народа было истиной, далеко не всегда правильно для землян. Вдруг им не понравится, если он их разбудит? В нем боролись учтивость и нетерпение; наконец он присел на корточки на металлическом полу, крепко сжимая древний свиток и принюхиваясь к окружающим металлам. Меди здесь не было, но он и не надеялся так просто найти столь редкий элемент; впрочем, тут были и такие, которых он совсем не мог определить, — должно быть, из тяжелых, какие на Луне почти не существуют.
Толстяк что-то пробурчал, замахал руками, зевнул и сел, еще толком не проснувшись. Его мысли полны были кем-то с Земли, в ком присутствовало женское начало (которого, как уже заметил Лъин, оба гостя были лишены), и еще тем, что станет делать он, Толстяк, “когда разбогатеет”. Лъин живо заинтересовался изображениями этой мысли, но потом спохватился: тут явно секреты, не следует в них проникать без спроса. Он отвел свой ум, и тогда-то землянин его заметил.
Спросонья Толстяк Уэлш всегда бывал не в духе. Он вскочил, зашарил вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого.
— Ах ты, подлая обезьяна! — взревел он. — Чего шныряешь? Вздумал нас прирезать?
Лъин взвизгнул и увернулся от удара, который расплющил бы его в лепешку; непонятно, в чем он провинился, но безопаснее уйти. Физический страх был ему незнаком, слишком много поколений жило и умерло, не нуждаясь в этом чувстве. Но его ошеломило открытие, что пришельцы способны убить мыслящее существо. Неужели на Земле жизнь ничего не стоит?
— Эй, брось! Прекрати! — Шум разбудил Тощего; Лъин мельком оглянулся: Тощий сзади схватил Толстяка и не давал шевельнуть рукой. — Полегче, слышишь! Что у вас тут?
Но Толстяк уже окончательно проснулся и остывал. Выпустил из рук металлический брус, криво усмехнулся.
— Сам не знаю. Может, он ничего худого и не задумал, только я проснулся — вижу, он сидит, пялит на меня глаза, а в руках железка, ну, мне и показалось — он хочет перерезать мне глотку или вроде того. Я уже очухался. Поди сюда, обезьяна, не бойся.
Тощий выпустил его и кивнул Лъину:
— Да-да, приятель, не уходи. У Толстяка свои заскоки насчет людей и не людей, но в общем-то он добрый. Будь хорошей собачкой, и он не станет пинать тебя ногами, даже за ухом почешет.
— Чушь! — Толстяк ухмылялся, добродушие вернулось к нему. Он понимал, что Тощий острит, но не обижался. Марсияшки, обезьяны… ясно, они не люди, с ними и разговор другой, ничего плохого тут нет. — Что ты притащил, обезьяна? Опять картинки, в которых никакого смысла нету?
Лъин кивнул, подражая их жесту, означающему согласие, и протянул свиток Тощему. Толстяк держится уже не враждебно, однако неясно, чего от него ждать, а Тощему, видимо, интересно.
— Надеюсь, в картинках много смысла. Вот Нра — двадцать девятый, под натрием.
— Периодическая таблица, — сказал Тощий Толстяку. — По крайней мере похоже. Дай-ка мне справочник Гм-м. Под натрием, номер двадцать девять. Натрий, калий, медь. Двадцать девятый, все правильно. Это оно и есть, Лин?
Глаза Лъина сверкали торжеством. Благодарение Великим!
— Да, это медь. Может быть, у вас найдется? Хотя бы один грамм?
— Пожалуйста, хоть тысячу граммов. По твоим понятиям, у нас ее до отвала. Бери сколько угодно.
И тут вмешался Толстяк.
— Ясно, обезьяна, у нас есть медь, если это ты по ней хныкал. А чем заплатишь?
— Заплатишь?
— Ясно. Что дашь в обмен? Мы помогаем тебе, а ты нам — справедливо?
Лъину это не приходило в голову, но как будто справедливо. Только что же он может им дать? И тут он понял, что у землянина на уме. За медь ему, Лъину, придется работать: выкапывать и очищать радиоактивные вещества, с таким трудом созданные в пору, когда строилось убежище; вещества, дающие тепло и свет, нарочно преобразованные так, чтобы утолять все нужды племени, которому предстояло жить в кратере. А потом работать придется его сыновьям и сыновьям сыновей, добывать руду, выбиваться из сил ради Земли, и за это им будут платить медью — в обрез, только-только чтобы Земле хватало рудокопов. Мозг Толстяка снова захлестнули мечты о том земном создании. И ради этого он готов обречь целый народ прозябать без гордости, без надежд, без свершений. Непостижимо! На Земле так много людей — для чего им обращать Лъина в раба?
И рабство — это еще не все. В конце концов Земля пресытится радиоактивными материалами, либо, как ни велики запасы, они иссякнут — и нечем будет поддерживать жизнь, так или иначе — впереди гибель. Лъин содрогнулся: слишком страшный навязывают выбор.
Тощий опустил руку ему на плечо.
— Толстяк немного путает, Лин. Верно, Толстяк?
Пальцы Тощего сжимали что-то… “Оружие”, — смутно понял Лъин. Второй землянин поежился, но усмешка не сходила с его лица.
— Дурень ты, Тощий. Чокнутый. Может, ты и веришь в эту дребедень — что все люди и не люди равны, но не убьешь же ты меня из-за этого. А я человек старых взглядов, я свою медь задаром не отдам.
Тощий вдруг тоже усмехнулся и спрятал оружие.
— Ну и не отдавай. Лин получит мою долю. Меди у нас вдосталь, без некоторых вещей мы вполне обойдемся. И не забывай — четверть всего, что есть на корабле, моя.
На это в мыслях Толстяка не нашлось ответа. Он подумал немного и пожал плечами. Тощий прав: своему паю он хозяин. Ну и пусть…
— Ладно, воля твоя. Я тебе помогу раскопать, что у нас есть подходящего. Может, взять ту проволоку, знаешь, в ларе в машинном отделении?
Лъин молча смотрел, как они отперли небольшой ящик и стали там рыться; половина его ума изучала механизмы и управление, вторая половина ликовала: медь! И не какая-то горсточка, а столько, сколько он в силах унести! Чистая медь, которую так легко превратить в съедобный купорос при помощи кислот — он еще раньше их приготовил, когда пытался добыть медь здесь, у себя. Через год кратер вновь будет полон жизни. Он оставит триста, а может быть, и четыреста сыновей, и у них будут еще и еще потомки!
Одна деталь схемы сцепления, которую он изучал, заставила Лъина перенести центр тяжести на половину ума, занятую окружающими механизмами; он потянул Тощего за штанину.
— Это… вот это… не годится, да?
— А? Да, тут что-то разладилось. Потому нас к тебе и занесло, друг. А что?
— Тогда без радиоактивных. Я могу платить. Я исправлю. — На миг его взяло сомнение. — Это ведь тоже значит платить, да?
Толстяк вытащил из ящика большой моток чудесной, душистой проволоки, утер пот со лба и кивнул.
— Верно, это была бы плата, только ты эти штуки не тронь. Они и так ни к черту не годятся, и, может, Тощий даже не сумеет исправить.
— Я могу исправить.
— Ну да. Ты в каких академиях обучался электронике? В этом мотке двести футов, стало быть, на его долю пятьдесят. Ты что же, Тощий, свою всю ему отдашь?
— Да, пожалуй. — Тощий почти не следил за тем, как Толстяк отмерял и резал проволоку, с сомнением смотрел он на Лъина. — Слушай, Лин, а ты в таких вещах разбираешься? Ионный двигатель — штука не простая, в схеме питания черт ногу сломит. С чего ты взял, что сумеешь починить инжектор? Разве у вашего народа были такие корабли и ты изучал чертежи?
Мучительно подыскивая слова, Лъин попытался объяснить. Нет, у его народа ничего похожего не было, атомные устройства работали по-другому, ведь на Луне урана почти нет, и энергию атома использовали непосредственно. Но принципы ему ясны уже из того, что он видит со стороны: он прямо в голове чувствует, как что должно работать.
— Я чувствую. Когда я только-только вырос, я уже мог это исправить. Записи и чертежи я все прочел, но главное не что я изучал, а как я думаю. Триста миллионов лет мой народ все это изучал, а теперь я просто чувствую.
— Триста миллионов лет! Когда ты сказал, что прямо сроду умеешь и говорить, и читать, я понял. Это ваше племя очень старое, но чтоб так… У нас тогда еще динозавры бегали!
— Да, мои предки видели таких зверей на вашей планете, — серьезно подтвердил Лъин. — Так я буду чинить?
Тощий растерянно мотнул головой и молча передал Лъину инструменты.
— Слышишь, Толстяк? Триста миллионов лет, и почти все это время они были далеко впереди нас теперешних. Ты только подумай! Мы были еще так, букашки, кормились динозавровыми яйцами, а эти уже летали с планеты на планету! Подолгу, наверно, нигде не оставались: сила тяжести для них вшестеро выше нормальной. А своя планета маленькая, воздух не удержала, пришлось зарыться в яму… вот и остался от них от всех один Лин!
— И поэтому он механик?
— У него инстинкт. Знаешь, какие инстинкты за такой срок развились у животных и у насекомых? У него чутье на механизмы — может, он и не знает, что это за машина, но чует, как она должна работать. Да еще прикинь, сколько он мне научных записей показывал и сколько всего, наверно, перечитал… я думаю, нет на свете такой машины, с которой он бы не сладил.
Толстяк решил, что спорить нет смысла. Либо эта обезьяна все исправит, либо им отсюда не выбраться. Лъин взял кусачки, отключил все контакты пульта управления и теперь обстоятельно, деталь за деталью, разбирал его. С необычайной ловкостью расцеплял провода, извлекал электронные лампы, разъединял трансформаторы.
Лъину ничего не стоило в этом разобраться. Земляне получают энергию из атомного топлива — используют определенные свойства ионизированного вещества, регулируют скорость ионизации, а затем реактивная струя через дюзы с большой скоростью выбрасывается наружу. Простейшая задача по электронике — управляемая реакция.
Маленькими проворными руками он, виток за витком, свернул проволоку в спираль, свернул вторую, между ними поместил электронную лампу. Вокруг этого узла появились еще спирали и лампы, затем длинная трубка — фидер, Лъин соединил ее с трубопроводом, подающим смесь для ионизации, укрепил шину. Инжекторы оказались излишне сложны, но их он трогать не стал, годятся и так. На все вместе не ушло и пятнадцати минут.
— Будет работать. Только в первый раз включайте осторожно. Теперь это работает на всю мощность, не так мало, как раньше.
Тощий осмотрел сделанное.
— И это все? У тебя же осталась куча свободных деталей — куда их?
— Это было совсем ненужное. Очень плохое. Теперь хорошо.
И Лъин старательно объяснил Тощему, как будет работать новая конструкция. Прежнюю мог объяснить только опытный специалист, отлично владеющий сложной терминологией. Но то, что вышло сейчас из рук Лъина, было плодом знания, оставившего далеко позади неуклюжие сложности первых робких попыток. Если что-то надо сделать, это делается как можно проще. Теперь Тощий только диву давался — почему люди так не сделали с самого начала?! И как ему было не удивляться, когда все вдруг оказалось просто и ясно… Он кивнул.
— Отлично. Вот это да, Толстяк! Коэффициент полезного действия примерно 99,99 процента, а раньше у нас было не больше двадцати. Ты молодчина, Лин!
Толстяк ничего не понимал в электронике, но объяснения Лъина прозвучали убедительно, говорить больше не о чем. И он направился к рубке.
— Ладно, значит, отбываем. До скорого, обезьяна.
Тощий подобрал медную проволоку, подал Лъину и проводил его к люку. Лунный житель вышел из корабля, поднял голову к закрывающемуся люку и старательно улыбнулся на земной манер.
— Я открою створы и выпущу вас. И я вам заплатил, и все справедливо, так? Тогда — до скорого, Тощий. Да полюбят тебя Великие за то, что ты вернул мне мой народ.
— Прощай, — отозвался Тощий и помахал рукой. — Может, мы еще когда-нибудь тебя навестим, посмотрим, как ты тут процветаешь.
Люк закрылся.
И вот Лъин снова у себя в пещере, нежно гладит медную проволоку и ждет грома ракетных двигателей; ему и радостно, и тревожно. Медь — это счастье, но мысли, которые он прочел у Толстяка, сильно его смущают. Что ж, меди хватит для многих поколений, а что будет дальше с его народом — это во власти Великих.
Он вышел за дверь и смотрел, как уносится вверх теперь уже немигающий, уверенный огонек, унося с собою судьбу его племени. Если эти двое расскажут на Земле о радиоактивных камнях, впереди рабство и гибель. Если промолчат, быть может, его племя возродится к прежнему величию и вновь отправится на другие планеты; когда-то, еще в пору своего расцвета, лунный народ от этих попыток отказался, но ведь теперь на других мирах его встретят не дикие джунгли, а жизнь и разум. Быть может, когда-нибудь, владея древним знанием и покупая на других планетах вещества, которых нет на Луне, потомки даже найдут способ вернуть родному миру былое великолепие — не об этом ли мечтали предки, пока ими не овладела безнадежность и не простерлись над его народом крылья ночи…
Лъин смотрел вверх; ракета поднималась над ним по спирали, то заслоняя, то вновь открывая просвет в вышине, равномерная смена тени и света — будто мерные взмахи крыльев в незапамятной дали времен, когда воздух над Луной был еще полон летучих существ. Наконец черные крылья достигли свода, Лъин открыл шлюз, они скользнули наружу — и стало совсем светло… быть может, это предзнаменование? Но как знать, доброе или дурное?
Он понес медную проволоку в детскую.
А на корабле Тощий Лейн смеющимися глазами следил за Толстяком Уэлшем — тому явно было не по себе, он пытался собраться с мыслями.
— Ну? — сказал Тощий. — Каков наш приятель? Пожалуй, не хуже людей, а?
— Угу. Пускай даже лучше. Я на все согласен. Он не хуже меня… а может, и получше. Хватит с тебя?
— Нет. — Тощий ковал железо, пока горячо. — Как насчет радиоактивных материалов?
Толстяк подбавил двигателям мощности и ахнул: ракета рванулась вперед с небывалой силой, его вдавило в кресло. Он осторожно перевел дух, немного посидел, глядя в одну точку. Наконец пожал плечами и обернулся к Тощему.
— Ладно, твоя взяла. Обезьяну никто не тронет, я буду держать язык за зубами. Теперь ты доволен?
— Ага.
Тощий Лейн был не просто доволен. Он тоже в случившемся видел предзнаменование, и значит, идеалы не такая уж глупость. Быть может, когда-нибудь черные крылья предрассудков и чванливого презрения ко всем иным племенам и расам навсегда перестанут заслонять небо людям, как перестали застилать глаза Толстяку. Вероятно, ему, Лейну, до этого не дожить, но в конце концов так будет. И править миром станет не одна какая-либо раса, но разум.
— Да, Толстяк, я очень доволен. И не горюй, ты не так уж много потерял. На этой Линовой схеме сцепления мы с тобой разбогатеем; я уже придумал, новый способ пригодится по крайней мере для десяти разных механизмов. Что ты станешь делать со своей долей?
Толстяк расплылся в улыбке.
— Начну валять дурака. Помогу тебе снова-здорово взяться за твою пропаганду, будем вместе летать по свету и целоваться с марсияшками да с обезьянами. Любопытно, про что сейчас думает наша обезьянка.
А Лъин в эти минуты ни о чем не думал: он уже решил для себя загадку противоречивых сил, действующих в уме Толстяка, и знал, какое тот примет решение. Теперь он готовил медный купорос и уже провидел рассвет, идущий на смену ночи. Рассвет всегда прекрасен, а этот — просто чудо!
1942 

© Перевод Н.Галь, 1969.

Мюррей Лейнстер
Первый контакт

I

Томми Дорт вошел в капитанскую рубку с парой стереофотографий и доложил:
— Сэр, моя работа закончена. Это последние снимки. Больше фотографировать невозможно.
Он вручил фотографии и с профессиональным любопытством оглядел экраны, которые показывали все, что творилось в космосе за бортом корабля. Приглушенная темно-красная подсветка выхватывала из темноты ручки и приборы, нужные дежурному рулевому для управления космическим кораблем “Лланвабон”. Рядом с мягким креслом был пристроен небольшой прибор, составленный из расположенных под разными углами зеркал, — что-то вроде зеркала заднего вида на автомобиле двадцатого века. Прибор давал возможность видеть все экраны, не поворачивая головы. А на громадном экране перед креслом очень четко вырисовывалась вся картина космоса по курсу корабля.
“Лланвабон” был далеко от родных краев. Экраны, которые показывали любую звезду видимой величины и могли по желанию увеличить ее изображение, были усеяны звездами самой разной яркости. Невероятно разнообразная раскраска звезд говорила о составе атмосферы каждой из них. Но здесь все было незнакомо. Узнавались только два созвездия, видимые с Земли, да и те были какие-то искаженные, как бы смятые. Млечный Путь, казалось немного сдвинулся. Но даже эти странности были мелочью по сравнению с видом на переднем экране.
Впереди была громадная, громаднейшая туманность. Светящаяся дымка. Она казалась неподвижной. Потребовалось много времени, чтобы приблизиться к ней и разглядеть ее на экране, хотя корабельный спидометр показывал невероятную скорость. Эта дымка была Крабовидной туманностью. Длиной в шесть световых лет и шириной в три с половиной, она имела далеко выдававшиеся отростки; они-то, если рассматривать созвездие в телескопы с Земли, и придавали ей сходство с тем существом, от которого она получила свое название. Это было облако газа, бесконечно разреженного, занимавшего пространство, равное половине пути от нашего Солнца до ближайшего другого. В глубине тумана горели две звезды; двойная звезда; одна из составляющих частей была знакомого желтого цвета, похожего на цвет земного солнца, другая казалась сверхъестественно белой.
Томми Дорт задумчиво произнес:
— Мы продолжаем углубляться в туманность, сэр?
Капитан изучил две последние фотографии, сделанные Томми и отложил их в сторону. Теперь он с беспокойством вглядывался в передний экран. Началось экстренное торможение. Корабль был всего в половине светового года от созвездия. До сих пор курс корабля зависел от работы Томми, но теперь эта работа была закончена. Пока исследовательский корабль находился в туманности, делать ему было нечего.
Томми был не из тех, кто умеет сидеть сложа руки. Он только что завершил совершенно уникальное исследование — движение созвездия за период в четыре тысячи лет было запечатлено на фотографиях. И все снимки Томми сделал сам, дублируя их, меняя экспозицию, чтобы исключить какую бы то ни было ошибку. Это было достижение, которое само по себе стоило длительного полета от Земли. Но, кроме того, Томми также запечатлел четырехтысячелетнюю историю двойной звезды, и в эти четыре тысячи лет был прослежен путь превращения звезды в белого карлика.
Это совсем не значило, что Томми Дорту было четыре тысячи лет от роду. На самом деле ему не было и тридцати. Но Крабовидная туманность находится в четырех тысячах световых лет от Земли, и картина, которую Томми запечатлел на последних двух снимках, достигнет Земли лишь в шестом тысячелетии нашей эры. По пути сюда со скоростью, в невероятное число раз превышающей скорость света, Томми Дорт перехватывал своей фотоаппаратурой свет, покинувший созвездие, начиная с сорока веков тому назад и кончая какими-то шестью месяцами…

*** 

“Лланвабон” совсем замедлил ход. Он еле двигался. Невероятно яркое свечение наползло на экраны. Оно скрыло из виду половину вселенной. Впереди была сияющая дымка, позади — пустота, усеянная звездами. Дымка уже скрыла три четверти звезд. Только самые яркие тускло светились сквозь ее кромку, но их было совсем немного. “Лланвабон” углубился в туманность и, казалось, полз по черному туннелю среди стен сияющего тумана.
Именно это корабль и делал. Уже снимки, сделанные с самого дальнего расстояния, рассказали о структуре туманности. Она не была аморфной. Она имела форму. Чем ближе подходил к ней “Лланвабон”, тем отчетливее проявлялась ее структура, и Томми Дорту пришлось доказывать, что для получения хороших фотографий надо приближаться к туманности по кривой. Поэтому корабль шел по широкой логарифмической дуге, и Томми получил возможность делать снимки под все время меняющимися углами и получать стереопары, показывавшие туманность объемно. На них были видны все вздутия и впадины, все очень сложное очертание туманности. Местами углубления напоминали извилины, бороздящие человеческий мозг. В одно из таких углублений и скользнул теперь космический корабль. Их назвали “впадинами”, по аналогии с расселинами в океанском дне. Они оказались весьма кстати.
Капитан расслабился. В наши дни одна из обязанностей капитана — предвидеть трудности и заранее находить выход из них. Капитан “Лланвабона” был человек очень осторожный. Лишь убедившись, что ни один прибор не регистрирует чего-либо необычного, он позволил себе откинуться на спинку кресла.
— Вряд ли возможно, — медленно проговорил он, — что эти впадины наполнены несветящимся газом. Они пусты. Поэтому в них мы можем идти на сверхскорости.
От границ туманности до двойной звезды в ее центре было полтора световых года. В этом и заключалась проблема. Туманность — газ. Настолько разреженный, что хвост кометы в сравнении с ним был бы густым. Но корабль ходил на сверхсветовой скорости, и для него опасен был даже не совсем чистый вакуум. Он мог двигаться так только в той абсолютной пустоте, какая существует между звездами. Но “Лланвабон” не продвинулся бы далеко в этой дымке, так как пришлось бы ограничиться скоростью, допустимой для не совсем чистого вакуума.
Свечение, казалось, замкнулось позади космического корабля, который шел все медленнее и медленнее. Как только скорость стала меньше световой, сразу появилось ощущение, будто что-то гудит, — так бывало всегда, когда сбрасывали сверхсветовую скорость.
И почти в то же мгновенье раздались звонки, по всему кораблю пронесся скрипучий рев. Томми был почти оглушен сигналом тревоги, раздававшимся в рубке, пока рулевой не выключил звонка. Но повсюду на корабле слышались звонки, затихавшие по мере того, как одна за другой автоматически захлопывались двери.
Томми Дорт смотрел на капитана. У того сжались кулаки. Он стоял и глядел через плечо рулевого. На одном из осциллографов заметались кривые. Другие приборы стали показывать то же самое. На носовом экране в светлом тумане появилось пятно, которое стало ярче, когда на нем сфокусировалось автоматическое сканирующее устройство. В этом направлении находился предмет, возможность столкновения с которым вызвала сигнал тревоги. Но радиолокатор вел себя странно… По его показаниям милях в восьмидесяти тысячах находился какой-то твердый предмет… небольшой предмет. Но обнаружился и другой предмет, на расстоянии от предельной дальности работы прибора и до нуля, и определить точно его размеры, а также направление его движения — удаляется он или приближается — было невозможно.
— Настроиться поточнее, — приказал капитан.
Яркое пятно на экране перекатилось к краю, стерев второе непонятное изображение, которое было позади него. Сканирующее устройство стало работать четче. Но это ничего не изменило. Совершенно ничего. Радиолокатор по-прежнему показывал, что какое-то громадное и невидимое тело бешено рвется в направлении “Лланвабона” на скорости, которая неизбежно приведет к столкновению. Потом оно вдруг с той же скоростью понеслось в обратном направлении.
Экран работал на максимальной мощности. И по-прежнему на нем ничего не было. Капитан стиснул зубы. Томми Дорт нерешительно сказал:
— Знаете, сэр, что-то вроде этого я видел однажды на лайнере Земля–Марс, когда мы попали в поле действия локатора другого корабля. Луч их локатора был той же частоты, что и луч нашего, и всякий раз, когда они встречались, прибор показывал что-то громадное, массивное.
— Именно, — сердито сказал капитан, — именно это и происходит сейчас. На нас направлено что-то вроде луча локатора. Мы ловим этот луч и эхо собственного луча. Но другой корабль невидим! Кто это там, на невидимом корабле, с радиолокатором? Разумеется, не люди!
Он нажал кнопку переговорного устройства на своем рукаве и скомандовал:
— Боевая тревога! Оружие к бою! Готовность номер один во — всех отсеках!
Он сжимал и разжимал кулаки. На экране по-прежнему не было ничего, кроме бесформенного пятна.
— Не люди? — Томми Дорт резко выпрямился. — Вы хотите сказать…
— Сколько солнечных систем в нашей Галактике? — сердито спросил капитан. — Сколько планет, годных для жизни? И сколько видов жизни может там быть? Если этот корабль не с Земли… а он не с Земли… значит, его команда состоит не из людей. А все нечеловеческое, но достигшее в развитии своей цивилизации способности совершать путешествия в дальний космос, что-нибудь да значит!
У капитана дрожали руки. Он не говорил бы столь откровенно с членом собственной команды, но Томми Дорт был из исследовательской группы… И даже капитан, в обязанности которого входит преодоление трудностей, иногда испытывает отчаянное желание, разделить с кем-нибудь бремя своих тревог. К тому же порой подумать вслух бывает полезно.
— О чем-то подобном говорят и думают уже многие годы, — уже спокойнее сказал он. — Логика подсказывала, что где-то в нашей Галактике, кроме человеческого, есть другой род, в своем развитии равный нам или даже превзошедший нашу цивилизацию. Никто и никогда не мог предсказать, где и когда мы встретимся с его представителями. Но теперь, кажется, это случилось!
Глаза Томми сияли.
— Вы думаете, они настроены дружелюбно, сэр?
Капитан взглянул на индикатор дальности объекта. Призрачный предмет все еще бессмысленно совершал свои кажущиеся броски то к “Лланвабону”, то от него. Второй предмет, что был в восьми тысячах миль, едва шевелился.
— Он движется, — отрывисто сказал капитан. — В нашем направлении. Именно так поступили бы и мы, если бы чужой космический корабль появился в нашем радиусе действий! Дружелюбно? Возможно! Попробуем войти с ними в контакт. Но мне кажется, что на этом наша экспедиция и кончится. Слава богу, что у нас есть бластеры!
Бластеры — это лучи полного уничтожения, которые устраняют с пути космических кораблей непокорные метеориты, когда с теми не справляются отражатели. Создавали их не для военных целей, но они вполне могли служить оружием. Дальнобойность их достигала пяти тысяч миль, и при этом пускались в ход все энергетические источники корабля. При автоматическом прицеливании и горизонтальной наводке в пять градусов такое судно, как “Лланвабон”, могло чуть ли не прожечь дыру в небольшом астероиде, вставшем на его пути. Но, разумеется, не на сверхсветовой скорости.

*** 

Томми Дорт подошел к носовому экрану. Услышав слова капитана, он резко обернулся.
— Бластеры, сэр? Для чего?
Капитан, глядя на пустой экран, поморщился.
— Потому что мы не знаем, что они такое, и не можем рисковать! Я убежден в этом! — с горечью добавил он. — Мы войдем с ними в контакт и попытаемся узнать о них все, что можно… особенно откуда они. Хотелось бы, чтобы мы попытались завязать дружбу… но рассчитывать на это трудновато. Мы не можем доверять им и самую малость. Не имеем права! У них есть локаторы. Может быть, у них приборы обнаружения лучше наших. А вдруг они смогут проследить весь наш путь домой, и мы ничего не будем знать об этом! Мы не можем позволить роду нелюдей знать, где Земля, не будучи уверенными в их доброжелательности! А как можно быть уверенным в этом? Разумеется, они могут заявиться для торговли… а то вдруг ринутся с боевым флотом на сверхсветовой скорости, нападут и сотрут нас с лица земли прежде, чем мы узнаем, что случилось. Нам не дано узнать, чего ожидать и когда!..
На лице Томми был написан испуг.
— Теоретически это все обсуждалось тщательно и много раз, — продолжал капитан. — Никто ни разу не был способен предложить разумный ответ, даже на бумаге. Но вы знаете, что даже в теориях считался явной бессмыслицей такой контакт в дальнем космосе, когда ни одна из сторон не знает, где находится родина другой стороны! Нам же придется найти выход в действительности! Как нам быть с ними? Может быть, эти существа на диво хорошие, добропорядочные и вежливые… а под этой личиной будет скрываться жестокая японская злобность. Или они могут быть грубыми и резкими, как шведский крестьянин… и вместе с тем оказаться вполне приличными… Возможно, в них есть что-то среднее между этими крайностями. Но рискну ли я возможным будущим человечества ради попытки отгадать, безопасно ли доверять им? Бог знает, стоит ли завязывать дружбу с новой цивилизацией! Возможно, она подстегнет нашу, и мы будем в громадном выигрыше. Я не хочу рисковать одним, не хочу показать им, как найти Землю! Либо я буду уверен, что они не могут последовать за мной, либо я не вернусь домой! Они, наверно, думают так же!
Капитан снова нажал кнопку связи на рукаве.
— Штурманы, внимание! Все звездные карты на корабле должны быть подготовлены к мгновенному уничтожению. Это касается фотографий и диаграмм, на основании которых можно сделать выводы относительно нашего курса или пункта отправления. Я хочу, чтобы все астрономические данные были собраны и подготовлены для уничтожения в долю секунды, по приказу. Сделайте это побыстрей и доложите о готовности!
Капитан отпустил кнопку. Он как-то на глазах постарел. Первый контакт человечества с чужим родом предусматривался в самых разных вариантах, но никому в голову не приходило такое безнадежное положение, как это. Одинокий земной корабль и одинокий чужой; встреча в туманности, которая, наверное, находится далеко от родной планеты каждой стороны. Они и рады бы мирному исходу, но для того, чтобы подготовиться к предательскому нападению, нет лучшей линии поведения, чем видимость дружелюбия. Недостаток бдительности может обречь на гибель человечество… С другой стороны, мирный обмен достижениями цивилизации привел бы к величайшей взаимной выгоде, какую только можно себе представить. Любая ошибка была бы непоправимой, но отсутствие осторожности чревато смертельной опасностью.
В капитанской рубке было тихо, очень тихо. На переднем экране — изображение весьма небольшой части туманности. Весьма небольшой. Только туман — бесформенный, разреженный, светящийся. Вдруг Томми Дорт показал на что-то пальцем.
— Смотрите, сэр!
В дымке появились очертания небольшого предмета. Он был очень далеко. Он имел черную поверхность, а не отполированную до зеркального блеска, как корпус “Лланвабона”. Он был круглый?.. нет, скорее грушевидный. Светящаяся дымка мешала различить детали, но было очевидно, что это не творение природы. Потом Томми взглянул на индикатор расстояния и тихо сказал:
— Эта штука движется в нашем направлении на очень большой скорости, сэр. Вероятнее всего, что им пришла в голову та же мысль, сэр. Никто из нас не осмелится дать другому возможность уйти на родину. Как вы думаете, попытаются они войти с нами в контакт или применят оружие, как только мы окажемся в пределах его дальнобойности?
“Лланвабон” был уже не в пустой извилине, пронизывающей разреженное вещество туманности. Он плыл в светящемся газе. Не было видно ни одной звезды, кроме тех двух, что сверкали в сердце туманности. Все окутывал свет, странным образом напоминавший подводное царство в тропиках Земли.
Чужой корабль совершил маневр, менее всего свидетельствовавший о враждебных намерениях. Подплыв поближе к “Лланвабону”, он сбросил скорость. “Лланвабон” тоже, продвинувшись немного вперед, остановился. Этот маневр был знаком, что близость чужого корабля замечена. Остановка означала и дружественные намерения, и предупреждение против нападения. Находясь в относительном покое, “Лланвабон” мог вращаться вокруг собственной оси и занять такое положение, которое бы уменьшало уязвимую поверхность в случае внезапной атаки. Кроме того, с места попасть в чужой корабль было больше шансов, чем в том случае, если бы они пронеслись мимо друг друга на большой скорости.
Однако начавшееся потом сближение проходило очень напряженно. Тонкий, как игла, нос “Лланвабона” был неизменно нацелен на массивный чужой корабль. Рука капитана лежала на кнопке, нажатие которой вызвало бы самый мощный залп из всех бластеров. Томми Дорт, морща лоб, наблюдал за тем, что происходило. Чужаки, верно, находятся на очень высокой ступени развития, раз у них есть космические корабли, а цивилизация не может развиваться без способности предвидеть будущее. Эти чужаки должны представлять себе все значение первого контакта между двумя цивилизованными расами так же полно, как представляют его себе люди на “Лланвабоне”.
Возможность мощнейшего рывка в развитии обеих сторон в результате мирного общения и обмена техническими знаниями, наверно, привлекала их так же, как и людей. Но когда непохожие человеческие культуры входят в соприкосновение, одна обычно занимает подчиненное положение, в противном случае возникает война. Но один род другому мирным путем не подчинишь, тем более что живут они на разных планетах. Люди, по крайней мере, никогда не согласятся на подчиненное положение, да и вряд ли согласится какой-либо другой высокоразвитый род. Выгоды от торговли никогда не смогут возместить морального ущерба, нанесенного чувством неполноценности. Некоторые люди, возможно, предпочли бы торговлю завоеванию. Возможно… возможно!.. эти чужаки предпочли бы то же самое. Но даже среди людей есть жаждущие кровавой бойни. Если чужой корабль, приближающийся сейчас к “Лланвабону”, вернется на родину с известием о том, что существует человечество и корабли, подобные “Лланвабону”, то это поставит чужаков перед выбором: торговля или война. Возможно, они захотят торговать. Или захотят воевать. Скорее всего они предпочтут войну торговле. Они не могут быть уверены в миролюбии людей, а люди не уверены в их миролюбии. Единственной гарантией безопасности для обеих цивилизаций было бы уничтожение одного, а то и обоих кораблей тут же, на месте.
Но даже победы не было бы достаточно. Людям надо было бы узнать, где обитает чужой род, для того чтобы избегать его, если не возникнет желания напасть… Людям потребуется узнать, каково оружие чужаков, их ресурсы, и, если создастся угроза для Земли, продумать, как уничтожить их в случае необходимости. Чужаки, наверно, испытывают те же чувства в отношении человечества.
Итак, капитан не нажал кнопки, что, возможно, оставило бы от чужого корабля пустое место. Он не решился. Но он не решался и не нажимать. Лицо его стало мокрым от пота.
Из динамика донесся голос. Кто-то говорил из дальней каюты.
— Чужой корабль остановился, сэр. Стоит неподвижно. Бластеры нацелены на него, сэр.
Это заставляло открыть огонь. Но капитан покачал головой, как бы отвечая своим мыслям. Чужой корабль был всего милях в двадцати. Черный как ночь. Каждая частица его корпуса была воплощением мрака бездонного, ничего не отражающего. Ничего нельзя было различить, кроме очертаний корпуса на фоне сияющего тумана.
— Стоит, как вкопанный, сэр, — раздался другой голос. — Они посылают в нашу сторону модулированное коротковолновое излучение, сэр. Частота модулирована. Наверно, сигнал. Мощность недостаточная, чтобы нанести какой-либо вред.
Капитан процедил сквозь стиснутые зубы:
— Теперь они что-то делают. Снаружи на корпусе какое-то движение. Наблюдайте за тем, что появилось изнутри. Направьте дополнительные бластеры туда.
Что-то небольшое и круглое плавно отделилось от овала черного корабля, тронувшегося с места.
— Уходят, сэр, — раздалось из динамика. — Оставили там, где были, какой-то предмет.
Ворвался другой голос:
— Опять модулированная частота, сэр. Что-то непонятное.
Глаза Томми Дорта сияли. Капитан смотрел на экран, на лбу выступили капли пота.
— Неплохо, сэр, — задумчиво произнес Томми. — Если бы они послали что-нибудь в нашу сторону, могло показаться, что это снаряд или бомба. Итак, они подошли поближе, спустили шлюпку и снова ушли. Они рассчитывают, что мы тоже пошлем лодку или человека, чтобы войти в контакт, не рискуя кораблем. У них, видно, такой же ход мысли, как и у нас.
Не отрывая глаз от экрана, капитан сказал:
— Мистер Дорт, не выйти ли вам за борт и не посмотреть, что это там за штука? Я не могу приказывать вам, но вся моя команда нужна мне на случай боевых действий. Ученые же…
— Не в счет. Ладно, сэр, — тотчас ответил Томми. — Я не буду брать шлюпку. Только надену костюм с двигателем. Он меньше, и видно, что в руках и ногах нет бомбы. Мне кажется, надо взять с собой телепередатчик, сэр.
Чужой корабль продолжал отход. Сорок, восемьдесят, четыреста миль. Тут он остановился и повис выжидая. Влезая в свой космический костюм, снабженный атомным двигателем, Томми в воздушной входной камере “Лланвабона” слушал рапорты, которые разносили по кораблю динамики. То, что чужой корабль остановился в четырехстах милях, обнадеживало. Возможно, он не имел оружия большей дальнобойности и поэтому чувствовал себя в безопасности. Но не успел он подумать это, как чужой корабль стремительно понесся еще дальше.
Одно из двух, думал Томми, вылезая через люк наружу, либо чужаки поняли, что надо убираться, либо они делают вид, что уходят. Он взмыл с серебристо-зеркального корпуса “Лланвабона” и понесся сквозь ярко сияющую пустоту, в которой не бывал еще ни один представитель человеческого рода. Позади него “Лланвабон”, развернувшись, ринулся прочь. В шлемофоне Томми зазвучал голос капитана:
— Мы тоже отходим, мистер Дорт. Весьма возможно, они готовят атомный взрыв на оставленном объекте, и мы окажемся в радиусе разрушения. Мы отступим. Не упускайте объекта из виду.
Причина отхода была весомой, хотя не очень утешительной. Взрыв, который бы разрушил все в радиусе двадцати миль, был теоретически возможен, но люди производить его еще не умели. Для вящей безопасности “Лланвабону” следовало отойти.
Однако Томми Дорт почувствовал себя очень одиноким. Он мчался к крошечному черному пятнышку, которое висело в невероятно яркой пустоте. “Лланвабон” исчез. Его полированный корпус сливался с сияющей дымкой где-то сравнительно недалеко. Чужой корабль тоже нельзя было увидеть невооруженным глазом. Томми плыл сквозь пустоту, в четырех тысячах световых миль от дома, направляясь к крошечному черному пятнышку, которое было единственным твердым предметом в пределах видимости.
Это был слегка сплюснутый шар, не более шести футов в диаметре. Он качнулся, когда Томми коснулся его ногами. Небольшие щупальца или скорее усики торчали из него во все стороны. Они были похожи на детонационные усики подводных мин, но на конце каждого сверкало по кристаллу.
— Я прибыл, — сказал Томми в свой шлемофон.
Он схватился за усик и подтянулся к шару. Тот был весь металлический, совершенно черный. Разумеется, Томми не мог почувствовать, каков он на ощупь, сквозь свои космические перчатки и внимательно осматривал шар вновь и вновь, пытаясь выяснить его назначение.
— Гиблое дело, сэр, — сказал он наконец. — Могу доложить только о том, что мы уже видели с корабля.
Затем он почувствовал сквозь костюм вибрацию. Она сопровождалась лязганьем. Часть круглого корпуса откинулась. Томми подобрался поближе и заглянул внутрь, надеясь первым среди людей увидеть первое цивилизованное существо неземного происхождения.
Но он увидел лишь какую-то плоскую панель, на которой вспыхивали тусклые красные огоньки, ничего не говорившие ему. В его шлемофоне послышалось чье-то испуганное восклицание, а потом голос капитана:
— Превосходно, мистер Дорт. Установите свой телепередатчик так, чтобы была видна панель. Они оставили робот с инфракрасным экраном для того, чтобы вступить с нами в связь. Не хотят рисковать никем из своей команды. Если бы мы решились на что-либо враждебное, то пострадал бы только механизм. Наверно, они думали, что мы возьмем эту штуку на борт корабля… но там, возможно, бомба, которую взорвут, когда они подготовятся к полету на родную планету. Я пошлю экран для того, чтобы установить его перед их телепередатчиком. А вы возвращайтесь на корабль.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Томми. — Но в каком направлении корабль, сэр?
Звезд не было. Туманность скрыла их из виду. С робота видна была только двойная звезда в центре туманности. Томми больше не мог ориентироваться. У него был всего один ориентир.
— Двигайтесь в сторону, противоположную двойной звезде, — приказал голос в шлемофоне. — Мы подберем вас.
Немного погодя Томми пронесся мимо еще одной одинокой фигуры — это был человек, посланный установить экран на чужом шаре. На обоих кораблях решили не подвергать своих ни малейшему риску и вести переговоры через небольшой круглый робот. Их раздельные телевизионные системы давали возможность обмениваться той информацией, которую они могли позволить себе сообщить. В то же время велись споры о самом практичном способе обеспечения безопасности собственной цивилизации при этом первом контакте. В сущности, самым практичным способом было бы мгновенное уничтожение другого корабля… в контратаке.

II

Отныне “Лланвабон” стал кораблем, который выполнял одновременно две задачи, не связанные друг с другом. Он прибыл с Земли, чтобы с близкого расстояния изучить меньшую часть двойной звезды в центре туманности. Сама туманность появилась в результате самого гигантского взрыва из всех известных человечеству. Взрыв произошел где-то году в 2946-м до нашей эры, еще до того, как возникли первые (теперь давно исчезнувшие) семь городов Эллады. Свет этого взрыва достиг Земли в 1054 году нашей эры и был в должное время отмечен в церковных анналах, а также в более надежных источниках — записях китайских придворных астрономов. Яркость взорвавшейся звезды была такова, что ее видели средь бела дня двадцать три дня подряд. Находясь в четырех тысячах световых лет от Земли, она была ярче Венеры.
Исходя из этих данных, девятьсот лет спустя астрономы смогли высчитать силу взрыва. Вещество, выброшенное из центра взрыва, разлеталось со скоростью два миллиона триста тысяч миль в час; более чем тридцать восемь тысяч миль в минуту; свыше шестисот тридцати восьми миль в секунду. Когда телескопы двадцатого века нацелились на место этого громадного взрыва, осталась только двойная звезда… и туманность. Более яркая звезда из пары была почти уникальной, имея такую высокую температуру своей поверхности, что спектральный анализ оказался недейственным. Линий не было. Температура поверхности Солнца равна примерно семи тысячам градусов Цельсия выше нуля. Температура же раскаленной звезды равнялась пятистам тысячам градусов. У них с Солнцем почти одинаковая масса, а диаметром она в пять раз меньше, то есть она плотней воды в сто семьдесят три раза, свинца — в шестнадцать раз, иридия — в восемь. Это было самое тяжелое вещество из всех известных на Земле. Но даже такая плотность несравнима с плотностью карликовой белой звезды — соседа Сириуса. Белая звезда в Крабовидной туманности была неполным карликом; эта звезда находилась еще в процессе распада. Экспедиция на “Лланвабоне” была задумана ради изучения этого явления, а также исследования четырехтысячелетней колонны света. Но обнаружение чужого космического корабля, прибывшего сюда, очевидно, с той же целью, отодвинуло на второй план первоначальные задачи экспедиции.
Небольшой круглый робот дрейфовал в разреженном газе. Вся штатная команда “Лланвабона” стояла на своих постах, напряженно следя за развитием событий. Исследовательская группа разделилась. Одна часть ее неохотно продолжала те исследования, ради которых прибыл сюда “Лланвабон”. Другие занялись проблемой встреченного космического корабля.
Он был продуктом культуры, способной совершать космические путешествия в межзвездном масштабе. Взрыв, происшедший каких-то пять тысяч лет тому назад, смел, очевидно, всякий след жизни в районе туманности. Следовательно, чужаки с черного корабля прибыли из другой солнечной системы. Их путешествие, как и путешествие землян, имело, очевидно, чисто научные цели. Больше в туманности делать было нечего.
Уровень их цивилизации не ниже уровня человеческой цивилизации, а это означало, что в случае установления дружелюбных отношений у них нашлись бы знания и товары, которыми они могли бы обмениваться с людьми. Но они бы, несомненно, осознавали, что существование цивилизованного человечества угрожает их роду. Два рода могли бы стать либо друзьями, либо смертельными врагами. Каждый, даже не желая того, был страшной угрозой для другого. И спастись от опасности можно, только уничтожив угрозу.
Встреча в Крабовидной туманности заострила этот вопрос и потребовала немедленного ответа на него. Будущие отношения двух родов надо было решить тут же, на месте. Если наметились бы пути к дружбе, один из родов (обреченный, в противном случае) выжил бы, и оба получили бы громадный выигрыш. Но надо спланировать этот процесс, надо добиться доверия, исключив какой бы то ни было риск опасности предательства. Доверие следовало бы установить на основе необходимости полного недоверия. Никто не осмелится вернуться на родную планету, если другая сторона окажется способной нанести вред чужому роду. Ни одна сторона не станет рисковать, даже если это необходимо, чтобы заслужить доверие. Для обеих сторон самым безопасным было бы уничтожить другой корабль или самой подвергнуться уничтожению.
В случае войны потребовалось бы куда больше сил, чем для простого уничтожения корабля. Совершая межзвездные полеты, чужаки, очевидно, используют атомную энергию или что-то другое для движения со сверхсветовой скоростью. Кроме радиолокации, телевидения, связи на коротких волнах, у них, разумеется, есть и другие достижения. А какое у них оружие? Какова область распространения их культуры? Каковы их ресурсы? Могут ли они подружиться и торговать, или два рода настолько непохожи друг на друга, что без войны им не обойтись? Если возможен мир, то как его установить?
Людям с “Лланвабона” нужны были факты… как и команде другого корабля. А они не могли допустить ни малейшей утечки информации. Самое главное — не выдать местонахождения родной планеты. На случай войны. Именно эта информация может оказаться решающим фактором в межзвездной войне. Но и другие факты оказались бы невероятно ценными.
Вся трагедия была в том, что информации, которая привела бы к миру, не существовало. Ни один из кораблей не мог поставить существование своего рода в зависимость от собственной уверенности в чужой доброй воле и чести.
Итак, корабли придерживались чего-то вроде странного перемирия. Чужак продолжал наблюдать. То же делал и “Лланвабон”. Телепередатчик с “Лланвабона” установлен против экрана чужаков. Телепередатчик чужаков нацелен на экран с “Лланвабона”. Начался сеанс связи.

*** 

Дело двигалось быстро. Томми Дорт первым доложил об этом. Свою задачу в экспедиции он выполнил. Теперь ему приказано было работать над разрешением проблемы общения с чужими существами. Он пошел в капитанскую рубку вместе с судовым психологом, чтобы сообщить об успехе. Как обычно, в капитанской рубке было тихо. Красноватое освещение приборов, большие светлые экраны на стенах и потолке…
— Мы установили вполне сносную связь, сэр, — сказал психолог. У него был усталый вид. Во время экспедиции ему полагалось держать под наблюдением исследовательскую группу, анализировать ошибки, возникавшие из-за личных качеств каждого, и стараться свести эти ошибки к минимуму. Его заставили делать то, к чему он был не совсем подготовлен, и это сказалось на нем. — В общем, мы можем выразить все, что пожелаем, и понять все, что нам скажут в ответ. Но разумеется, мы не знаем, сколько правды в их словах.
Капитан посмотрел на Томми Дорта.
— Мы наладили кое-какую аппаратуру, — сказал Томми. — Что-то вроде автоматического транслятора. Использовали телеэкраны и коротковолновую связь. Частота их передатчика модулирована — похоже на гласные и согласные в нашей речи. Ничего подобного мы прежде не знали, и наш слух не воспринимает этого, но мы разработали подобие кода, который позволяет общаться. Они посылают нам короткие модулированные волны, а мы преобразуем их в звуки. Нашу модулированную частоту они преобразуют в нечто воспринимаемое ими.
Нахмурившись, капитан сказал:
— Откуда вам это известно?
— Мы показали им свою аппаратуру, а они — свою. Каким-то образом они воспринимают нашу модулированную частоту. Мне кажется, — пояснил Томми, — никаких звуков они не издают, даже разговаривая. Они показали нам свою рубку связи, и мы наблюдали за ними во время переговоров. Мы не заметили шевеления чего-либо, соответствующего органу речи. Микрофона у них нет, они просто стоят у чего-то, напоминающего антенну приемника. Я полагаю, сэр, они пользуются ультракороткими волнами для общения между собой. Они непосредственно воспринимают радиосигналы, как мы — звуки.
Капитан смотрел на него во все глаза.
— Значит, они обладают телепатическими способностями?
— М-м-м… Да, сэр, — ответил Томми. — Но это также означает, что с их точки зрения телепатическими способностями обладаем мы. Они, очевидно, глухие. Они наверняка не представляют себе, как можно использовать звуковые колебания воздуха для общения. Они просто не используют шумов для каких бы то ни было целей.
Капитан принял эту информацию к сведению.
— Что еще?
— Мне кажется, сэр, — чуть запнувшись, ответил Томми, — дело налаживается. Мы пришли к соглашению относительно условных обозначений предметов, сэр. С помощью телеэкранов. Мы разработали систему показа взаимосвязи вещей, условились о глаголах, используя диаграммы и рисунки. У нас уже есть тысячи две слов, которые понимают обе стороны. Мы установили анализатор, чтобы выделять их коротковолновые группы, которые затем поступают в машину для раскодирования. Она же преобразует нашу речь в коротковолновые группы, которые мы посылаем в сторону чужого корабля. Если вы готовы вести переговоры с его капитаном, сэр, мы, кажется, способны обеспечить их.
— Гм… Что вы думаете об их психологии?
Этот вопрос капитан задал психологу.
— Видите ли, сэр, — с тревогой произнес психолог, — вроде бы они совершенно искренни. Но даже намеком не выдают своей тревоги. А мы знаем о ней. Они действуют так, будто просто налаживают связь для дружественных переговоров. Но есть один… э… обертон…
Психолог прекрасно разбирался в мотивах человеческих поступков, но не был подготовлен к полному анализу чужого образа мышления.
— Если вы мне позволите, сэр… — стесняясь, сказал Томми.
— Что?
— Они дышат кислородом, — продолжал Томми, — и не слишком отличаются от нас в других отношениях. Мне кажется, сэр, что мы развивались параллельно, в смысле… так сказать, основных функций организма. Я думаю, — убежденно добавил он, — любое живое существо какого бы то ни было вида должно поглощать, производить обмен веществ, выделять… Очевидно, любой развитый ум должен воспринимать, оценивать и реагировать сообразно личному характеру. Я определенно уловил иронию. Значит, у них развито чувство юмора. Короче говоря, сэр, я чувствую, что мы могли бы найти с ними общий язык.
Грузный капитан встал с кресла.
— Гм! Посмотрим, что они скажут, — задумчиво сказал он.
Он отправился в рубку связи. Телепередатчик, установленный перед экраном в роботе, был готов к включению. Капитан остановился перед экраном. Томми Дорт сел к машине и застучал по клавишам. Донесшиеся из нее совершенно невероятные звуки подхватил микрофон, передатчик смодулировал частоту, и в сторону чужого корабля через космос был отправлен сигнал. Почти тотчас на экране появилось (ретранслированное через робот) внутреннее помещение чужого корабля. Перед телепередатчиком возник один из чужаков. Он, казалось, пытливо вглядывался с экрана. Он был поразительно похож на человека, и все же это был не человек. Совершенно лысый, он производил впечатление существа откровенного, но не лишенного чувства юмора.
— Мне хотелось бы сказать, — медленно произнес капитан, — что-нибудь соответствующее этому первому контакту двух цивилизованных родов, хотя бы выразить надежду на добрые отношения между нашими народами.
Томми Дорт заколебался. Потом он пожал плечами и искусно прошелся пальцами по клавишам машины. Снова раздались странные звуки.
Капитан чужого корабля, по-видимому, получил послание. Он сделал жест, который можно было истолковать так, что он согласен, но не особенно убежден в этом. Зажужжала машина, и из нее выскочила карточка с текстом. Томми бесстрастно сказал:
— Он говорит, сэр: “Все это очень хорошо, но есть ли какой-нибудь способ отпустить друг друга по домам живыми? Я был бы рад услышать о таком способе, если вы сможете его придумать. Сейчас же, как мне кажется, один из нас должен быть уничтожен”.

III

Создалось неловкое положение. Надо было ответить сразу на очень много вопросов. Но ни на один из них не мог ответить никто. А ответить требовалось на все.
“Лланвабон” мог уйти к родной планете. А если чужой корабль способен развить сверхсветовую скорость, превышающую скорость земного корабля? “Лланвабон” выдал бы местонахождение Земли и… все равно был бы вынужден сражаться. Он победил бы или проиграл. Если бы даже он победил, у чужаков могла оказаться система связи, по которой бы они доложили своей планете о направлении движения “Лланвабона” еще до начала схватки. Но в этом сражении “Лланвабон” мог проиграть. И уж если корабль обречен, то пусть его уничтожат здесь, и тогда предупрежденный и мощно вооруженный вражеский боевой флот никогда не узнает, где находится человечество.
Поэтому ни один из кораблей и не думал покидать место встречи. Возможно, на черном корабле знали курс “Лланвабона” к туманности, но это был всего лишь конец логарифмической кривой, а чужаки не могли знать ее начала. Они не смогли бы определить ту точку, где “Лланвабон” совершил поворот, сойдя с земного курса. Следовательно, в данную минуту оба корабля не имели преимуществ в этом отношении. Тем не менее вопрос “Как быть?” по-прежнему требовал ответа.
Точного ответа не было. Чужаки меняли информацию на информацию… но та информация, которую они давали, не всегда была понятна. Люди меняли информацию на информацию… но Томми Дорт исходил кровавым потом, боясь выдать ключ к определению местонахождения Земли.
Чужаки видели в инфракрасном свете; экраны и телепередатчики в коммуникационном роботе преобразовывали оптическую частоту всякий раз таким образом, чтобы обе стороны воспринимали изображение. Чужакам не приходило в голову, что характер их зрения говорит о характере их солнца. Это красный карлик, испускающий свет большей энергии, но лежащий ниже спектра, видимого человеческим глазом. Но, как только это поняли на “Лланвабоне”, стало понятно, что и чужаки способны сделать вывод о спектральном типе Солнца, зная, к какому свету привычны земляне.
Существовало устройство для записи коротковолновых сообщений, которое обычно применялось чужаками так же, как звукозапись — людьми. Землянам оно бы очень пригодилось. Чужаки тоже были поражены тайной звука. Разумеется, они были способны воспринимать шум, но только так, как воспринимает человеческая ладонь тепло инфракрасного излучения, однако они разбирались в звуковом диапазоне не лучше, чем земляне в диапазоне невидимых частот, рождающих тепло. Для чужаков человеческая наука о звуке была значительным открытием. Они бы нашли применение шумам такое, какое людям и не снилось… если бы остались живы.
Вот что было главное. Ни один из кораблей не мог уйти, не уничтожив другой. Но пока шел поток информации, ни один из кораблей не мог позволить себе уничтожить другой. Интересен был и сам фактор цвета корпусов обоих кораблей. У “Лланвабона” он блестел как зеркало. У чужого корабля корпус на свету был совершенно черный. Он превосходно поглощал тепло и с таким же успехом должен был отдавать его. Но этого не происходило. Черная оболочка не являла собой цвет “черного тела” или отсутствие цвета. Это был превосходный отражатель каких-то волн инфракрасного диапазона, и одновременно корпус светился именно в них. В сущности, он поглощал тепло более высокой частоты, превращал ее в низкую и уже не излучал — он имел нужную температуру даже в пустоте.
Томми Дорт продолжал работать над проблемой общения. Он обнаружил, что ход мысли чужаков не так уж чужд, чтобы его нельзя было понять. Обсуждение технических вопросов привело к проблеме межзвездной навигации. Для иллюстрации этого процесса необходима была звездная карта. Самым логичным было бы воспользоваться одной из карт, находившихся в штурманской рубке… но по звездной карте можно было догадаться, с какого пункта ее сняли. Для Томми специально изготовили карту с воображаемыми, но убедительно изображенными на ней звездами. С помощью машины он передал правила, как ею пользоваться. В ответ на экране появилась звездная карта чужаков. Ее мгновенно засняли, и штурманы занялись ей, пытаясь определить, с какой точки галактики под таким углом видны звезды и Млечный Путь. И пришли в недоумение.
В конце концов именно Томми понял, что чужаки тоже изготовили специальную карту для показа, и она была зеркальным отражением той фальшивой карты, которую только что продемонстрировал Томми.
Он лишь ухмыльнулся. Эти чужаки начали ему нравиться. Они не были людьми, но чувствовали смешное совсем по-человечески. Немного погодя Томми отпустил беззлобную шутку. Ее надо было закодировать, смодулировать, передать на другой корабль, и черт ее знает, осталась ли она после этого понятной. Шутка, прошедшая такую процедуру, вряд ли показалась бы смешной. Но чужаки поняли, в чем дело.
Один из чужаков, как и Томми, постоянно работал над кодированием и раскодированием сообщений. Между ними завязалось что-то вроде бессознательной дружбы. Они обсуждали вопросы кодирования, раскодирования и коротковолновой связи. Когда начались передача и прием официальных сообщений, чужак время от времени вставлял фразочки, почти жаргонные и не имевшие никакого отношения к тем техническим подробностям, которые обсуждались. Нередко они подбадривали. Без всякой причины Томми дал ему кодовую кличку “Старина”, и машина всякий раз выдавала ее, когда этот самый оператор подписывался своим именем под сообщением.
На третью неделю связи машина выдала Томми такое сообщение:
“Ты хороший малый. Жаль, если бы пришлось убить друг друга. Старина”.
Томми был того же мнения. Он отстукал горестный ответ:
“Мы не можем найти никакого выхода. Вы можете?”
После некоторой паузы пришло такое сообщение:
“Можем, если поверим друг другу. Нашему капитану хотелось бы. Но мы не можем поверить вам, вы не можете поверить нам. Мы сопровождали бы вас до вашей планеты, если бы имели возможность, а вы нас — до нашей. Но нас это приводит в отчаяние. Старина”.
Томми Дорт передал оба послания капитану.
— Посмотрите, сэр! — настойчиво сказал он. — Это же почти люди, они хорошие ребята.
Капитан был занят важным делом — он предвидел новые трудности и заранее пытался найти выход из них. Он устало сказал:
— Они дышат кислородом. В их воздухе двадцать восемь процентов кислорода, а не двадцать, но на Земле они будут чувствовать себя хорошо. Завоевание ее было бы для них крайне желательным. А мы до сих не знаем, какое оружие у них есть или какое они могут создать. Уж не скажете ли вы им, как найти Землю?
— Нет, нет! — тоскливо сказал Томми.
— Они, наверно, испытывают те же чувства, — сухо продолжал капитан. — И если даже наш контакт будет дружественным, надолго ли сохранятся дружеские отношения? Если их оружие будет уступать нашему, ради собственной безопасности они будут думать, как его усовершенствовать. И мы, зная, что они собираются взбунтоваться, постараемся сокрушить их, пока будет такая возможность… ради собственной безопасности! Если бы все произошло наоборот, они бы смяли нас прежде, чем мы догнали бы их.
Томми молчал, беспокойно переступая с ноги на ногу.
— Если мы уничтожим этот черный корабль и уйдем домой, — сказал капитан, — правительство Земли будет недовольно тем, что мы не узнали, откуда он. Но что мы можем поделать? В лучшем случае мы выберемся из этой переделки живыми. От этих существ получить информации больше, чем даем им ее мы, невозможно, и, уж разумеется, мы не дадим им своего адреса. Мы встретились с ними случайно. Возможно… если мы уничтожим этот корабль, нового контакта не случится и через тысячи лет. А жаль, торговля может принести громадную пользу! Но для того чтобы заключить мир, нужны две стороны, а мы не можем пойти на риск и довериться им. Ответ один — уничтожить их, если сможем, но, если они нас уничтожат, надо быть уверенными, что они не обнаружат ничего такого, что привело бы их к Земле. Такое положение мне не нравится, — устало добавил капитан, — но нам просто не дано ничего другого.

IV

На “Лланвабоне” инженеры лихорадочно работали, разделившись на две группы. Одна готовилась к победе, другая — к поражению. У трудившихся на победу выбор был небольшой. Главные бластеры были единственным стоящим оружием. Установки осторожно перемонтировали так, что они могли вести огонь не только прямо по курсу корабля при горизонтальной наводке в пять градусов. Электронные устройства, соединенные с радиолокатором, с абсолютной точностью наводили их на любую заданную цель, независимо от ее маневрирования. Более того, не прославившийся еще гений из машинного отделения изобрел систему накопления энергии, при помощи которой все, что давали судовые двигатели на выходе при нормальной работе на полную мощность, какое-то мгновенье аккумулировалось, а потом повышенная мощность подавалась толчками на бластеры. Теоретически дальнобойность бластеров увеличилась в несколько раз, а разрушительная мощь значительно повысилась. Однако на большее рассчитывать не приходилось.
Группа, созданная на случай поражения, имела в запасе больше времени. Звездные карты, навигационные инструменты, регистрирующие данные, серия фотографий, которые делал Томми Дорт на протяжении шести месяцев путешествия с Земли, и любой другой документ, способный дать ключ к определению местонахождения Земли, — все было подготовлено к уничтожению. Они были сложены в запечатанные контейнеры, и, если бы кто-нибудь вскрыл их, не зная точно сложного процесса вскрывания, содержимое контейнеров вспыхнуло бы и превратилось в пепел, а пепел перемешался бы так, что не оставалось никакой надежды на реставрацию. Разумеется, если бы “Лланвабон” победил, сохранялась возможность вскрытия тщательно замаскированным способом.
На корпусе корабля повсюду были размещены атомные бомбы. Если команду убьют, не полностью уничтожив корабль, то при попытке чужого корабля пристать к “Лланвабону” они взорвутся. На борту не было готовых атомных бомб, но были устройства, работавшие на атомной энергии. Оказалось нетрудно переконструировать источники атомной энергии так, чтобы они вместо постепенной отдачи этой энергии взорвались бы. А четыре члена команды земного корабля не снимали ни космических скафандров, ни шлемов, готовые сражаться, если борт корабля будет проломлен во многих местах в результате внезапного нападения.
Такое нападение, однако, не было бы предательским. Капитан чужого корабля высказался откровенно. Всем своим поведением он как бы с отвращением признавал бесполезность лжи. Капитан и вся команда “Лланвабона”, в свою очередь, постепенно признали достоинство откровенности. Каждый утверждал (возможно, искренне), что желает дружбы между двумя родами. Но ни один не мог поверить в то, что другой не сделает всего возможного, чтобы найти тщательно скрываемый путь к родной планете. И ни один не мог отмести мысль, что другой способен сесть ему на хвост и разведать дорогу. Поскольку каждый считал своим долгом выполнить эту (неприемлемую для другого) задачу, никто не мог, доверившись другому, пойти на риск возможного уничтожения своего народа. Они должны сразиться, потому что ничего другого не остается.
Они могли бы повышать свои ставки перед сражением путем обмена информацией. Но блефовать бесконечно было бы невозможно. К тому же они все равно не обменивались сведениями об оружии, населении и ресурсах. Даже о расстоянии до родных планет от Крабовидной туманности не могло быть и речи. На всякий случай они обменивались информацией, хотя знали, что драка не на живот, а на смерть неминуема, и каждый стремился показать собственную цивилизацию достаточно могучей, чтобы заставить другого отказаться от всякой мысли о возможном покорении ее… и тем самым они преувеличивали опасность, делая сражение неотвратимым.
Любопытно, как существа, совершенно чуждые друг другу, рассуждают все-таки одинаково. Томми, проливая пот у машины над кодированием и раскодированием сообщений, лично для себя отметил это сходство по первой же все увеличивавшейся кипе карточек с высокопарно изложенным текстом. Он видел чужаков лишь на экране и в свете, который, по крайней мере, на целую октаву отличался от света, привычного для их зрения. В свою очередь, он казался им очень странным в передаваемом освещении, которое для них, с человеческой точки зрения, считалось ультрафиолетовым. Но мозги у них работали одинаково. Это поразительное сходство вызывало у Томми подлинную симпатию и даже нечто вроде дружеского чувства к дышащим жабрами, лысым и сдержанно ироничным существам с черного космического корабля.
Это мыслительное подобие толкнуло его на составление (хотя и безнадежное) чего-то вроде графика очередности проблем, стоящих перед обеими сторонами. Он не верил, что и чужаки испытывают инстинктивное стремление уничтожить людей. В сущности, изучение сообщений чужаков вызвало на “Лланвабоне” чувство терпимости, не отличающееся от чувства, испытываемого враждебными сторонами на Земле при заключении перемирия. Люди не испытывали враждебности, и, наверное, то же самое было с чужаками. Но необходимость убить или быть убитыми имела чисто логические причины.
График Томми был своеобразным. Он составил список целей, которые следовало бы попытаться осуществить людям, в порядке их важности. Во-первых, надо доставить на Землю сообщение о существовании других разумных существ. Во-вторых, надо определить местонахождение чужой цивилизации в Галактике. В-третьих, надо привезти на Землю как можно больше сведений об этой цивилизации. Над третьим пунктом работали, но второй скорее всего был невыполним. Первый же (да и все остальное) зависел от результата схватки, которая еще предстояла.
Цели у чужаков были, наверно, те же самые, и поэтому людям, во-первых, надо, чтобы чужаки не доставили весть о существовании земной цивилизации на родную планету, чтобы они, во-вторых, не обнаружили местонахождения Земли, и, в-третьих, нельзя дать возможность чужакам получить такую информацию, которая помогла бы им или натолкнула на мысль о нападении на человечество. И опять же третье осуществлялось, второго остерегались, а первое решилось бы в ходе битвы.
Не было никакой возможности уйти от мрачной необходимости уничтожить черный корабль. Чужаки, очевидно, видят решение своих проблем только в уничтожении “Лланвабона”. Но, уныло продумывая свой список, Томми Дорт понимал, что даже полная победа не была бы лучшим выходом из положения. Предел мечтаний — захватить чужой корабль для обследования. Третья цель тогда была бы достигнута наилучшим образом. Томми чувствовал, что ему отвратительна сама мысль о такой полной победе, даже если бы она могла быть одержана. Его возмущала мысль об убийстве существ, которые не являются людьми, но понимают человеческие шутки. И, помимо всего прочего, он не мог примириться с мыслью, что Земле придется создавать флот боевых кораблей ради уничтожения чужой цивилизации, так как ее существование опасно. Чисто случайная встреча между народами, которые могли бы полюбить друг друга, создала положение, имеющее один конец — возможность полного взаимоуничтожения.
Томми Дорт ломал голову, пытаясь найти выход из этого положения. Ведь должен же быть какой-нибудь выход! Слишком много поставлено на карту! Да и абсурдно это — битва двух космических кораблей. Ни один из них не создавался специально для боевых действий. И вот выживший принесет на родину весть, которая положит начало бешеной подготовке к войне с другой ничего не ведающей стороной.
Если бы можно было хоть предупредить оба рода, и если бы каждый знал, что другой не хочет воевать, и если бы они могли поддерживать связь друг с другом, но не определять местонахождения планет, пока не получат должных оснований для взаимного доверия…
Это невозможно. Это химера. Это фантастика. Это чепуха. Но это была настолько соблазнительная чепуха, что Томми Дорт в отчаянии закодировал ее для своего дышавшего жабрами дружка Старины, которого отделяли от него несколько сот тысяч миль светящейся дымки туманности.
“Конечно, — ответил Старина в послании, раскодированном машиной. — Мечта прекрасная. Ты мне нравишься, но я все еще не верю тебе… Если бы я сказал то же самое первый, то понравился бы тебе, но ты бы не верил мне тоже. В моих словах больше правды, чем в тебе веры, и, возможно, в твоих словах больше правды, чем веры во мне. Но выхода нет. Сожалею”.
Томми Дорт мрачно смотрел на послание. Страшное чувство ответственности навалилось на него. На всю команду “Лланвабона”. Если они потерпят неудачу в этой встрече, над человеческим родом нависнет угроза уничтожения в будущем. Если победят они, уничтожение, наверно, будет грозить роду чужаков. Миллионы, миллиарды жизней зависят от действий нескольких человек.
И тут Томми Дорт нашел выход из положения.
Поразительно простой. Только бы удалось его осуществить. В худшем случае это была бы частичная победа человечества и “Лланвабона”. Томми сидел совершенно неподвижно, боясь малейшим движением отвлечься от обдумывания мелькнувшей мысли. Он возвращался к ней вновь и вновь, взволнованно споря сам с собой, устраняя противоречия. Да, это выход из положения! Он был уверен в этом.
У него едва ли не кружилась голова от облегчения, когда он вошел в капитанскую рубку и попросил капитана выслушать его.

*** 

Среди других обязанностей капитана была обязанность предвидеть трудности. Но теперь капитану “Лланвабона” хватало их и без предвидения. За три недели и четыре дня, прошедших со времени первого контакта с чужим черным кораблем, лицо капитана покрылось морщинами, постарело. Он беспокоился не об одном “Лланвабоне”. Он беспокоился за все человечество.
— Сэр, — сказал Томми Дорт, у него пересохло во рту от чрезмерного волнения, — разрешите мне предложить способ нападения на черный корабль. Я сделаю это сам, и, если ничего не выйдет, наш корабль не пострадает.
Капитан смотрел на него невидящими глазами.
— Тактика разработана, мистер Дорт, — медленно произнес он. — Дело идет к концу, корабль к бою готов. Это страшная игра, но выиграть ее надо.
— Мне кажется, — тщательно выбирая слова, возразил Томми, — я нашел способ, как выйти из этой игры. Предположите, сэр, что мы посылаем сообщение тому кораблю с предложением…
Его голос раздавался особенно отчетливо в совершенно тихой капитанской рубке, где экраны показывали только необъятный туман за бортом и две неистово сверкавших звезды в сердце туманности.

V

Сам капитан вышел вместе с Томми через люк в космос. Во-первых, дело, которое предложил Томми, требовало его авторитетного присутствия. И во-вторых, капитан переживал все более сильно, чем кто-либо на “Лланвабоне”, и устал от этого. Отправляясь с Томми, он сделал бы дело сам, а при провале первый бы погиб (действия корабля были уже запрограммированы, данные введены в командную машину). Если бы Томми с капитаном погибли, одно нажатие кнопки бросило бы “Лланвабон” в самую яростную атаку, которая завершилась бы полным уничтожением либо одного из кораблей, либо обоих. Так что капитан не дезертировал со своего поста.
Люк широко распахнулся. В него была видна сияющая пустота туманности. В двадцати милях от корабля в космосе небольшой круглый робот дрейфовал по немыслимой орбите возле двух центральных солнц, постепенно приближаясь к ним. Но, разумеется, он никогда бы не достиг ни одного из них. Одна белая звезда была настолько горячее земного Солнца, что тут до земной температуры нагревался бы предмет, отстоящий от Солнца раз в пять дальше Нептуна. Даже на таком удалении, как у Плутона, маленький робот стал бы вишнево-красным от жара сверкающего карлика. Ну а на те примерно девяносто миллионов миль, которые разделяют Солнце и Землю, здесь приблизиться к звезде было бы невозможно. В такой близости металл расплавился бы, закипел и испарился. Но в половине светового года от звезды робот-шарик лишь покачивался в пустоте.
Две фигуры в космических скафандрах покинули “Лланвабон” и помчались. Небольшие атомные двигатели, превращавшие скафандры в самостоятельные космические кораблики, были хитро переделаны, но перемена не отражалась на их основной функции. Они направились к роботу связи. Уже в космосе капитан сказал хриплым голосом:
— Мистер Дорт, всю свою жизнь я мечтал о приключениях. Теперь я впервые взялся за осуществление своей мечты и пошел на авантюру.
Услышав голос капитана в шлемофоне, Томми облизал губы и заметил:
— Мне это не кажется авантюрой, сэр. Мне ужасно хочется, чтобы замысел удался. Я думаю, авантюра — это когда на все наплевать.
— Э, нет, — возразил капитан. — Авантюра — это когда бросаешь свою жизнь на чашу весов случая и ждешь, что стрелка вот-вот остановится.
Они достигли круглого предмета и ухватились за усики, которые были объективами телепередатчиков.
— Умницы эти существа, — задумчиво сказал капитан. — Видно, им отчаянно хотелось увидеть не только рубку связи нашего корабля, прежде чем согласиться на этот обмен визитами перед сражением.
— Да, сэр, — откликнулся Томми. Но в глубине души он подозревал, что Старине, его дышащему жабрами другу, хотелось бы увидеть его во плоти до того, как один из них или оба они погибнут. И еще ему показалось, что в отношениях между двумя кораблями возникла странная традиция, напоминающая этикет, которым руководствовались два древних рыцаря перед турниром, — они, бывало, восхищались соперником от всего сердца, прежде чем обрушиться друг на друга со всем своим арсеналом.
Капитан и Томми подождали.
Из дымки показались две другие фигуры. Космические скафандры чужаков тоже были с двигателями. Сами чужаки были меньше ростом, чем люди, и лицевую сторону их шлемов прикрывали фильтры против видимых и ультрафиолетовых лучей, которые для них были смертельны. Удалось разглядеть лишь очертания их голов в шлемах.
Томми услышал в своем шлемофоне, как передали капитану:
— Они говорят, что их корабль ждет вас, сэр. Люк будет открыт.
Послышался голос капитана:
— Мистер Дорт, вы видели их скафандры прежде? Если видели, то уверены ли вы, что у них нет с собой ничего, бомб, например?
— Да, сэр, — сказал Томми, — мы показывали друг другу наше космическое снаряжение. На виду у них нет ничего необычного.
Капитан помахал двум чужакам. Потом вместе с Томми капитан направился к черному кораблю. Они не могли разглядеть корабль невооруженным глазом, но из рубки связи “Лланвабона” следили за их курсом.
Показалась громада черного корабля. В длину он был не меньше “Лланвабона”, но гораздо толще. Оба человека влетели в открытый люк и встали на магнитные подошвы. Люк закрылся. Хлынул воздух, и одновременно они почувствовали искусственное тяготение. Затем внутренняя дверь камеры открылась…
Было темно. Томми включил фонарь на шлеме в тот же самый момент, что и капитан. Поскольку чужаки видели в инфракрасном свете, белый свет был для них невыносим. Поэтому фонари на шлемах излучали темно-красный свет, которым обычно освещались панели управления, дабы глаза могли разглядеть малейшее белое пятнышко, появившееся хотя бы на мгновенье на навигационном экране. Чужаки встретили людей. Они щурились от яркости фонарей на шлемах. В шлемофоне у Томми послышался голос:
— Они говорят, сэр, что их капитан ожидает вас.
Томми с капитаном находились в длинном коридоре с мягким полом. В свете фонарей все вокруг выглядело совершенно экзотичным.
— Кажется, я могу раскрыть шлем, сэр, — сказал Томми.
И раскрыл. Воздух был хороший. Анализатор показывал, что в нем тридцать процентов кислорода, а не двадцать, как в нормальном воздухе Земли, но давление было ниже. Люди чувствовали себя неплохо. Искусственная гравитация тоже была меньше той, которая поддерживалась на “Лланвабоне”. Родная планета чужаков, очевидно, меньше Земли и (судя по интенсивности инфракрасного света) обращалась близко к почти остывшему, тускло-красному солнцу. В воздухе чем-то пахло. Запахи были совершенно непривычные, но не неприятные.
Арочный вход. Аппарель, застланная таким же мягким материалом. Лампы, горевшие мрачноватым тускло-красным светом. Чужаки из учтивости сами подготовили такое освещение. Свет, очевидно, резал им глаза, но этот знак внимания еще больше разжег стремление Томми осуществить свой замысел.
Капитан чужого корабля встретил их жестом, который, как показалось Томми, выражал недоверие, смешанное с иронией. В шлемофоне послышалось:
— Он говорит, сэр, что с удовольствием приветствует вас, но он мог придумать только один способ решения проблемы встречи двух наших кораблей.
— Подразумевается битва, — сказал капитан. — Скажите ему, что я прибыл, чтобы предложить альтернативу.
Оба капитана стояли лицом к лицу, но говорить непосредственно друг с другом не могли. Чужаки не пользовались звуковой речью. В сущности, они разговаривали на ультракоротких волнах и как бы телепатически. Но они не слышали, в привычном значении этого слова, так что речь капитана и Томми, с их точки зрения, тоже была как бы телепатической. Когда капитан говорил, его слова слышали на “Лланвабоне”, где их кодировали, и посылали коротковолновые эквиваленты слов обратно на черный корабль. Ответ капитана чужого корабля тоже поступал на “Лланвабон” для раскодирования и передавался в шлемофоны, считываемый с карточки. Процесс был громоздкий, но действенный.

*** 

Низкорослый и коренастый капитан чужого корабля высказался не сразу. В шлемофонах послышался перевод его беззвучного ответа:
— Он с нетерпением слушает, сэр.
Капитан снял свой шлем и, положив руки на пояс, стал в воинственную позу.
— Послушайте! — сказал он агрессивным тоном странному лысому существу, стоявшему перед ним в неземном красном свете. — Похоже, нам придется сражаться, и кто-то из нас погибнет. Мы готовы к этому, если уж на то пошло. Но если вы победите, мы все равно сделали все так, чтобы вы не узнали, где Земля, а справиться с нами будет нелегко! Если победим мы, то столкнемся с той же проблемой. После нашей победы и возвращения домой наше правительство построит флот и станет разыскивать вашу планету. И если мы ее найдем, то уж разнести ее на куски не составит труда! Если победите вы, то же самое случится с нами! Все это глупость! Мы торчим здесь целый месяц, мы обменивались информацией, и у нас нет ненависти друг к другу. Причин сражаться у нас нет, разве что ради своих народов!
Хмурый капитан перевел дух. Томми Дорт бессознательно положил руки на пояс своего скафандра. Он ждал, страстно желая, чтобы замысел удался.
— Он говорит, сэр, — послышалось в шлемофоне, — что все сказанное вами правда. Но свой народ надо защитить…
— Конечно! — сердито сказал капитан. — Но благоразумие требует продумать эту защиту! Неблагоразумно ставить будущее в зависимость от воли случая во время битвы. Надо предупредить наши народы о существовании друг друга. В этом все дело. Но каждый должен иметь доказательство, что другой не хочет сражаться, а желает установления дружеских отношений. И не надо давать возможность разыскать друг друга. Мы должны поддерживать связь, чтобы разработать основу для взаимного доверия. Если наши правительства примут глупые решения, пусть их! Но мы должны дать им возможность подружиться, а не затеять из-за взаимного страха космическую войну!
В шлемофоне послышалось краткое изложение ответа:
— Он говорит, что все дело в доверии. Раз на карту поставлено существование его рода, он, как и вы, не может рисковать, лишаясь какого бы то ни было преимущества.
— Но мой народ, — гремел капитан, уставясь на чужака, — мой народ теперь это преимущество имеет. Мы прибыли на ваш корабль в скафандрах с атомными двигателями! И мы заранее переделали эти двигатели! Мы можем заставить взорваться десять фунтов топлива вот здесь, на вашем корабле. Дистанционное управление взрывом осуществляется и с нашего корабля. И было бы удивительно, если бы весь ваш запас топлива не взорвался вместе с нами! Другими словами, если у вас не хватит здравого смысла принять мое предложение, мы с Дортом произведем атомный взрыв и повредим, а то и уничтожим ваш корабль. Да и “Лланвабон” всей своей мощью обрушится на вас в ту же секунду, когда произойдет взрыв!
Непривычно было все в этой капитанской рубке чужого корабля, с ее тускло-красным освещением, со странными лысыми, дышащими жабрами чужаками, которые смотрели на капитана и ждали беззвучного перевода страстной речи, которую они не могли услышать. И вдруг возникла какая-то напряженность. Ощущение острой, дикой неловкости. Капитан чужого корабля взмахнул рукой. В шлеме послышалось:
— Он спрашивает, сэр, что это за предложение?
— Поменяться кораблями! — воскликнул капитан. — Поменяться кораблями и отправиться по домам! Мы можем перемонтировать наши приборы таким образом, что будет исключена возможность выслеживания; он может сделать то же самое со своими приборами. Каждая из сторон возьмет с собой свои звездные карты и записи. Каждый из нас демонтирует оружие. Воздух обоих кораблей годен для дыхания, так что поменяемся, и никто из нас не сможет нанести вред другому или выследить его. Так каждый доставит домой больше информации, чем каким бы то ни было другим способом! Мы можем договориться о встрече в этой самой Крабовидной туманности, когда двойная звезда сделает полный оборот. И если наш народ захочет встретиться с ними, мы прибудем сюда. То же пусть сделают и они, если не испугаются! Это и есть мое предложение! И пусть он принимает его, не то мы с Дортом взорвем их корабль, а “Лланвабон” добьет остатки!
Он смотрел на застывших коренастых чужаков, ожидая, когда им переведут сказанное. Он понял, что смысл его слов дошел до них, потому что напряженность исчезла. Чужаки зашевелились. Они жестикулировали. Один из них делал какие-то конвульсивные движения. Он лег на мягкий пол и колотил его ногами. Другие прислонились к стенам и тряслись.
Прежде тон голоса, слышавшегося в шлемофоне, был профессионально бесстрастен и тверд, теперь же в нем чувствовалась полная растерянность.
“Он говорит, сэр, что это превосходная шутка. Два члена их команды, посланные к нам и встретившиеся вам по пути, тоже принесли в своих скафандрах атомную взрывчатку, сэр. Он собирался сделать то же самое предложение и подкрепить его угрозой! Разумеется, он согласен, сэр. Наш корабль ему нужнее своего, а его корабль нужнее нам, чем “Лланвабон”. Кажется, сэр, сделка заключена”.
И тут только до Томми Дорта дошло, что это были за конвульсивные движения, которые делали чужаки. Они хохотали.

*** 

Все было не так просто, как обрисовал это капитан. На самом деле осуществление предложения требовало преодоления значительных трудностей. За три дня команды обоих кораблей перемешались. Чужаки изучали принцип действия двигателей “Лланвабона”. Люди учились управлять черным кораблем. Это была превосходная шутка… только совсем непохожая на шутку. На черном корабле находились люди, а на “Лланвабоне” — чужаки, готовые в одно мгновенье взорваться вместе с кораблями при первом же сигнале тревоги. И они сделали бы это в случае необходимости, но по этой самой причине необходимости не возникало. Лучшего соглашения и придумать было невозможно — обе экспедиции возвращались на родные планеты и в одиночку.
Впрочем, разногласия были. Возник спор относительно изъятия записей. В большинстве случаев спор разрешался уничтожением записей. Вызвали беспокойство книги “Лланвабона” и чужой эквивалент судовой библиотеки, в которой было что-то вроде земных романов. Но эти предметы оказались бы ценными, если бы завязалась дружба, — при таком культурном обмене становился ясным образ мыслей обыкновенных граждан и отсутствовала пропаганда.
Но нервная напряженность не спадала все три дня. Чужаки выгружали и осматривали продукты питания, предназначенные для людей, которые полетят на черном корабле. Люди переправляли продукты питания, которые необходимы чужакам, возвращающимся домой. Дел было бесконечно много, начиная от обмена осветительным оборудованием, приспособленным к зрению каждой команды, и кончая последней проверкой всех систем. Совместная контрольная группа удостоверилась, что все приборы слежения уничтожены, а не изъяты, — теперь их нельзя было протащить на другой корабль и пустить в ход. И уж, разумеется, обе стороны постарались, чтобы на их кораблях не осталось никакого оружия. Любопытно, что обе команды оказались подготовленными лучшим образом к тому, чтобы не допустить какого бы то ни было нарушения договоренности.
Последние переговоры перед расставанием велись в рубке связи “Лланвабона”.
— Скажите этому коротышке, — пророкотал бывший капитан “Лланвабона”, — что он получает хороший корабль, и пусть обращается с ним как следует.
На карточке появился ответ капитана-чужака.
— Я считаю, что ваш новый корабль не хуже. Надеюсь встретиться с вами здесь, когда двойная звезда сделает один оборот.
Последний человек покинул “Лланвабон”. Корабль исчез в тумане прежде, чем люди вернулись на черный корабль. Экраны этого судна были приспособлены для человеческого зрения, и люди ревниво следили за своим бывшим кораблем, а их новое судно взяло сперва бессмысленный, уклончивый курс на отдаленную часть туманности. Оно оказалось в пустотной впадине, ведущей к звездам. Потом оно быстро вышло в открытый космос. На мгновение комок подкатил к горлу, как бывало всегда, когда корабль набирал сверхсветовую скорость, и черное судно понеслось в пустоте.
Много дней спустя капитан увидел, как Томми Дорт вглядывается в один из тех странных предметов, которые заменяли чужакам книги. Приятно было поломать над ними голову. Капитан остался доволен собой. Инженеры бывшей команды “Лланвабона” нашли нужные им сведения о корабле почти тотчас. Несомненно, что чужаки получили такое же удовольствие от своих открытий на “Лланвабоне”. Но и черный корабль превосходен… Найденный выход из положения со всех точек зрения был предпочтительнее даже боя, в котором бы земляне одержали полную победу.
— Гм, мистер Дорт, — серьезно произнес капитан. — У вас нет больше аппаратуры, чтобы сделать новые снимки на обратном пути. Она осталась на “Лланвабоне”. Но, к счастью, ваши снимки, сделанные на пути к туманности, сохранились, и я дам самую высокую оценку в своем докладе о вашем предложении, а также вашей помощи в деле осуществления целей экспедиции. Я самого высокого мнения о вас, сэр.
— Спасибо, сэр, — сказал Томми Дорт.
Он ждал, что еще скажет откашливавшийся капитан.
— Вы… кха… первый поняли большое сходство умственных процессов чужих и наших, — заметил капитан. — Что вы думаете о перспективах дружественного соглашения, если мы пойдем на встречу с чужаками в туманности, как было согласовано?
— О, мы прекрасно поладим, сэр, — сказал Томми. — Начало дружбе положено хорошее. Наконец, раз у них инфракрасное зрение, планеты, которые они захотели бы освоить, нам бы не подошли. Нет причины, почему бы нам не поладить. Психология у нас почти одинаковая.
— Гм… Что вы хотите этим сказать? — спросил капитан.
— Ведь они совсем похожи на нас, сэр! — сказал Томми. — Разумеется, они дышат сквозь жабры и видят в тепловой частоте, у них кровь на медной основе, а не на железной, и прочие мелкие отличия. И все же мы очень похожи! В команде у них были только мужчины, сэр, но вообще-то у чужаков есть оба пола, как и у нас, у них есть семья и… чувство юмора… В сущности…
Томми заколебался.
— Продолжайте, сэр, — сказал капитан.
— Ну… там был один, которого я называл Стариной, сэр, потому что его имя никак нельзя было передать звуковыми колебаниями, — объяснял Томми. — Мы с ним хорошо поладили. Я бы даже назвал его своим другом, сэр. И мы провели вместе часа два перед отлетом. Делать нам было нечего. И тогда я убедился, что люди и чужаки вполне способны стать добрыми друзьями, если представится хоть какая-нибудь возможность. Видите ли, сэр, мы провели эти два часа, рассказывая друг другу… нескромные анекдоты.
1945 

© Перевод Д.Жукова, 1965.

Артур Кларк
Конец детства

Предположения, положенные в основу этой книги, высказаны не автором

Пролог

1

Вулкан, поднявший из тихоокеанской бездны остров Таратуа, спал уже полмиллиона лет. Рейнгольд подумал, что очень скоро остров охватит пламя куда грознее того, которое помогло ему родиться. Он оглянулся на стартовую площадку, пробежав взглядом по пирамиде лесов, все еще окружающих “Колумб”. В двухстах футах над землей на носу корабля играли последние лучи заходящего солнца. Это была одна из последних ночей корабля — скоро ему предстояло отплыть в вечный солнечный день космоса.
Под пальмами, высоко на скалистом хребте острова, было тихо. Лишь иногда строительство напоминало о себе гудением компрессора или отдаленной перекличкой рабочих. Постепенно Рейнгольд полюбил эту пальмовую рощицу, почти каждый вечер он приходил сюда, чтобы оглядеть свое маленькое царство. Грустно было думать, что когда “Колумб” в яростном пламени рванется к звездам, все это превратится в пыль.
В миле за рифом на палубе “Джеймса Форрестола” вспыхнули прожекторы, начав ощупывать темный океан. Солнце окончательно скрылось, и с востока быстро надвигалась тропическая ночь Рейнгольд усмехнулся — неужели на авианосце рассчитывают обнаружить у самого берега русские подлодки?
Мысль о России, как всегда, напомнила ему о Конраде и о том Утре судьбоносной весны 1945 года. Прошло уже больше тридцати лет, но не померкла память о тех последних днях, когда Третий Рейх рушился под ударами с Востока и с Запада. Он все еще видел перед собой усталые голубые глаза Конрада и рыжеватую щетину на его подбородке в тот миг, когда они пожимали друг другу руки и расставались в разрушенной прусской деревушке, пока мимо них текла нескончаемая волна беженцев. Их прощанье было символом всего, что с тех пор случилось с миром, — раскола между Востоком и Западом. Потому что Конрад выбрал дорогу в Москву. Тогда Рейнгольд счел его глупцом, но теперь был в этом не так уверен.
Тридцать лет он считал, что Конрада нет в живых. Только неделю назад полковник технической разведки Сэндмейер сообщил ему новость. Он недолюбливал Сэндмейера и был уверен во взаимности этого чувства. Но ни один из них не допускал, чтобы их взаимная неприязнь мешала делу.
— Мистер Хофман, — начал полковник как можно более официальным тоном, — я только что получил достаточно тревожное сообщение из Вашингтона. Конечно, это совершенно секретно, но мы все же решили известить инженерный состав, чтобы была понятна необходимость ускорения работы.
Он помедлил, желая усилить эффект сказанного, но на Рейнгольда это не произвело впечатления. Почему-то он уже знал, что услышит дальше.
— Русские почти догнали нас. Они изобрели какой-то атомный двигатель, возможно, даже более эффективный, чем наш, и строят на берегу озера Байкал космический корабль. Мы не знаем точно, насколько они продвинулись, но разведка считает, что запуск может состояться в этом году. Вы понимаете, что это значит?
Да, подумал Рейнгольд, понимаю. Гонка идет полным ходом, и мы можем ее проиграть.
— А вы знаете, кто там руководит работой? — спросил он, не слишком ожидая услышать ответ. К его удивлению, полковник Сэндмейер подвинул ему через стол лист бумаги, на котором первым в списке было отпечатано имя Конрада Шнайдера.
— Вы ведь знали многих ученых в Пенемюнде, не так ли? — осведомился полковник. — Это может помочь нам проникнуть в их методы. Я хотел бы услышать от вас о тех из них, кого вы помните, — их специальность, творческие озарения и все такое. Конечно, прошло много времени, но все же постарайтесь вспомнить.
— Из них всех важен один только Конрад Шнайдер, — ответил Рейнгольд. — Он был по-настоящему блестящим, остальные просто толковые инженеры. Один Бог знает, чего он достиг за тридцать лет. Учтите, что он, вероятно, знает все результаты нашей работы, а мы о его работе ничего не знаем. Это дает ему необходимое преимущество.
Он сказал это, вовсе не желая критиковать разведчиков, но на миг ему показалось, что полковник Сэндмейер готов оскорбить. Но он только пожал плечами.
— Вы сами заметили, что это палка о двух концах. Мы даем свободу информации, поэтому и продвигаемся быстрее, хотя и упускаем по пути кое-какие секреты. В ведомствах у русских, похоже, не всегда знают, чем занимаются их собственные сотрудники. Мы еще покажем им, что демократия первой достигнет Луны.
“Демократия… Что за бред! — подумал Рейнгольд, хотя он вовсе не собирался говорить это вслух. — Одному Конраду Шнайдеру цена больше, чем миллиону ваших избирателей. А чего достиг за это время Конрад, учитывая, что за ним стоят все ресурсы Советского Союза? Может быть, именно сейчас его корабль отрывается от Земли…”
Солнце, покинувшее остров Таратуа, еще высоко стояло над Байкалом, когда Конрад Шнайдер и помощник комиссара по ядерным исследованиям медленно брели прочь от испытательного стенда. В ушах у них до сих пор отдавался болезненный звон, хотя последние громовые отголоски за озером смолкли уже десять минут назад.
— Чего вы такой унылый? — внезапно спросил Григорович. — Вам стоит порадоваться. Через месяц мы полетим, и янки полопаются от злости.
— Вы, как всегда, оптимист, — сказал Шнайдер. — Хоть двигатель и работает, но все не так просто. Правда, теперь я не вижу серьезных препятствий, но меня беспокоят известия с Таратуа. Я вам уже говорил, насколько умен Хофман, и за ним стоят миллиарды долларов. Фотоснимки его корабля не очень четкие, но, похоже, до его завершения осталось недолго. И мы знаем, что двигатель он испытал еще пять недель назад.
— Не беспокойтесь, — засмеялся Григорович. — Не нам, а им предстоит получить большой сюрприз. Помните, что они о нас ничего не знают.
Шнайдер в этом сомневался, но предпочел не высказывать сомнений. Это могло направить мысли Григоровича в самую неожиданную сторону, и если какая-то утечка сведений все же произойдет, ему будет нелегко оправдаться.
Он вернулся в здание администрации, часовой при входе отдал ему честь. Военных тут не меньше, чем техников, хмуро подумал Шнайдер. Но так уж принято у русских, и пока они ему не мешают, он не видит причин жаловаться. В целом, за немногими досадными исключениями, все идет именно так, как он рассчитывал. Только будущее покажет, кто сделал лучший выбор — он или Рейнгольд.
Он уже составлял свой окончательный доклад, когда его отвлекли громкие крики. Минуту-другую он еще сидел без движения, недоумевая, что могло нарушить жесткую дисциплину стройки. Потом подошел к окну — и впервые в жизни узнал, что такое отчаяние.

***

Когда Рейнгольд спустился с холма, небо уже было усыпано звездами. Авианосец по-прежнему шарил по волнам пальцами прожекторов, а дальше на берегу строительные леса вокруг “Колумба” сверкали огнями, будто рождественская елка. Лишь высоко поднявшийся нос ракеты заслонял звезды своей черной тенью.
В жилом доме гремело радио, и Рейнгольд невольно ускорил шаг в такт танцевальному ритму. Он почти уже дошел до узкой дорожки, проложенной вдоль пляжа, и вдруг какое-то предчувствие, едва уловимое движение заставило его остановиться. В удивлении он обвел взглядом берег, море, снова берег; лишь немного погодя он догадался взглянуть на небо.
И тут Рейнгольд Хофман понял, как в тот же момент понял Конрад Шнайдер, что он проиграл гонку. Понял, что он отстал не на недели или месяцы, как того боялся, а на тысячелетия. Громадные тени, безмолвно скользившие среди звезд на такой высоте, какую он боялся даже вообразить, настолько же превосходили его маленький “Колумб”, как сам “Колумб” — утлые лодочки времен палеолита. Нескончаемо долгую минуту Рейнгольд вместе со всеми людьми на Земле смотрел, как громадные корабли снижаются во всем своем грозном величии, пока его слуха не достиг свист, с каким они рассекали тонкую ткань стратосферы.
Он не пожалел о том, что труд всей его жизни пропал зря. Он работал ради того, чтобы поднять людей к звездам, и в час близости успеха звезды — чужие, безразличные звезды — сами пришли к нему. В этот час история затаила дыхание, и настоящее отделилось от прошлого, как айсберг отделяется от своих ледяных гор и одиноко, гордо выплывает в океан. Все, чего достигли минувшие века, превратилось в ничто, и лишь одна мысль вновь и вновь эхом отдавалась в мозгу Рейнгольда: человечество больше не одиноко.

I. Земля и Сверхправители

2

Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций, застыв у большого окна, смотрел вниз, на поток машин, медленно ползущих по 43-й улице. Иногда он спрашивал себя, может ли человек работать так высоко над своими собратьями. Конечно, отстраненность порой полезна, но она легко может перейти в равнодушие. А может быть, он просто пытается как-то объяснить свою нелюбовь к небоскребам, которая так и не утихла за двадцать лет жизни в Нью-Йорке?
Позади него открылась дверь, но он не повернул головы, узнав шаги Питера ван Риберга. Последовало короткое молчание: как обычно, Питер неодобрительно смотрел на термостат, вспоминая надоевшую шутку — генеральному секретарю нравится жить в холодильнике. Стормгрен подождал, пока его заместитель подойдет к окну, и только тогда оторвал взгляд от знакомой и все же завораживающей панорамы, которая открывалась с высоты.
— Они опаздывают, — сказал он. — Уэйнрайт должен был прибыть еще пять минут назад.
— Мне только что сообщили из полиции. С ним идет целая толпа, это создало проблемы с движением. Он вот-вот будет здесь. — Ван Риберг чуть помолчал и спросил почти резко: — Вам все еще кажется, что это разумно — встретиться с ним?
— Боюсь, уже поздно отменять эту встречу. В конце концов, я на нее согласился, хотя, как вам известно, не я это все затеял.
Стормгрен уже отошел к письменному столу и вертел в руках свое знаменитое урановое пресс-папье. Он не волновался, но был в нерешительности. Хорошо, что Уэйнрайт опаздывал — это даст ему некий моральный перевес, когда переговоры начнутся. Такие мелочи значат в людских делах куда больше, чем хотелось бы тем, кто слишком полагается на логику и рассудок.
— Вот они! — воскликнул ван Риберг, придвинувшись вплотную к стеклу. — Идут по улице… думаю, их добрых три тысячи.
Стормгрен, прихватив записную книжку, подошел к заместителю. Примерно в полумиле от здания секретариата ООН видна была небольшая, но решительно настроенная процессия. Люди несли плакаты, которые было трудно разглядеть издали, но Стормгрен и так знал, чего они требуют. Вскоре он услышал зловещий ритм скандирующих голосов, перекрывавший шум уличного движения. Его захлестнуло внезапное отвращение. Право, мир уже устал от марширующих толп и сердитых лозунгов!
Шествие поравнялось со зданием секретариата; наверное, его участники поняли, что он стоит у окна: там и сям в воздух неуверенно взметнулись кулаки. Вызов относился не к Стормгрену, хоть кулаки и показывали именно ему. Словно угроза пигмеев великану, гневные взмахи кулаков были обращены к небу, где на высоте полусотни километров поблескивало серебристое облако — флагманский корабль флота Всевластителей.
И вполне возможно, подумал Стормгрен, что Кареллен просто забавляется, глядя на все это, — ведь этой встречи вовек бы не случилось без настояния Попечителя.
Стормгрен в первый раз встречался с главой Лиги Свободы. Он перестал спрашивать себя, разумно ли это, поскольку планы Кареллена часто были чересчур сложны для человеческого разума. Во всяком случае, серьезного вреда от этого не будет. А если бы он отказался принять Уэйнрайта, Лига использовала бы это как оружие против него.
Александр Уэйнрайт оказался рослым красивым мужчиной чуть моложе пятидесяти. Стормгрен знал, что он, безусловно, честен, а потому вдвойне опасен. Его явная искренность мешала испытывать к нему неприязнь, как бы ни относились к его убеждениям, а заодно и к некоторым его сторонникам.
Ван Риберг коротко и довольно натянуто представил их друг другу, и Стормгрен не стал терять времени.
— Я полагаю, — начал он, — главная цель вашего визита — высказать официальный протест против плана создания Федерации. Я не ошибаюсь?
Уэйнрайт с серьезным видом кивнул.
— Это моя главная цель, господин секретарь. Как вам известно, все последние пять лет мы пытаемся открыть человечеству глаза на стоящую перед ним опасность. Задача оказалась нелегкой, потому что большинство людей, похоже, готовы согласиться с тем, чтобы Всевластители располагали нашим миром по собственному усмотрению. И все же во всех странах мира нашу петицию подписали свыше пяти миллионов патриотов.
— Это не слишком впечатляет — пять миллионов из двух с половиной миллиардов.
— И все же эту цифру нельзя игнорировать. Притом за каждым, кто подписался, стоит немало тех, кто всерьез сомневается в разумности плана создания Федерации, а тем более — в его справедливости. Даже Попечитель Кареллен, при всем своем могуществе, не может одним росчерком пера отменить тысячу лет истории.
— Что мы можем знать о могуществе Кареллена? — возразил Стормгрен. — Когда я был мальчишкой, объединенная Европа была мечтой, а когда я вырос, мечта превратилась в реальность, и это произошло еще до прибытия Всевластителей. Кареллен лишь завершает работу, которую мы начали сами.
— Европа была едина в культурном и в географическом смысле. А весь наш мир не един, вот в чем разница.
— Всевластителям, надо полагать, вся Земля кажется куда меньше, чем нашим родителям казалась Европа, и этот взгляд стоит признать более зрелым, чем наш. — В голосе Стормгрена зазвучал сарказм.
— Я не отвергаю Федерацию как конечную цель, хотя многие мои соратники с этим не согласятся… Но идея объединения должна расти внутри человечества, а не навязываться извне. Мы должны сами строить свою судьбу. Никто не должен больше вмешиваться в дела людей.
Стормгрен вздохнул. Все это он слышал уже сотни раз… и может дать лишь один ответ, который Лига Свободы не желает слышать. Он верит Кареллену, а они нет. В этом их главное противоречие, с которым ничего не сделаешь. К счастью, Лига тоже не в силах что-либо сделать.
— Позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал он. — Можете ли вы отрицать, что Всевластители принесли миру безопасность, мир и процветание?
— Не спорю. Но они отняли у нас свободу. Человек жив…
— …не хлебом единым. Да, я знаю, но сейчас впервые настало время, когда каждый человек уверен хотя бы в хлебе насущном. Да и какая утраченная свобода сравнится с тем, что впервые за всю историю человечества дали нам Всевластители?
— Свобода распоряжаться нашей собственной жизнью под водительством Господа.
Наконец-то мы добрались до сути, подумал Стормгрен. Суть разногласий — в религии, как бы это ни отрицали. Уэйнрайт ни за что не даст забыть, что он священник Хотя он больше не носит пастырского облачения, в каком-то смысле оно всегда на нем.
— Месяц тому назад сто епископов, кардиналов и раввинов в совместной декларации заявили, что они поддерживают политику Попечителя. Мировые религии против вас.
Уэйнрайт сердито мотнул головой, не соглашаясь.
— Многие духовные лидеры слепы или развращены Всевластителями. Когда они осознают опасность, будет слишком поздно. Человечество утратит собственную волю и окажется в рабстве.
Короткое молчание. Потом Стормгрен сказал:
— Через три дня я снова встречусь с Попечителем. Я разъясню ему ваши возражения, поскольку мой долг — представлять все взгляды человечества. Но это ничего не изменит, можете мне поверить.
— Еще одно, — медленно сказал Уэйнрайт. — Нам во Всевластителях не нравится многое, но больше всего — их скрытность Вы единственный человек, который хотя бы говорил с Карелленом, но даже вы ни разу его не видели! Разве удивительно, что мы ему не доверяем?
— Несмотря на все, что он сделал для человечества?
— Да, несмотря на это. Даже не знаю, что оскорбительнее — всемогущество Кареллена или его секретность. Если ему нечего скрывать, почему он никому не показывается? В следующий раз, когда будете говорить с Попечителем, господин Стормгрен, спросите его об этом1
Стормгрен промолчал. На это ему нечего было ответить — во всяком случае, ничего, что убедило бы собеседника. Иногда он сомневался в том, что убедил самого себя.

***

С точки зрения Всевластителей, это, конечно, была пустяковая операция, но для Земли — величайшее событие в истории. Гигантские корабли вынырнули из непостижимых глубин космоса без всякого предупреждения. Этот день бессчетное число раз описывался в романах, но никто не верил, что он и вправду настанет. И вот это случилось: блестящие безмолвные громадины нависли над всеми странами символом знания, какого человек не надеялся достичь даже через века. Шесть дней они недвижно парили над городами людей, никак не показывая, что им известно о самом существовании человека. Но никаких знаков и не требовалось, ясно же, что не случайно могучие корабли повисли с такой точностью как раз над Нью-Йорком, Лондоном и Парижем, над Москвой, Римом, Кейптауном, Токио и Канберрой…
Еще до завершения тех леденящих душу шести дней некоторые люди угадали истину. Эти пришельцы явились не случайно, они не были расой, ничего не знавшей о людях. В безмолвных, неподвижных кораблях мудрые психологи изучают реакцию людей на их появление. Когда напряжение достигнет предела, они начнут действовать.
И на шестой день Кареллен, Попечитель Земли, объявил о себе человечеству, перекрыв все передачи на любых радиоволнах. Он безупречно говорил по-английски, что само по себе стало поводом для обвинений, летевших через Атлантику не одно десятилетие. Но содержание его речи потрясло слушателей гораздо сильее чем форма. По любым меркам, так мог говорить только величайший гений, сумевший глубоко и всесторонне разобраться во всех человеческих делах Без сомнения, мудрость и гибкость этой печи, искусные намеки на неведомые области знания были призваны убедить человечество в том, что оно имеет дело с неизмеримо более высоким разумом. Когда Кареллен закончил, народы Земли поняли, что дни их зыбкой независимости завершились. Правительства еще сохраняли власть внутри своих стран, но в широком поле международных дел право принятия решений оказалось отобрано у людей. Спорить и протестовать было бесполезно
Трудно было бы ожидать, что все государства мира покорно подчинятся такому ограничению своей свободы. Активное сопротивление представлялось почти немыслимым — если бы даже людям удалось уничтожить корабли Всевластителей, нависшие над крупнейшими городами, это неминуемо погубило бы и сами города И все же одна мощная держава совершила такую попытку. Быть может, она надеялась одной атомной ракетой убить сразу двух зайцев, поскольку удар был нанесен по кораблю, парившему над соседней и притом недружественной державой.
Должно быть, когда на телеэкране тайного контрольного поста возникло изображение громадного корабля, кучку военных и инженеров раздирали противоречивые чувства. Если попытка увенчается успехом, что предпримут в ответ остальные корабли? Быть может, и их удастся уничтожить, и человечеству снова позволят идти своей дорогой? Или Кареллен обрушит на нападающих какую-нибудь страшную месть?
Ракета взорвалась, и экран погас, но изображение корабля немедленно появилось снова: заработала камера, запущенная в воздух за многие мили отсюда. За эту долю секунды огненный шар должен был вспыхнуть и заполнить небеса ослепительным сиянием.
Но ничего подобного не случилось. Громадный корабль остался невредим и купался в солнечных лучах на самой грани космоса. Атомная ракета его не коснулась, и никто так и не понял, куда она подевалась. Более того, Кареллен ничего не предпринял против виновников нападения, ничем не показал, что знает о нем. Он презрительно промолчал, предоставив им в страхе ждать мести, которая так и не пришла. Это подействовало куда сильнее, чем любые карательные меры. Спустя несколько недель виновное правительство пало после яростных взаимных обвинений.
Были и попытки пассивного сопротивления политике Всевластителей. Обычно Кареллен просто давал несогласным поступать, как хотят, пока они сами не убеждались, что отказом от сотрудничества вредят прежде всего самим себе. Только раз он дал одному непослушному правительству почувствовать свое недовольство.
Больше ста лет Южно-Африканская республика была центром расовых конфликтов. В обоих лагерях люди доброй воли пытались перекинуть мост через пропасть, но тщетно — страх и предрассудки укоренились слишком глубоко, мешая любому соглашению. Меняющиеся правительства отличались друг от друга только степенью нетерпимости; казалось, сама земля отравлена ненавистью и последствиями гражданской войны.
Когда стало ясно, что дискриминацию не собираются прекращать, Кареллен сделал предостережение. Он всего лишь назвал день и час. Это вызвало некоторые опасения, но не страх и не панику — никто не верил, что Всевластители пойдут на насильственные или разрушительные меры, от которых пострадали бы и виновные, и невинные.
Так и случилось. Просто они сделали так, что солнце, достигнув меридиана Кейптауна, взяло и погасло, оставив лишь едва заметный бледный призрак, не дающий ни тепла, ни света. Каким-то образом высоко в космосе скрестились два силовых поля, преградив путь солнечному излучению. Идеально круглая тень накрыла пространство диаметром в пятьсот километров.
Наглядный урок длился всего полчаса, но этого оказалось достаточно. На другой день южноафриканские власти объявили, что белое меньшинство полностью восстановлено в гражданских правах.
Если не считать подобных инцидентов, человечество приняло Всевластителей спокойно, как часть естественного порядка вещей. Удивительно быстро следы первого шока сгладились, и люди вернулись к своим делам. Проснись внезапно новый Рип Ван Винкль, самой большой переменой, какую он бы заметил, оказалось бы затаенное ожидание, словно люди мысленно через плечо поглядывали на Всевластителей, ожидая, когда те выйдут из своих сверкающих кораблей и покажутся жителям Земли.
Пять лет спустя они все еще ждали. В этом и заключалась главная причина смуты, подумал Стормгрен.

***

Когда машина Стормгрена подъехала к стартовой площадке, там уже собралась обычная толпа зевак с камерами наготове. Генеральный секретарь обменялся напоследок несколькими словами со своим заместителем, подхватил дипломат и прошел через кольцо любопытных.
Кареллен никогда не заставлял его долго ждать. Под возгласы изумления в вышине сверкнул и с захватывающей дух быстротой снизился серебряный шар. Стормгрена обдало порывом ветра, и кораблик замер в полусотне метров от него, осторожно держась в нескольких сантиметрах над площадкой, будто он боялся прикасаться к Земле. Стормгрен медленно пошел к нему, наблюдая, как сплошной, без единого шва, металлический корпус слегка расплывается, открывая вход, — все ученые мира безуспешно пытались понять, как это происходит. Он шагнул внутрь, в заполненную мягким светом единственную кабину. Входное отверстие бесследно исчезло, отрезав его от всех звуков и красок мира.
Пять минут спустя отверстие появилось снова. Стормгрен не ощутил никакого движения, но знал, что находится уже в пятидесяти километрах над Землей, в недрах корабля Кареллена. Он в мире Всевластителей, где они занимаются своими таинственными делами. Он ближе к ним, чем кто-либо из людей, и все же знает об их физической природе не больше, чем миллионы его соплеменников, оставшихся внизу.
В небольшом кабинете, куда вел короткий переход, не было мебели, за исключением единственного стула и стола перед экраном телевизора Это никак не позволяло представить себе облик тех, кто все это устроил, — как оно и задумывалось. Экран телевизора был, как всегда, пуст. Иногда Стормгрен мечтал, что однажды экран вспыхнет и раскроет наконец секрет, мучающий все человечество. Но мечта никогда не сбывалась, и за темным прямоугольником по-прежнему таилась неизвестность. Еще за ним скрывались мощь и мудрость, и, кроме того, настойчивое и слегка насмешливое внимание к букашкам, кишащим на планете у них под ногами.
Из решетки, скрывающей динамик, зазвучал спокойный, неизменно неторопливый голос, который Стормгрен хорошо знал, хотя все остальные люди слышали его лишь однажды. Его глубина и звучность были единственной зацепкой, позволяющей как-то представить себе Кареллена: за ними ощущалось что-то громадное. Кареллен очень большой, наверное, много больше человека. Правда, кое-кто из ученых, проанализировав запись той памятной речи, предположил, что говорило не живое существо, а какая-то машина. Но что-то мешало Стормгрену в это поверить.
— Да, Рикки, я слышал вашу беседу. Что вы думаете о мистере Уэйнрайте?
— Он честный человек, хотя о многих его соратниках этого не скажешь. Что нам с этим делать? Сама по себе Лига не опасна, но там есть экстремисты, которые открыто призывают к насилию. Я даже думал, не поставить ли у своего дома охрану. Надеюсь, это все же не понадобится.
Кареллен по своей досадной привычке никак не отреагировал на сказанное и тут же заговорил о другом:
— Детали создания Всемирной Федерации оглашены уже месяц назад. Много ли прибавилось к семи процентам несогласных со мною и к двенадцати процентам тех, кто не имеет определенного мнения?
— Пока немного. Но это неважно, меня беспокоит другое: все, даже ваши сторонники считают, что пора покончить с таинственностью.
Вздох Кареллена был технически безупречен, однако искренности в нем не чувствовалось.
— Вы тоже согласны с этим, не так ли?
Вопрос был задан настолько риторически, что Стормгрен решил не отвечать. Он горячо продолжал:
— Неужели вы не понимаете, до какой степени нынешнее положение вещей затрудняет мою работу?
— Мне оно тоже не помогает, — с неожиданным чувством отозвался Кареллен. — Я бы хотел, чтобы люди перестали считать меня диктатором и помнили: я всего лишь управляющий и пытаюсь проводить колониальную политику, которая разработана без моего участия.
Весьма приятное определение, подумал Стормгрен. Интересно только, насколько оно правдиво.
— Но может быть, вы хотя бы как-то объясните эту скрытность? Мы не можем понять ее причины, отсюда и недовольство, и всевозможные слухи.
Кареллен рассмеялся своим глубоким, звучным смехом — слишком гулким для того, чтобы походить на человеческий.
— Ну и за кого меня сейчас принимают? Теория робота все еще в ходу? Пожалуй, мне приятнее выглядеть системой электронных ламп, чем какой-нибудь сороконожкой, — да-да, я видел карикатуру во вчерашней “Чикаго трибьюн”! Мне даже захотелось выпросить у них подлинник.
Стормгрен чопорно поджал губы. Ему подумалось, что иногда Кареллен относится к своим обязанностям слишком легкомысленно.
— Это вопрос серьезный, — напомнил он укоризненно.
— Мой дорогой Рикки, — возразил Кареллен, — я не принимаю человечество всерьез, и только это позволяет мне сохранить остатки когда-то незаурядных умственных способностей!
Стормгрен невольно улыбнулся.
— Но мне ведь от этого не легче. Я должен вернуться на Землю и убедить моих собратьев, что, хоть вы и не показываетесь им на глаза, скрывать вам нечего. Это нелегко. Любопытство — одно из основных свойств человеческой натуры, и им нельзя пренебрегать до бесконечности.
— Да, это самое сложное препятствие из всех, с которыми мы столкнулись на Земле, — признался Кареллен. — Но ведь вы поверили, что в остальном мы действуем разумно, так поверьте же и в этом!
— Я-то вам верю, — сказал Стормгрен. — Но ни Уэйнрайт, ни его сторонники не верят. И можно ли их осуждать, если ваше нежелание показаться людям они толкуют в негативном плане?
На миг воцарилось молчание. Потом до Стормгрена донесся слабый звук (может быть, скрип?), словно Кареллен слегка шевельнулся.
— Вы ведь понимаете, почему Уэйнрайт и ему подобные боятся меня? — спросил он. Теперь его голос звучал мрачно, будто под сводами собора раскатились звуки гигантского органа. — Людей вроде него можно найти среди поборников любой религии. Они понимают, что мы — носители разума и знания, и как они ни преданы своим верованиям, а все-таки боятся, что мы свергнем их богов. Может, и не прямо, но исподволь, незаметно. Знание может погубить религию, не опровергая ее догм, а попросту не придавая им значения. Как я понимаю, никто никогда не доказывал, что Зевс или Тор не существуют, однако у них сейчас немного поклонников. Вот и разные уэйнрайты боятся, что нам известна правда о происхождении их веры. Они спрашивают себя, давно ли мы наблюдаем человечество? Видели ли мы, как Магомет бежал из Мекки и как Моисей даровал иудеям их законы? Знаем ли мы, сколько лжи в их священных историях?
— А вы и в самом деле это знаете? — чуть слышно спросил Стормгрен, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.
— Вот чего они боятся, Рикки, хоть ни за что не признаются в этом открыто. Поверьте, нам не доставляет удовольствия разрушать верования людей, но каждому ведь понятно, что все мировые религии не могут быть истинными. Рано или поздно человек узнает правду, но время еще не пришло. А что мы не показываемся вам на глаза — да, согласен, это сильно осложняет нашу работу, но раскрыть секрет мы не вправе. Не меньше вашего я жалею о необходимости что-то скрывать, но на это есть веские причины. Все же я попытаюсь обратиться к… к моему начальству, пожалуй, их ответ удовлетворит вас и, может быть, успокоит Лигу. А теперь давайте вернемся к нашим текущим делам и начнем запись.

***

— Ну как? — с опаской спросил ван Риберг. — Добились чего-нибудь?
— Пока не знаю, — устало сказал Стормгрен, швырнул на стол пачку бумаг и рухнул в кресло. — Теперь Кареллен совещается со своими начальниками, кем бы или чем бы там они ни были. Мне он ничего не обещал.
— Послушайте, — внезапно сказал ван Риберг. — Я тут подумал кое о чем… Почему, собственно, мы должны верить, что над Карелленом кто-то стоит? Может, этих Всевластителей, как мы их окрестили, больше нигде и нет, кроме тех, что тут над Землей, в кораблях? Может, им просто некуда деться, а они это от нас скрывают.
— Остроумная теория, — усмехнулся Стормгрен. — Только она не согласуется с тем немногим, что я знаю — или думаю, что знаю — о Кареллене.
— И что же вы о нем знаете?
— Ну, он не раз упоминал, что его обязанности здесь временные, что его оторвали от главной работы, которая, по-моему, как-то связана с математикой. Однажды я привел ему слова историка Актона о том, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Хотел посмотреть, как он к этому отнесется. Он рассмеялся своим громоподобным смехом и сказал: “Мне эта опасность не грозит. Во-первых, чем раньше я закончу тут работу, тем скорее смогу вернуться домой, за много световых лет отсюда. А во-вторых, у меня нет никакой абсолютной власти. Я всего лишь… Попечитель”. Разумеется, он мог нарочно вводить меня в заблуждение. Не знаю, можно ли ему верить.
— Он ведь, кажется, бессмертен?
— Да, по нашим меркам, хотя, похоже, в будущем есть что-то, что его пугает… Не представляю, что это может быть. Вот, собственно, и все, что я о нем знаю.
— Все это не слишком убедительно. По моей теории, их маленькая эскадра заблудилась в космосе и подыскивает себе новое обиталище. Кареллен не хочет, чтобы мы узнали, насколько мала его команда. Может, все остальные корабли — автоматы и на них никого нет. Просто декорация для простаков.
— Вы читаете слишком много научной фантастики, — сказал Стормгрен.
Ван Риберг не без смущения улыбнулся.
— “Вторжение из космоса” произошло не совсем так, как мы ждали, правда? Но моя теория прекрасно объясняет, почему Кареллен не показывается нам на глаза. Просто он скрывает, что других Всевластителей нет.
Стормгрен покачал головой с шутливым несогласием:
— Ваше толкование, как всегда, слишком хитроумно, чтобы быть правильным. За Попечителем, несомненно, стоит какая-то могучая цивилизация, хотя мы можем о ней только догадываться, и она знает о людях уже очень давно. Сам Кареллен, несомненно, изучал человечество на протяжении столетий. Посмотрите, к примеру, как он владеет нашим языком. Не я его, а он меня учит образной речи!
— А замечали вы, что он хоть чего-нибудь не знает?
— Да, и нередко — но это всегда какие-нибудь мелочи. Думаю, у него идеальная память, но есть вещи, которые он не считает нужным узнавать. Например, английский — единственный язык, которым он владеет в совершенстве, но за последние два года неплохо изучил финский, просто чтобы меня подразнить. А выучить финский не так просто! Кареллен целыми отрывками цитирует “Калевалу”, из которой я, к своему стыду, помню всего несколько строк Еще он знает биографии всех нынешних государственных деятелей, и я далеко не всегда могу определить, какими источниками он пользовался. В истории и науке его познания всеобъемлющи — сами знаете, мы очень многому у него научились. И все же, если взять каждую область в отдельности, мне кажется, он не превосходит того, чего может достигнуть человеческий ум. Но ни один человек не в состоянии знать все то, что знает Кареллен.
— Это примерно те же выводы, к которым пришел и я, — согласился ван Риберг. — Мы можем обсуждать Кареллена вечно, но под конец обязательно возвращаемся к тому же вопросу: какого дьявола он нам не показывается? Пока он прячется, я не перестану сочинять теории, а Лига Свободы не перестанет бушевать.
Он сердито покосился на потолок.
— Надеюсь, господин Попечитель, в одну прекрасную темную ночь какой-нибудь репортер возьмет ракету и с черного хода проберется с камерой в ваш корабль. Вот тогда поднимется настоящий шум!
Если Кареллен и слышал это, то никак не отреагировал. Впрочем, он не реагировал никогда и ни на что.

***

За первый год появление Всевластителей внесло в жизнь человечества меньше перемен, чем можно было ожидать. Их тень ложилась на все, но она отнюдь не была навязчивой. Почти над всеми крупнейшими городами Земли можно было увидеть сверкающие в вышине серебряные корабли, но они скоро стали такими же привычными, как луна или облака. Наверное, большинство людей лишь смутно сознавало, что уровень их жизни постоянно растет именно благодаря Всевластителям. А когда они все же задумывались об этом, они осознавали, что безмолвные корабли впервые в истории принесли всему человечеству мир, и были им за это благодарны.
Однако это были блага, состоящие в отсутствии чего-то и не слишком впечатляющие, — их приняли как должное и вскоре позабыли. А Всевластители по-прежнему скрывались от человечества. Пока Кареллен вел себя подобным образом, он мог ждать уважения и восхищения, но не более теплых чувств. Трудно относиться без раздражения к небожителям, которые говорят с людьми исключительно при помощи телетайпа в штаб-квартире ООН. О чем беседуют Кареллен со Стормгреном, знали только они двое, и Стормгрен порой спрашивал себя, для чего вообще Попечителю эти встречи. Может быть, ему все-таки нужен прямой контакт хотя бы с одним землянином? Или он понимает, что Стромгрен нуждается в такой прямой поддержке? Если объяснение именно таково, генеральный секретарь не станет возражать — и пусть Лига Свободы и дальше презрительно называет его “мальчиком на побегушках у Кареллена”.
Всевластители никогда не вступали в переговоры с отдельными государствами и правительствами: они приняли Организацию Объединенных Наций в том виде, в каком застали ее, объяснили, как установить необходимую радиосвязь, и с тех пор передавали все распоряжения через генерального секретаря. Советский делегат несчетное количество раз пространно и с полным основанием доказывал, что такой порядок противоречит уставу ООН. Кареллена это, похоже, ничуть не заботило.
Можно лишь удивляться тому, сколько бедствий, глупостей и проблем было уничтожено этими посланиями с неба. При Всевластителях народы поняли, что им больше незачем опасаться друг друга, — и еще до неудачной попытки догадались, что все их оружие бессильно против цивилизации, способной странствовать среди звезд. Так была разрушена главная преграда, мешавшая счастью человечества.
Всевластителей, похоже, мало беспокоил характер правящих режимов в отдельных странах, лишь бы они не были откровенно тираническими или продажными. На Земле по-прежнему сохранялись демократии и монархии, мягкие диктатуры, коммунизм и капитализм. Этому не переставали изумляться многие простаки, тверд0 убежденные, что их образ жизни — единственно возможный — Другие полагали, что Кареллен только ждет момента, чтобы ввести свою систему, которая разом уничтожит все нынешние формы общественного устройства, и только поэтому не занимался пока мелкими политическими преобразованиями. Но все это, как и прочие рассуждения о Всевластителях, было чистыми домыслами. Никто не знал их замыслов, никто не знал, к какому будущему ведут они человечество.

3

Стормгрен плохо спал в последние ночи, что было довольно странно — ведь скоро он навсегда сбросит с себя груз забот. Уже сорок лет он служил человечеству и пять — его новым правителям, и мало кто, оглядываясь назад, мог бы увидеть осуществленными столь многие из своих стремлений. Но, возможно, в этом вся беда: в годы покоя, сколько бы их ни оставалось, у него не будет цели, и жизнь потеряет вкус. С тех пор как умерла Марта, а дети завели собственные семьи, его связи с миром начали ослабевать. Быть может, в мыслях он начал отождествлять себя с Всевластителями, и это как-то отдалило его от людей.
Шла еще одна беспокойная ночь, когда его мысль колесила по кругу, как машина, у которой отказало управление. Стормгрен понял, что уже не сможет уснуть, и нехотя поднялся с постели. Он накинул халат и поднялся в сад, разбитый на крыше его скромных апартаментов. Любой из его подчиненных располагал куда более роскошным жилищем, но Стормгрена вполне устраивало и такое. Он достиг положения, при котором ни личное имущество, ни официальные почести уже не могут прибавить человеку веса.
Ночь была теплой, почти душной, но небо прояснилось, на юго-западе низко нависла полная луна. В десяти километрах от него сияли отраженные огни Нью-Йорка, похожие на застывшее зарево рассвета.
Стормгрен поднял глаза выше спящего города, к тем высотам, куда он поднимался, единственный из людей. Там, далеко-далеко, поблескивал в лунном свете корабль Кареллена. Интересно, чем занят сейчас Попечитель — ведь Всевластители, наверное, никогда не спят.
В вышине огненным копьем пронзил купол неба метеорит. Мгновенье за ним еще виднелся слабо светящийся след, потом он Померк, и остались только огоньки звезд. Жестокое напоминание: через сотню лет Кареллен по-прежнему будет вести человечество к одному ему видимой цели, но уже через четыре месяца генеральным секретарем ООН будет другой человек. Само по себе это совсем не огорчало Стормгрена, но означало, что у него остается очень мало времени, если только он хочет узнать, что же скрыто за тем непроницаемым экраном.
Только в последние несколько дней он посмел себе признаться, что таинственность Всевластителей начинает мучить его. До сих пор вера в Кареллена удерживала его от сомнений, и вот теперь (ехидная мысль!) мятежный дух Лиги Свободы все-таки повлиял на него. Правда, разговоры о порабощении человечества так и остались пустой болтовней. Мало кто верил в это или всерьез хотел бы повернуть историю вспять. Люди привыкли к ненавязчивому правлению Кареллена, но им не терпится узнать, кто на самом деле ими правит. И можно ли осуждать их за это?
Лига Свободы — самая крупная, но не единственная организация, противостоящая Кареллену, а значит, и тем людям, которые помогают Всевластителям. Причины недовольства и образ действий этих групп самые разные: одни руководствуются религиозными соображениями, в других просто говорит ощущение собственной неполноценности. Они чувствуют себя — и отнюдь не без причины — примерно как образованный индиец в девятнадцатом веке при владычестве Британии. Пришельцы принесли Земле мир и процветание — но кто знает, какую цену придется за это заплатить? История не слишком обнадеживает: даже самые мирные контакты между народами, находящимися на разных уровнях развития, нередко несли гибель более отсталому обществу. Целая страна, как и отдельный человек, может пасть духом перед лицом вызова, на который она не в силах ответить. А цивилизация Всевластителей, хоть и окутанная тайной, несла в себе величайший вызов человечеству с начала времен.
В соседней комнате слабо щелкнул телетайп, выбросивший очередную ежечасную сводку Центрального агентства печати. Стормгрен вышел за дверь и без интереса перелистал страницы. В другом полушарии Лига Свободы выдала не слишком оригинальный заголовок. “ЧЕЛОВЕКОМ ПРАВЯТ ЧУДОВИЩА?” — спрашивала газета и затем цитировала: “Сегодня на митинге в Мадрасе доктор С.В.Кришнан, президент Восточной секции Лиги Свободы, сказал: “Поведение Всевластителей объясняется очень просто — их облик настолько чужд и отвратителен людям, что они не смеют нам показаться. Предлагаю Попечителю доказать, что это не так””.
Стормгрен брезгливо отшвырнул листок Даже если обвинение и справедливо, что с того? Мысль эта была не новой, но никогда его не тревожила. Он считал, что смог бы принять жизнь в любом, даже самом странном обличье и со временем даже отыскать в ней признаки красоты. Важно не тело, а разум. Если бы он мог убедить в этом Кареллена, Всевластители, возможно, перестали бы скрываться. Наверняка они и наполовину не так безобразны, как измышления карикатуристов, заполнившие газеты почти сразу после их прибытия на Землю.
И все же Стормгрен знал — не только ради своего преемника он жаждет покончить с нынешним положением. Надо было честно признаться, что его мучает самое обыкновенное любопытство. Он давно уже знает Кареллена лично, но не успокоится, пока не откроет, что это за существо.

***

Когда на другое утро Стормгрен в обычный час не явился на работу, Питер ван Риберг был удивлен и даже раздосадован. Генеральный секретарь нередко заезжал куда-нибудь по делам, прежде чем появиться у себя в офисе, но непременно предупреждал об этом. В довершение всего, его в это утро ждало несколько спешных и важных сообщений. Ван Риберг обзвонил полдюжины учреждений, пытаясь разыскать его, — и со злостью махнул рукой.
К полудню он встревожился всерьез и послал машину к Стормгрену домой. Десять минут спустя его заставил вздрогнуть вой сирены: по проспекту Рузвельта на бешеной скорости примчался полицейский патруль. Должно быть, в патруле у газетчиков были приятели, потому что не успела машина остановиться, как радио оповестило весь мир, что ван Риберг уже не заместитель, а временный генеральный секретарь Организации Объединенных Наций.

***

Если бы на ван Риберга не свалилось столько забот, ему любопытно было бы изучить отклики прессы на исчезновение Стормгрена. За прошедший месяц все газеты мира разделились на два лагеря. Западная пресса в целом одобряла план Кареллена сделать всех людей гражданами мира. С другой стороны, в странах Востока вспыхивали бурные, хотя зачастую искусственно вызванные приступы национализма. Некоторые из тамошних государств обрели независимость лишь поколением раньше и теперь чувствовали, что у них обманом отнимают завоеванные права. Повсюду яростно критиковали Всевластителей: сперва газеты были крайне осторожны, но быстро убедились, что самые резкие выпады против Кареллена проходят безнаказанно. Скоро пресса совсем распоясалась.
Почти все газетные атаки, хоть и весьма громкие, вовсе не выражали мнения большинства. Охрана государственных границ, которые вскоре сотрутся навсегда, была удвоена, но солдаты глядели друг на друга с молчаливым дружелюбием. Политики и генералы могут бушевать сколько угодно, но безмолвные миллионы чувствуют: долгая кровавая глава в истории человечества подходит к концу.
И тут неведомо куда исчез Стормгрен. Страсти разом утихли: мир понял, что пропал единственный человек, через которого Всевластители по каким-то непонятным соображениям говорили с Землей. Газеты и радиокомментаторы словно лишились дара речи, и в тишине раздавался только голос Лиги Свободы, которая горячо убеждала мир в своей невиновности.

***

Стормгрен проснулся в полной темноте. Спросонок он даже не сразу этому удивился. Потом мысли прояснились, он рывком поднялся в кровати и протянул руку к выключателю.
В темноте его рука наткнулась на голую, холодную каменную стену. И Стормгрен замер, душа и тело оцепенели, ошеломленные неожиданностью. Потом, почти не веря своим ощущениям, он стал на колени в постели и начал осторожно, кончиками пальцев ощупывать до ужаса незнакомую стену.
Не прошло и минуты за этим занятием, как вдруг раздался щелчок, и темнота в одном месте раздвинулась. В тускло освещенном прямоугольнике мелькнул чей-то силуэт, и тотчас дверь затворилась, снова погрузив его в темноту. Все случилось мгновенно, и Стормгрен не успел разглядеть помещение, где он находился.
Еще миг — и его ослепил луч мощного электрического фонаря. Луч ненадолго остановился на его лице, потом скользнул ниже, на постель, и Стормгрен увидел, что это просто матрас, брошенный на неструганые доски.
В темноте раздался негромкий голос, который произносил английские фразы безукоризненно, но с акцентом, который Стормгрену сперва не удалось определить.
— Рад видеть, что вы проснулись, господин секретарь. Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо.
В его словах было что-то, от чего Стормгрен насторожился и гневные вопросы замерли у него на губах. Он вгляделся в темноту и спокойно спросил:
— Сколько же времени я был без сознания?
Собеседник усмехнулся:
— Несколько дней. Нам обещали, что вредных последствий не будет. Рад видеть, что это правда.
Чтобы выиграть время, а заодно проверить собственные ощущения, Стормгрен спустил ноги на пол. Он по-прежнему был в пижаме, но она оказалась сильно измятой и, похоже, порядком запачкалась. От резкого движения закружилась голова — не слишком сильно, но достаточно, чтобы понять: его действительно усыпили каким-то наркотиком.
Стормгрен повернулся к свету и резко спросил:
— Где я? Уэйнрайт знает об этом?
— Да вы не волнуйтесь, — ответил человек, неразличимый в темноте. — Не будем пока об этом говорить. Думаю, вы порядком проголодались. Одевайтесь и пойдем обедать.
Кружок света от фонаря пробежал по комнате и впервые дал Стормгрену понятие о ее размерах. Это была даже не комната, просто голые каменные стены, кое-как обтесанные. Он понял, что это какая-то пещера, и наверное, очень глубокая. И если он пробыл без памяти несколько дней, за это время его могли переправить в любую часть света.
Луч фонаря выхватил стопку одежды на чемодане.
— Вам придется обходиться этим, — сказал голос из темноты. — Со стиркой здесь довольно сложно, так что мы прихватили два ваших костюма и полдюжины рубашек.
— Очень любезно с вашей стороны, — вполне серьезно сказал Стормгрен.
— Мебели и электричества нет, уж извините. В некоторых отношениях здесь очень удобно, но комфорта маловато.
— А для чего удобно? — спросил Стормгрен, натягивая рубашку. Прикосновение привычной ткани странно успокаивало.
— Ну… просто удобно, — последовал ответ. — Кстати, мы, наверно, довольно много будем вместе, так уж зовите меня Джо.
— Несмотря на ваше происхождение? Вы ведь поляк, правда? — заметил Стормгрен. — Думаю, я сумел бы называть вас и настоящим именем. Едва ли его трудней выговорить, чем многие финские имена.
Ответом было короткое молчание, и фонарь слегка мигнул.
— Что ж, этого надо было ожидать, — покорно сказал Джо. — Наверно, у вас солидный опыт по этой части.
— При моей должности такое хобби очень полезно. Мне кажется, выросли вы в Соединенных Штатах, но из Польши уехали не раньше…
— Ладно, хватит, — прервал его Джо. — Вы, видно, кончили одеваться, так что прошу.
Дверь отворилась, и Стормгрен вышел, в душе очень довольный своей маленькой победой. Джо посторонился, пропуская его, и он подумал, вооружен ли его страж. Наверное, вооружен, и, уж конечно, его друзья недалеко.
Коридор тускло освещали развешанные там и сям керосиновые лампы, и Стормгрену впервые удалось разглядеть Джо. Это был человек лет пятидесяти, наверняка весивший не меньше двухсот фунтов. Все в нем и на нем было огромно, начиная с покрытой пятнами военной формы неизвестной армии и кончая неслыханных размеров перстнем на левой руке. Мужчине такого роста и сложения оружие не особенно нужно. Зато и разыскать его будет нетрудно, лишь бы отсюда выйти, подумал Стормгрен. Но ведь и сам Джо, конечно, прекрасно это понимает — мысль не слишком утешительная.
Стены вокруг них — голый камень, кое-где укрепленный бетоном. Должно быть, это какая-то заброшенная шахта — Стормгрен и сам не смог бы придумать более надежной тюрьмы. До сих пор факт его похищения не особенно его волновал. Ему казалось, что бы ни произошло, Всевластители с их могуществом способны быстро отыскать его и вызволить. Теперь уверенности у него поубавилось. Ведь он здесь уже несколько дней, и никто его не выручает. Должно быть, даже всемогуществу Кареллена есть предел — если пленника и впрямь держат в недрах какого-нибудь далекого материка, быть может, Всевластители при всех своих познаниях неспособны найти его след.
В пустом полутемном помещении за столом сидели двое. Когда Стормгрен вошел, они вскинули головы и поглядели на него с любопытством и явным уважением. Один подвинул через стол горку сэндвичей, и Стормгрен с благодарностью принял их. Хоть он и голоден как волк, не худо бы получить обед получше, но, вероятно, его стражи и сами питаются не слишком сытно.
Он ел, бросая любопытные взгляды на этих троих. Несомненно, Джо среди них самая примечательная личность, и не только из-за роста и силы. Другие двое — явно его помощники, с виду вполне заурядные, а откуда они родом, можно будет определить, когда они заговорят.
В грязноватом на вид стакане появилось немного вина, и Стормгрен запил последний кусок хлеба. Теперь он чувствовал себя уверенней.
— Итак, — ровным голосом произнес он, обращаясь к великану-поляку, — может быть, вы объясните мне, что все это значит и чего вы надеетесь таким образом достичь.
Джо откашлялся:
— Хочу, чтобы вы поняли одну вещь: Уэйнрайт тут ни при чем. Он так же удивится этому, как все прочие.
Стормгрен был почти готов к подобному ответу, хотя и удивился, почему Джо так легко подтвердил его догадку. Он давно подозревал, что внутри Лиги — или рядом с нею — существует какое-то экстремистское течение.
— Интересно, — спросил он, — как вы меня похитили?
Он не рассчитывал на ответ, но, к его изумлению, ответили охотно, будто только того и ждали.
— Это было прямо как в голливудском боевике, — весело сказал Джо. — Мы ж не знали, вдруг Кареллен с вас глаз не спускает, потому и приняли кое-какие предосторожности. Пустили усыпляющий газ в кондиционер, это было легко. Потом перенесли вас в машину — тоже без проблем. И все это, прямо скажу, проделали не наши люди. Для такой работенки мы наняли… э-э… специалистов. Кареллен может их поймать, наверно, и поймает, только ничего он от них не узнает. Машина ушла от вашего дома и скоро нырнула в длинный туннель, есть такой меньше чем за тысячу километров от Нью-Йорка. А через положенное время вынырнула с другого конца, и в ней сидел спящий человек — вылитый генеральный секретарь ООН. А немного спустя в противоположную сторону двинулся большой грузовик с металлическими ящиками, покатил к одному аэропорту, и там ящики перегрузили в самолет самым что ни на есть законным образом. Думаю, владельцы померли бы со страху, знай они, для чего нам пригодились эти ящики… Ну а та, настоящая машина пошла петлять до самой канадской границы. Может, Кареллен ее уже отыскал — не знаю, да это и неважно. Как видите — надеюсь, вы оцените мою откровенность, — весь наш план построен на одном расчете. Мы считаем, что Кареллен может видеть и слышать все, что происходит на поверхности Земли, но уж никак не под землей, разве что ему служит не только наука, но и колдовство. А стало быть, он не узнает о том, что случилось в туннеле, либо узнает слишком поздно. Понятно, мы рискуем, но приняты и еще кой-какие меры предосторожности, о которых я сейчас говорить не стану. Они могут нам еще понадобиться, и будет жалко выдавать их раньше времени.
Джо так наслаждался своим рассказом, что Стормгрен с трудом сдерживал улыбку. Но при этом он по-настоящему встревожился. План весьма изобретательный, и очень возможно, что похитителям удалось провести Кареллена. Стормгрен вообще не мог ручаться, что Попечитель хоть сколько-нибудь озабочен его целостью и сохранностью. Джо тоже явно в этом не уверен. Может быть, потому он так откровенен — проверяет, как Стормгрен ко всему этому отнесется. Что ж, как ему ни тревожно, а надо прикинуться невозмутимым.
— Похоже, вы все изрядные болваны, — сказал Стормгрен презрительно. — Неужели, по-вашему, Всевластителей так легко обмануть? И в любом случае, что все это вам даст?
Джо предложил ему сигарету, Стормгрен отказался, тогда он сам закурил и присел на край стола. Послышался зловещий треск, и гигант поспешно спрыгнул на пол.
— Наши мотивы совершенно понятны, — начал он. — Мы увидели, что любые уговоры бесполезны, вот и пришлось действовать иначе. Подпольщики бывали на свете и до нас, и даже Кареллену со всей его силой не так-то легко с нами справиться. Мы начинаем борьбу за независимость. Поймите меня правильно. Никакого насилия не будет — во всяком случае, сначала, — но Всевластителям придется использовать помощников из числа людей, а этим помощникам мы можем доставить кучу неприятностей.
И начнете, конечно, с меня, подумал Стормгрен. Пожалуй, Джо рассказал далеко не все. Неужели подпольщики всерьез вообразили, будто на Кареллена можно хоть как-то повлиять гангстерскими приемами? С другой стороны, хорошо организованное движение сопротивления и вправду может сильно осложнить жизнь. Этот Джо нащупал самое уязвимое место в могуществе Всевластителей. В конечном счете все их распоряжения исполняются помощниками-людьми. Если этих людей запугать так, что они перестанут повиноваться, вся система рухнет. Впрочем, вряд ли… нет, Кареллен наверняка придумает какой-нибудь выход.
— Как же вы намерены со мной поступить? — спросил наконец Стормгрен. — Я что, заложник?
— Не беспокойтесь, мы о вас позаботимся. На днях мы ждем кое-каких гостей, а пока постараемся, чтоб вы не скучали.
Он прибавил несколько слов на своем языке, и один из его сотоварищей выложил на стол нераспечатанную колоду карт.
— Припасли специально для вас, — пояснил Джо. — Я прочел в “Таймс”, что вы здорово играете в покер. — Вдруг он заговорил очень серьезно, даже озабоченно: — Надеюсь, у вас в бумажнике хватает наличных, а то мы не сообразили поглядеть. Чеки нам, знаете ли, брать неудобно.
Ошарашенный Стормгрен круглыми глазами уставился на своих тюремщиков. Когда до него наконец дошла комичность ситуации, он подумал: ведь теперь с его плеч сброшен груз всех обязанностей, хлопот и тревог. Отныне все это — забота ван Риберга — Что бы ни случилось, он, Стормгрен, ровно ничего не может поделать — и вот, не угодно ли, эти странные похитители жаждут поиграть с ним в покер!
Стормгрен откинулся на стуле и захохотал так, как не смеялся уже много лет.

***

Без сомнения, Уэйнрайт говорит правду, угрюмо размышлял ван Риберг. Возможно, у него есть какие-то подозрения, но он не знает точно, кто похитил Стормгрена. И самого похищения он не одобряет. Ван Рибергу казалось, что в последнее время экстремисты из Лиги всячески давили на Уэйнрайта, чтобы он действовал решительней. Теперь они начали действовать сами.
Без сомнений, похищение было организовано на славу. Стормгрена могли спрятать в любом уголке земного шара, и едва ли удастся напасть на его след. Однако делать что-то надо, и поскорее, подумал ван Риберг. Хоть он нередко отпускал шуточки по адресу Кареллена, но в душе перед ним трепетал. Мысль о том, чтобы обратиться к Попечителю напрямую, наполняла его ужасом, но другого выхода не было.
Отдел связи занимал весь верхний этаж огромного здания. Вдоль зала тянулись ряды телетайпов — одни молчали, другие деловито пощелкивали. Через них нескончаемым потоком поступали статистические данные — объем производства, численность населения, исчерпывающие сведения обо всей мировой экономике. Должно быть, где-то наверху, на корабле Кареллена есть зал, похожий на этот, и ван Риберг с замиранием сердца гадал, какие неведомые чудища бродят там от аппарата к аппарату, собирая отчеты, которые посылает Всевластителям Земля.
Но сегодня его не интересовали ни эти аппараты, ни их рутинные дела. Он прошел в маленький кабинет, куда полагалось входить одному только Стормгрену. По его распоряжению замок уже взломали, и в кабинете ждал начальник связи.
— Вот это обычный телетайп, — сказал он ван Рибергу, — клавиатура, как у стандартной пишущей машинки. И есть фотопередатчик, на случай, если надо послать какие-нибудь изображения или таблицы, но вы говорили, вам это сейчас не нужно.
Ван Риберг рассеянно кивнул.
— Да, спасибо. Вы свободны. Наверное, я не очень задержусь. Потом запрете комнату и все ключи отдадите мне.
Он подождал, пока начальник вышел, и подсел к аппарату. Он знал, что этим видом связи пользовались редко, поскольку почти все вопросы Кареллен и Стормгрен обсуждали на их еженедельных встречах. Но этот аппарат явно предназначен для экстренных случаев, и можно надеяться, что ответ будет скорым.
Мгновенье ван Риберг поколебался, потом начал неумело стучать по клавишам. Машина тихо заурчала, и на темном экране коротко вспыхивало слово за словом. Он выпрямился в ожидании ответа.
Не прошло и минуты, как аппарат снова замурлыкал. Ван Риберг не впервые подумал — спит ли Кареллен когда-нибудь?
Ответ был весьма краток и столь же неутешителен:
НИКАКИХ ДАННЫХ. ДЕЙСТВУЙТЕ ПО СВОЕМУ УСМОТРЕНИЮ. К.
Только тут ван Риберг с горечью и без малейшего удовольствия осознал всю огромность взваленной на него ответственности.

***

За минувшие три дня Стормгрен успел основательно изучить своих стражей. Что-то значит один лишь Джо, другие двое не в счет — ничтожества, сброд, какой неизбежно прилипает к любому нелегальному движению. Идеалы Лиги Свободы для них ничего не значат, у них одна забота — добыть кусок хлеба насущного без особых трудов.
Джо куда сложнее, хотя порой он казался Стормгрену великовозрастным младенцем. Нескончаемые партии в покер то и дело прерывались бурными политическими спорами, и скоро Стормгрену стало ясно, что великан-поляк никогда всерьез не задумывался, за что он сражается. Эмоции и крайний консерватизм налагали отпечаток на любые его рассуждения. Родина Джо слишком долго добивалась независимости, и это наложило на него неизгладимую печать: он все еще жил прошлым. Своего рода живописное ископаемое, один из тех, кто вовсе не нуждается в каком-либо упорядоченном образе жизни. Когда люди такого типа вымрут — если только это когда-либо случится, — наш мир станет безопаснее, но гораздо скучнее.
Стормгрен теперь почти не сомневался, что Кареллену не удалось напасть на его след. Он еще пытался убедить троих стражей в обратном, но безуспешно. Было ясно, что его держали в плену, выжидая, вмешается ли Кареллен, а раз ничего не произошло, они могут действовать дальше.
И Стормгрен ничуть не удивился, когда на четвертый день Джо предупредил, что они ждут гостей. Пленник еще до того заметил, как час от часу стражи становятся беспокойнее, и догадался: руководители движения убедились, что путь свободен, и наконец-то явятся за ним.
Они уже ждали за шатким дощатым столом, когда Джо привел Стормгрена и учтиво посторонился, давая пройти. Стормгрена позабавило то, что на боку у тюремщика красовался, словно напоказ, большущий пистолет, которого прежде не было. Его подручные не показывались, да и сам Джо держался скромнее обычного. Стормгрен сразу понял, что очутился перед людьми более высокого полета. Те, что сидели сейчас перед ним, очень напоминали виденную когда-то фотографию — Ленин и его сподвижники в первые дни русской революции. В этих — их было шестеро — чувствовались те же сила ума, железная воля и решительность. Джо и ему подобные неопасны, а вот здесь — те, чья мысль управляет организацией.
Стормгрен коротко кивнул, прошел к единственному свободному стулу и сел, стараясь выглядеть непринужденно. За каждым его движением следил немолодой коренастый человек, сидевший в дальнем конце стола, — он наклонился навстречу Стормгрену и впился в него колючими серыми глазами. Под этим пронизывающим взглядом Стормгрену стало не по себе, и он, сам того не желая, заговорил первым.
— Полагаю, вы пришли обсудить условия. Какой за меня назначен выкуп?
Он заметил, что поодаль кто-то стенографирует его слова. Обстановка самая деловая.
Главный отозвался с певучим акцентом уроженца Уэльса:
— Можете назвать это и так, господин генеральный секретарь. Но нам нужны не деньги, а сведения.
Вот оно что, подумал Стормгрен. Его допрашивают как военнопленного.
— Вы уже знаете, чего мы добиваемся, — продолжал певучий голос. — Если угодно, зовите нас движением сопротивления. Мы убеждены, что рано или поздно Земле не миновать борьбы за независимость, и мы понимаем, что война может вестись только непрямыми методами — неповиновение, саботаж и тому подобное. Вас мы похитили отчасти затем, чтобы показать Кареллену, что мы хорошо организованы и будем действовать решительно, но главное, вы — единственный, от кого можно хоть что-то узнать о
Всевластителях. Вы разумный человек, мистер Стормгрен. Помогите нам, и мы вернем вам свободу.
— А что, собственно, вы хотите узнать? — осторожно спросил Стормгрен.
Казалось, удивительные глаза собеседника проникают в самые потаенные глубины сознания: никогда в жизни не встречал он такого взгляда. Потом певучий голос ответил:
— Знаете ли вы, кто — или что такое — на самом деле эти Всевластители?
Стормгрен едва удержался от улыбки.
— Поверьте, — сказал он, — я не меньше вашего желал бы это узнать.
— Значит, вы согласны отвечать на наши вопросы?
— Не обещаю, но может, и отвечу.
Он услышал, как с облегчением вздохнул Джо, по комнате пробежал шорох предвкушения.
— Мы примерно представляем себе, при каких обстоятельствах вы встречаетесь с Карелленом. Но может быть, вы опишете это подробно, не упуская ничего существенного?
Что ж, просьба довольно безобидная, решил Стормгрен. Десятки раз он отвечал на подобные вопросы, и выглядеть это будет как готовность к сотрудничеству. Перед ним люди умные, проницательные, может быть, им и откроется нечто новое. Если они способны извлечь из его рассказа новые сведения — тем лучше, лишь бы и с ним поделились. Во всяком случае, Кареллену это никак не повредит.
Стормгрен пошарил по карманам, достал карандаш и старый конверт. Наскоро набрасывая чертеж, стал объяснять:
— Вы, конечно, знаете, за мной раз в неделю прилетает такой аппаратик без мотора или какого-либо иного двигателя, он-то и переносит меня к кораблю Кареллена. Он проникает внутрь — вы, конечно, видели, как это происходит, телескопических фильмов снято немало. Дверь — если это можно назвать дверью — опять открывается, и я вхожу в небольшую комнату, где находятся только стол, стул и телеэкран. Расстановка примерно такая.
Он подвинул конверт к старому валлийцу, но тот даже не взглянул на чертеж. Странные глаза все так же неотрывно смотрят на Стормгрена, и ему чудится — что-то переменилось в их глубине. Настала мертвая тишина, и Стормгрен услышал — позади него у Джо вдруг перехватило дыхание.
Озадаченный и разозленный, Стормгрен ответил взглядом в упор — и наконец-то понял. Смутился, смял конверт в комок и швырнул на пол.
Теперь он понял, отчего ему было так не по себе под взглядом этих серых глаз. Человек, что сидел напротив него, был слеп.

***

Ван Риберг больше не пробовал связаться с Карелленом. Во многом работа его ведомства шла и дальше по накатанной колее: отсылались статистические данные, выборки из мировой прессы и прочее. В Париже юристы все еще препирались из-за каждого пункта будущей Всемирной Конституции, но это пока его не касалось. Попечителю нужно представить окончательный проект только через две недели; если к тому времени текст не будет готов, Кареллен, несомненно, поступит, как сочтет нужным.
А о Стормгрене по-прежнему никаких известий.
Ван Риберг говорил в диктофон, как вдруг зазвонил телефон срочной связи. Он схватил трубку и слушал, все больше недоумевая, потом швырнул ее на рычаг, бросился к окну, распахнул. Далеко внизу на улицах раздавались изумленные крики, все больше машин замирало на месте.
Да, правда — корабль Кареллена, неизменный символ Всевластителей, исчез. Ван Риберг пошарил взглядом в вышине, насколько мог видеть, — никакого следа. И вдруг среди бела дня будто настала ночь. С севера низко, над самыми крышами нью-йоркских небоскребов, гигантской грозовой тучей летел корабль. Ван Риберг невольно отшатнулся от этого зрелища. Он всегда знал, что корабли Всевластителей громадны, но когда громадина недвижно парит в недосягаемой вышине, это одно, и совсем другое — когда такое чудовище проносится у тебя над головой, словно туча, гонимая самим дьяволом.
В сумерках, будто при солнечном затмении, ван Риберг следил за кораблем, пока тот вместе со своей чудовищной тенью не скрылся на юге. И не слышал ни звука, ни хотя бы шелеста в воздухе, значит, ему только показалось, что корабль так низко, — высота была не меньше километра. А потом все здание содрогнулось от удара воздушной волны и где-то со звоном посыпались на пол выбитые стекла.
За спиной разом зазвонили все телефоны, но ван Риберг не ’ шевельнулся. Он продолжал стоять, опершись на подоконник, и все смотрел на юг, ошеломленный этой безмерной мощью.

***

Пока Стормгрен говорил, его мысль словно работала на двух Уровнях сразу. Он пленник этих людей и старается дать им отпор, и в то же время брезжит надежда — вдруг они помогут раскрыть секрет Кареллена? Опасная игра, но, как ни странно, она ему по-настоящему нравилась.
Больше всего вопросов задавал слепой валлиец. Просто поразительно, с какой быстротой этот живой ум перебирает все возможности, исследует и отбрасывает все теории, от которых Стормгрен давно уже отказался. Наконец он со вздохом откинулся на спинку стула.
— Все напрасно, — покорно сказал он. — Нам нужно больше узнать, значит, придется не рассуждать, а действовать.
Казалось, незрячие глаза в раздумье смотрят прямо на Стормгрена. Слепой беспокойно забарабанил пальцами по столу — это был первый признак нерешительности, замеченный у него Стормгреном. Потом он продолжил:
— Мне немного странно, господин генеральный секретарь, что вы никогда не пробовали разузнать о Всевластителях побольше.
— А что я, по-вашему, мог сделать? — холодно спросил Стормгрен, стараясь казаться равнодушным. — Я же вам сказал, из комнаты, где я разговариваю с Карелленом, есть только один выход — прямиком на Землю.
— Вот если изобрести какие-то приборы, которые могут нам что-нибудь сообщить, — вслух раздумывал тот. — Сам я не ученый, но, пожалуй, мы можем этим заняться. Если мы вас освободим, согласны вы помочь нам в этом деле?
— Поймите меня правильно раз и навсегда, — сказал Стормгрен сердито, — Кареллен стремится объединить человечество, и я палец о палец не ударю, чтобы помогать его врагам. Конечных его целей я не знаю, но верю, что ничего плохого не будет.
— Какие у вас доказательства?
— Все его действия с тех самых пор, как впервые появились корабли. Назовите мне хоть что-нибудь, что, по здравому размышлению, не пошло бы нам на благо? — Стормгрен помолчал, перебирая в памяти минувшие годы. Потом улыбнулся. — Если вам нужно ясное доказательство присущей Всевластителям — как бы это назвать? — доброжелательности, вспомните ту историю, когда они запретили жестокое обращение с животными, всего через месяц после их прилета. Если сначала я сомневался насчет Кареллена, то этот запрет разогнал все сомнения, хоть и доставил мне больше хлопот, чем все другие его приказы.
Пожалуй, я не преувеличиваю, подумал Стормгрен. Случай был необычный, и тогда впервые обнаружилось, что Всевластители не терпят жестокости. Это их качество плюс страсть к справедливости и порядку кажутся преобладающими у них чувствами — насколько можно судить по их действиям.
То был единственный случай, когда Кареллен дал знать, что разгневан, по крайней мере это походило на гнев. “Можете, если угодно, убивать друг друга, — гласило послание, — это дело ваше и ваших законов. Но если, кроме как ради пищи или самозащиты, вы станете убивать животных, которые вместе с вами населяют ваш мир, вы мне за это ответите”.
Сперва никто толком не понял, насколько широко надо понимать этот запрет и каким образом Кареллен заставит ему подчиниться. Но ожидание было недолгим.
Трибуны стадиона Пласа де Торос были набиты битком — начинался парад матадоров и их помощников. Все шло как обычно — под ярким солнцем ослепительно сверкали традиционные костюмы, толпа зрителей приветствовала своих любимцев, как бывало уже сотни раз. Но тут и там лица зрителей в тревоге обращались к небу, к равнодушному чудищу, серебрящемуся в пятидесяти километрах над Мадридом.
Потом пикадоры разъехались по местам, и на арену с громким фырканьем вырвался бык. Высвеченные ярким солнцем тощие лошади, храпя от ужаса, завертелись под седоками, а те с помощью шпор гнали их навстречу врагу. Мелькнуло первое копье… впилось в цель… и тут раздался звук, какого никогда еще не слышали на Земле.
Вопль боли вырвался у десяти тысяч людей — но когда эти десять тысяч опомнились от шока, они не нашли на себе ни царапины. И все же с боем быков было покончено — и не только в тот раз, но навсегда, ибо весть о случившемся распространилась быстро. Болельщики были настолько потрясены, что едва ли один из десяти потребовал деньги обратно, а лондонская “Дейли миррор” еще и подсыпала соли на раны, предложив испанцам взамен исконного национального спорта заняться крикетом.
— Может быть, вы и правы, — сказал старый валлиец. — Допустим, побуждения у Всевластителей наилучшие… по их меркам, которые могут иногда совпадать с нашими. И все-таки они незваные гости, мы никогда не просили их явиться и перевернуть в нашем мире все вверх дном и разрушить наши идеалы… да, идеалы и государства, за чью независимость боролись многие поколения людей.
— Я родом из маленькой страны, которой тоже пришлось бороться за свою свободу, и однако я поддерживаю Кареллена, — возразил Стормгрен. — Вы можете досадить ему, возможно даже, из-за вас он не так быстро достигнет своей цели, но в конечном счете ничего вы этим не измените. Не сомневаюсь, вы искренни в своих убеждениях; вы боитесь, что в будущем Всемирном государстве не сохранятся традиции и культура малых стран, и я могу вас понять. Но в одном вы не правы — бесполезно цепляться за прошлое. Суверенное государство у нас на Земле отмирало еще до того, как явились Всевластители. Они только ускорили его гибель; никому уже не спасти эту суверенность. Не стоит даже пытаться.
Ответа не было, человек напротив Стормгрена не шелохнулся, не вымолвил ни слова. Он сидел без движения, приоткрыв губы, а глаза его теперь были не просто незрячими, но безжизненными. Все остальные тоже замерли, застыв в напряженных, неестественных позах. В ужасе Стормгрен вскочил и попятился к двери, когда в тишину ворвался голос:
— Прекрасная речь, Рикки, благодарю. Теперь, пожалуй, мы можем уйти.
Стормгрен резко обернулся и уставился в полутьму коридора. Там вровень с его лицом плавал в воздухе маленький, совсем гладкий, без единой отметины шар — несомненно, источник пущенной в ход Всевластителями таинственной силы. И Стормгрен услышал, а может, ему просто почудилось тихое гуденье, точно от улья в полный ленивой истомы летний день.
— Кареллен! Слава богу! Но что вы с ними сделали?
— Успокойтесь, с ними все в порядке. Можете назвать это своего рода параличом, но тут все много сложнее. Их жизнь сейчас течет в тысячи раз медленней обычного. Когда мы уйдем, они так и не поймут, что случилось.
— Вы их так оставите до прихода полиции?
— Нет. У меня есть план получше. Я их отпущу.
Стормгрен сам изумился облегчению, которое испытал от этого ответа. Он обвел прощальным взглядом подземную комнатку и ее застывших обитателей. Джо стоит на одной ноге, бессмысленно глядя в пространство. Стормгрен вдруг рассмеялся, пошарил у себя в карманах.
— Спасибо за гостеприимство, Джо, — сказал он. — Пожалуй, я оставлю тебе кое-что на память.
Он порылся в клочках бумаги и наконец нашел нужные записи. Потом на сравнительно чистом листке аккуратно написал:
В МАНХЭТТЕНСКИЙ БАНК
Прошу выплатить Джо сто тридцать пять долларов и пятьдесят центов (135.50).
Р.Стормгрен.
Он положил записку возле поляка и услышал голос Кареллена:
— Что вы, собственно, делаете?
— Стормгрены всегда платили долги. Те двое жульничали, но Джо играл честно. По крайней мере, я ни разу его не поймал.
С этими словами он направился к двери, веселый, беззаботный, помолодевший на добрых сорок лет. Металлический шарик отплыл в сторону, пропуская его. Должно быть, это какой-то робот, и это объясняло, как Кареллену удалось добраться до пленника, скрытого под пластами камня бог весть какой толщины.
— Сто метров пройдете прямо, — сказал шар голосом Кареллена. — Потом повернете налево, а тогда я дам дальнейшие указания.
И Стормгрен в нетерпении зашагал прямо, хотя и понимал, что торопиться нет нужды. Шар остался висеть позади, в коридоре — вероятно, прикрывал отступление.
Через минуту Стормгрен подошел к другому такому же шару, тот ждал его на развилке коридора.
— Надо пройти еще полкилометра, — сказал шар. — Держите влево, до следующей встречи.
Шесть раз Стормгрен встречался с шарами на пути к выходу. Сначала ему казалось, что робот каким-то образом умудряется его обгонять, но потом он догадался — наверное, эти приборы расположились цепочкой и через нее шла связь до самого конца шахты. У выхода на поверхность застыли неправдоподобной скульптурной группой несколько часовых под надзором еще одного из вездесущих шаров. А в нескольких метрах вверх по склону лежал тот летательный аппаратик, что всегда доставлял генерального секретаря ООН к Кареллену.
Стормгрен постоял немного, щурясь от солнца. Потом увидел вокруг ржавые, изломанные шахтные механизмы, за которыми тянулась вниз по откосу заброшенная железнодорожная ветка. В нескольких километрах отсюда к подножью горы подступал густой лес, а совсем уже вдали поблескивало большое озеро. Пожалуй, он очутился где-то в Южной Америке, хотя он не мог точно сказать, откуда взялось такое впечатление.
Забираясь в летательный аппарат, Стормгрен окинул послед ним беглым взглядом вход в шахту и застывших возле него людей. И вот отверстие в серебристой стене затянулось за ним, и со вздохом облегчения он откинулся на знакомом сиденье.
Не сразу он отдышался настолько, чтобы из глубины души вырвалось короткое:
— Итак?
— Сожалею, что не мог вас вызволить раньше. Но вы ведь понимаете, очень важно было дождаться, чтобы здесь собрались все руководители.
— Вы хотите сказать… — Голос Стормгрена прервался. — Вы что же, все время знали, где я? Если б я думал…
— Не торопитесь, — сказал Кареллен, — дайте мне хотя бы договорить.
— Прекрасно, — мрачно процедил Стормгрен. — Я вас слушаю.
Он начал подозревать, что послужил всего-навсего приманкой в хитроумной западне.
— Некоторое время назад я пустил за вами… пожалуй, можно назвать это устройство “следопытом”, — стал объяснять Кареллен. — Ваши недавние друзья справедливо полагали, что я не мог следовать за вами под землей, однако я сумел идти по следу до самой шахты. Подмена в туннеле — остроумная проделка, но когда первая машина перестала отвечать на сигналы, подлог обнаружился, и я вскоре опять вас отыскал. А потом надо было просто выждать. Я знал: как только они решат, что я потерял вас из виду, они явятся сюда, и я изловлю всех сразу.
— Но вы же их отпускаете!
— До сих пор я не мог выяснить, кто именно из двух с половиной миллиардов людей на вашей планете — подлинные главари подполья. Теперь, когда они известны, я могу проследить каждый их шаг на Земле и, если понадобится, наблюдать за всеми их действиями до мелочей. Это куда лучше, чем посадить их под замок. Что бы они ни предприняли, они тем самым выдадут остальных своих соратников. Они связаны по рукам и ногам и сами это понимают. Ваше исчезновение останется для них непостижимым, точно вы растаяли в воздухе у них на глазах.
И по крохотной кабине раскатился звучный смех.
— В каком-то смысле вся эта история забавна, но цель ее очень серьезна. Меня заботят не просто несколько десятков членов этой организации; надо еще думать о том, как все это скажется на настроении подпольных групп, которые действуют в других местах.
Стормгрен немного помолчал. Услышанное не слишком утешало, но мысль Кареллена была понятна, и его гнев немного остыл.
— Печально, что надо на это пойти, когда мне остаются считанные недели до отставки, — сказал он не вдруг, — но теперь я вынужден буду завести у моего дома охрану. В следующий раз могут похитить Питера. Кстати, как он справился без меня?
— В последнюю неделю я внимательно следил за ним и нарочно ничем не помогал. В целом он вел себя очень недурно, но такой человек не может вас заменить.
— Его счастье, — заметил Стормгрен все еще не без обиды. — А кстати, вы не получили хоть какого-то ответа? Вам все еще не разрешают нам показаться? Теперь я убежден, это — сильнейшее оружие ваших врагов. Мне опять и опять твердят: мы не станем доверять Всевластителям, пока не увидим их.
Кареллен вздохнул.
— Нет. Я пока не получал никаких известий. Но знаю, что мне ответят.
Стормгрен не стал настаивать. Прежде он вел бы себя иначе, но теперь в мыслях у него впервые забрезжил некий план. Вспомнились слова человека, который его допрашивал. Пожалуй, и правда можно изобрести какие-то приборы…
То, что он отказался выполнить под давлением, он, возможно, попытается сделать по собственной воле.

4

Еще несколько дней назад Стормгрен просто не поверил бы, что способен всерьез пойти на то, что сейчас планировал. Вероятно, мысли его приняли новый оборот главным образом из-за нелепой мелодрамы с похищением — теперь оно казалось чуть ли не плохоньким телевизионным спектаклем. Впервые за свою жизнь Стормгрен подвергся прямому насилию, совсем непохожему на словесные битвы в залах заседаний. Должно быть, жажда действия, точно вирус, проникла в кровь… или он просто чересчур быстро впадает в детство?
Еще им двигало жгучее любопытство, заодно с желанием отплатить за шутку, что с ним разыграли. Ведь теперь уже совершенно ясно: Кареллен воспользовался им как приманкой, пусть и с лучшими намерениями, и Стормгрен не склонен был так легко это простить.
Пьер Дюваль ничуть не удивился, когда Стормгрен, не предупредив заранее, явился к нему в кабинет. Они старые друзья, и генеральный секретарь ООН нередко навещает главу Бюро по науке. Уж конечно, Кареллену и этот визит не покажется странным, если ему или его подчиненным случится как раз сюда обратить свои наблюдательные приборы.
Сначала друзья потолковали о делах и обменялись политическими сплетнями; потом Стормгрен довольно нерешительно заговорил о том, ради чего пришел. Старый француз слушал, откинувшись на спинку кресла, и с каждой минутой брови его всползали все выше, пока не подобрались вплотную к пряди волос, падающей на лоб. Два раза он, казалось, хотел было что-то сказать, но сдержался.
Когда Стормгрен умолк, ученый тревожно огляделся.
— А вы не думаете, что он нас слушает? — спросил он.
— Вряд ли. У него есть, как он выражается, следопыт для моей охраны. Но это устройство под землей не действует, потому-то я и пришел сюда, в ваше подземелье. Предполагается, что это — убежище от всех видов радиации, так? Кареллен не кудесник. Он знает, где я сейчас, но не более того.
— Надеюсь, вы правы. И еще одно — если он узнает, что вы хотите проделать, разве это не опасно? А он наверняка узнает.
— Я рискну. Притом мы с ним неплохо понимаем друг друга. Несколько минут физик, поигрывая карандашом, молча смотрел в одну точку.
— Непростая задача. Мне это нравится, — сказал он просто. Потом нагнулся к какому-то ящику и извлек оттуда большой блокнот, каких Стормгрен никогда не видел.
— Вот так. — Он принялся яростно покрывать бумагу какими-то непонятными значками. — Мне надо знать все в точности. Расскажите все, что знаете про комнату, где вы с ним разговариваете. Не упускайте ни единой мелочи, какой бы ерундовой она вам ни казалась.
— Тут почти нечего рассказывать. Стены металлические, комната около восьми квадратных метров, высота — метра четыре. Телеэкран размером примерно метр на метр, как раз под ним стол — да быстрее будет это нарисовать.
Стормгрен наскоро набросал чертеж хорошо знакомой комнаты и подвинул через стол Дювалю. И чуть вздрогнул — вспомнилось, как совсем недавно он проделал то же самое. Что-то сталось со слепым валлийцем и его соратниками? Как отнеслись они к его внезапному исчезновению?
Француз, наморщив лоб, изучал чертеж.
— И это все, что вы можете мне сказать?
— Да.
Дюваль сердито фыркнул.
— А освещение? Вы что же, сидите в полной темноте? А какая там вентиляция, отопление…
Стормгрен усмехнулся этой характерной для его друга вспышке эмоций:
— Светится весь потолок, а воздух, насколько я понимаю, идет из той же решетки, что и звук Куда он уходит, не знаю, может быть, время от времени направление тяги меняется, но я этого не замечал. Батарей нет, как и никаких признаков отопления, но в комнате всегда нормальная температура.
— То есть замерзают только водяные пары, но не углекислый газ.
Стормгрен счел за лучшее улыбнуться этой старой шутке.
— По-моему, я все сказал. Что до машинки, которая переносит меня на корабль Кареллена, она не примечательней кабины лифта. Только и разницы, что есть диван и стол.
Несколько минут оба молчали, физик старательно разрисовывал свой блокнот крохотными закорючками. Стормгрен следил за его карандашом и спрашивал себя, почему Дюваль — блестящий ум, до которого ему, Стормгрену, очень и очень далеко, — так и не стал подлинно выдающейся величиной в научном мире. Вспомнились злые и вряд ли справедливые слова одного приятеля из американского Государственного департамента: “Французы поставляют лучших в мире второсортных работников”. Дюваль — один из примеров, что в словах этих есть доля правды.
Физик удовлетворенно кивнул, наклонился к Стормгрену и нацелился в него карандашом.
— Рикки, а почему вы думаете, что этот Карелленов телевизор, как вы его называете, — именно то, чем он кажется?
— Никогда в этом не сомневался: экран выглядит точно так же. А что еще это может быть?
— Вы говорите — выглядит? То есть он с виду такой же, как наши телевизоры?
— Ну конечно.
— Вот это мне и подозрительно. Вряд ли Всевластители пользуются такой грубой техникой, как плотный экран — у них, скорей всего, картинка образуется прямо в воздухе. Да и зачем Кареллену прибегать к помощи телевизора? Простота — всегда наилучшее решение. Разве не правдоподобнее, что этот ваш телеэкран — всего-навсего поляризованное стекло?
Стормгрен так обозлился на себя, что пару минут не отвечал, освежая в памяти прошлое. С самого начала он ни разу не усомнился в словах Кареллена — но, если вспомнить, разве Попечитель когда-либо говорил, будто пользуется телевизором? Стормгрен сам ничего другого и не думал, его с легкостью провели, сыграли на естественном ходе человеческой мысли. Да, так — если, разумеется, догадка Дюваля верна. Однако опять он спешит с выводами, ведь никто еще ничего не доказал.
— Если вы правы, — сказал он, — мне просто надо разбить стекло…
Дюваль вздохнул.
— Ох уж эти неученые профаны! Вы думаете, что такое стекло можно разбить без взрывчатки? И даже если бы это удалось, по-вашему, Кареллен непременно дышит таким же воздухом, как мы? Вам обоим не поздоровится, если он благоденствует в хлорной атмосфере.
Стормгрен почувствовал себя дураком. Он должен был об этом подумать.
— Ну хорошо, а вы что предлагаете? — спросил он с досадой.
— Надо все обдумать. Первым делом нам следует выяснить, верна ли моя теория и нельзя ли как-то определить, что там за стекло. Поручу паре моих сотрудников этим заняться. Кстати, вы, когда навещаете Всевластителя, наверное, берете с собой портфель? Не тот, что при вас сейчас?
— Он самый.
— Пожалуй, он достаточно большой. Незачем менять, это будет заметно, особенно если к этому Кареллен привык.
— А что я должен сделать? Пронести потайной рентгеновский аппарат?
Физик ухмыльнулся:
— Пока не знаю, но что-нибудь да придумаем. Недели через две дам вам знать.
Он коротко засмеялся:
— Знаете, что мне все это напоминает?
— Еще бы, — мигом отозвался Стормгрен. — Времена нацистской оккупации, когда вы мастерили для подполья радиоприемники.
Дюваль выглядел разочарованным.
— Ну, помнится, я говорил об этом раз или два… Но вот что я вам еще скажу.
— Да?
— Если вы попадетесь, я знать не знал, зачем вам понадобилась такая машинка.
— Как? Не вы ли когда-то подняли такой шум насчет того, что ученый в ответе перед обществом за свои изобретения? В самом деле, Пьер, мне за вас стыдно!

***

Стормгрен положил на стол толстую папку с отпечатанными на машинке листами и облегченно вздохнул.
— Наконец-то все улажено, — сказал он. — Странно думать, что в этих нескольких сотнях страниц заключено будущее человечества, всемирное государство! Не надеялся я дожить до этого и увидеть все своими глазами!
Он сунул бумаги в портфель, который стоял в каких-нибудь десяти сантиметрах от темного экрана, обращенный к нему тыльной стороной. Порою Стормгрен, сам того не замечая, беспокойно проводил пальцами по застежкам портфеля, но потайную кнопку он нажмет только в последнюю секунду, когда разговор закончится. Дюваль головой ручался, что Кареллен ничего не заметит, но всегда что-нибудь может пойти не так…
— Да, вы ведь сказали, что у вас есть для меня новости, — продолжал он, с трудом скрывая нетерпение. — Это насчет…?
— Да, — сказал Кареллен. — Несколько часов назад мне сообщили решение.
Что это может означать? — подумал Стормгрен. Не может же Попечитель так просто переговариваться со своей далекой планетой, когда их разделяет неимоверное число световых лет. Разве что, по теории ван Риберга, он просто советуется с какой-то гигантской ЭВМ, способной предсказать, к чему приведет любой политический шаг.
— Лига Свободы и компания будут, пожалуй, не совсем довольны, — продолжал Кареллен, — но обстановка несколько разрядится. Это, кстати, записывать не надо. Вы часто говорили мне, Рикки, что, как бы мы ни выглядели, человечество быстро привыкнет к любому нашему облику. Это лишь доказывает, как мало у вас воображения. Вы-то сами, вероятно, в самом деле быстро бы освоились, но не забывайте, в большинстве люди еще недостаточно образованны. Чтобы искоренить их суеверия и предрассудки, понадобятся десятилетия. Не сомневайтесь, нам кое-что известно о человеческой психологии. Мы отлично знаем, что будет, если мы покажемся вашему миру на нынешнем уровне его развития. Не стану вдаваться в подробности, даже с вами, так что уж поверьте мне на слово. Однако вот что мы твердо обещаем, и пусть вас это хоть в какой-то мере удовлетворит: через пятьдесят лет — когда у вас сменятся два поколения — мы выйдем из наших кораблей, и люди наконец увидят нас такими, какие мы есть.
Стормгрен немного помолчал, переваривая услышанное. Слова Попечителя не принесли удовлетворения, какое он ощутил бы раньше. Правда, частичный успех застал его немного врасплох и на миг ослабил недавнюю решимость. Со временем истина выйдет наружу, исполнять задуманное нет нужды и вряд ли благоразумно. Разве только из чистого эгоизма — ведь он не проживет эти полвека.
Должно быть, заметив его растерянность, Кареллен прибавил:
— Сожалею, если вас разочаровал, но, по крайней мере, за политику ближайшего будущего вам уже не придется отвечать. Может быть, вам кажется, будто наши страхи беспочвенны, но поверьте, мы давно убедились в опасности всякого иного пути.
Стормгрен подался вперед:
— Так значит, люди вас когда-то уже видели!
— Этого я не говорил, — мгновенно возразил Кареллен. — Ваша планета — не единственная, за которую мы отвечаем.
Но от Стормгрена не так просто было отмахнуться.
— У нас есть немало преданий о том, что некогда на Землю спускались пришельцы с небес.
— Знаю, читал отчет Института древней истории. Судя по этому отчету, ваша Земля — перекресток всех дорог Вселенной.
— А может быть, о каких-то пришельцах вы не знаете, — упорствовал Стормгрен. — Могло же так быть, даже если вы следите за нами уже тысячи лет, а это, по-моему, маловероятно.
— По-моему, тоже, — небрежно бросил Кареллен, и тут Стормгрен решился.
— Кареллен, — сказал он резковато, — я набросаю текст сообщения и передам вам, чтобы вы одобрили. Но оставляю за собой право и дальше к вам приставать, а если найду какую-то возможность, всеми силами постараюсь выведать ваш секрет.
— В этом я не сомневаюсь, — ответил Попечитель с едва заметной усмешкой.
— И вы не против?
— Ничуть — до известного предела: не стоит прибегать к ядерному оружию, отравляющим газам и прочему, что может испортить наши дружеские отношения.
Догадался ли Кареллен, спросил себя Стормгрен, и много ли угадал? За его шуткой слышалось понимание, а быть может — как знать? — даже поощрение.
— Рад это слышать, — сказал он, очень стараясь, чтобы не дрогнул голос. Поднялся и, поднимаясь, закрыл портфель. Пальцем легко провел по замку.
— Сейчас же составлю сообщение, — повторил он, — и еще сегодня передам вам по телетайпу.
Говоря это, он нажал потайную кнопку — и понял, что боялся напрасно. Восприятие Кареллена не тоньше, чем у человека. Конечно же, Попечитель ничего не заметил, ведь когда он попрощался и произнес те слова — шифр, которым открывалась дверь, — голос его прозвучал точно так же, как всегда.
И все же Стормгрен чувствовал себя воришкой, выходящим из магазина под зорким взглядом детектива, и с облегчением вздохнул, когда стена сомкнулась за ним, не оставив никакого следа двери.

***

— Признаюсь, — сказал ван Риберг, — некоторые из моих теорий были не слишком удачны. А все-таки, что вы скажете теперь?
— Вам непременно надо знать? — вздохнул Стормгрен.
Питер словно не заметил этого вздоха.
— В сущности, это не моя мысль, — сказал он скромно. — Я наткнулся на нее в одном рассказе Честертона. Допустим, Всевластители скрывают, что им вовсе нечего скрывать?
— Что-то очень сложно для меня, — сказал Стормгрен, но в нем шевельнулось любопытство.
— Я вот что имею в виду, — с жаром продолжал ван Риберг. — По-моему, физически они такие же люди, как мы. Они понимают, что мы еще терпим, если нами правят какие-то воображаемые существа… ну, то есть иные, сверхразумные и все такое. Но человечество никогда не станет подчиняться себе подобным.
— Весьма изобретательно, как все ваши теории, — сказал Стормгрен. — Хорошо бы вам нумеровать свои опусы, как сочинения композитора, мне было бы легче уследить. На это последнее можно возразить…
И тут доложили о посетителе, и в кабинет вошел Александр Уэйнрайт.
Стормгрен спросил себя, что у того на уме. И еще — связан ли как-нибудь Уэйнрайт с теми похитителями. Нет, вряд ли: думается, Уэйнрайт совершенно искренне отвергает насилие. Экстремисты из Лиги Свободы безнадежно опозорились и не скоро посмеют вновь напомнить о себе.
Глава Лиги внимательно прослушал зачитанный ему текст сообщения. Стормгрен надеялся, что Уэйнрайт оценит такой знак внимания — мысль эту подсказал Кареллен. Только через двенадцать часов все остальные люди на Земле узнают, какое обещание дано их внукам.
— Пятьдесят лет, — задумчиво произнес Уэйнрайт. — Долго ждать.
— Для людей это, пожалуй, долгий срок, но не для Кареллена, — возразил Стормгрен. Только сейчас он начал понимать тонкость расчета Всевластителей. Нынешнее решение дает им необходимую, по их мнению, отсрочку, и притом выбивает почву из-под ног Лиги Свободы. Конечно же, Лига не сложит оружие, но отныне ее позиции станут куда слабее. Разумеется, это понял и Уэйнрайт.
— За пятьдесят лет все будет загублено, — сказал он с горечью. — Никого из тех, кто еще помнит нашу независимость, не останется в живых; человечество утратит наследие предков.
Слова, пустые слова, подумал Стормгрен. Слова, за которые прежде люди сражались и умирали, но никогда больше не станут делать этого. И для мира так будет лучше.
Сколько хлопот еще доставит Лига в ближайшие десятилетия? — спросил себя Стормгрен, глядя вслед уходящему Уэйнрайту. И порадовался мысли, что это уже забота его преемника.
Есть недуги, которые может излечить только время. Злодеев можно уничтожить, но с хорошими людьми, которые упорствуют в заблуждениях, ничего сделать нельзя.

***

— Вот он, ваш портфель, как новенький, — сказал Дюваль.
— Спасибо. — Стормгрен все же придирчиво осмотрел портфель. — Теперь, может быть, вы мне объясните, что к чему и что нам делать дальше.
Физик казался погруженным в свои мысли.
— Одного не пойму, — сказал он, — почему нам так легко это сошло с рук Будь я на месте Карел…
— Но вы не на его месте. Не отвлекайтесь, мой друг. Что мы все-таки открыли?
— Ох уж эти мне пылкие, нетерпеливые северяне! — вздохнул Дюваль. — Мы соорудили что-то вроде радара малой мощности. Помимо радиоволн очень высокой частоты он работает еще и на крайних инфракрасных, и на всех волнах, которые наверняка не увидит ни одно живое существо, как бы причудливо ни были устроены его глаза.
— А как вы можете быть в этом уверены? — спросил Стормгрен, который сам не ожидал, что ему будет любопытна эта чисто техническая задача.
— Ну, совсем уверены мы быть не можем, — нехотя признался Дюваль. — Но ведь Кареллен видит вас при обычном освещении, так? Стало быть, его глаза воспринимают световые волны примерно в тех же пределах, что и наши. Так или иначе, аппарат сработал. Мы убедились, что за этим вашим телеэкраном находится большая комната. Толщина экрана около трех сантиметров, а помещение за ним не меньше десяти метров в глубину. Нам не удалось различить эхо от дальней стены, но этого трудно было ожидать при такой малой мощности, а на большую мы не решились. И однако вот что мы все же получили.
Он перебросил Стормгрену листок фотобумаги, по которому проходила единственная волнистая линия. В одном месте она подскочила зубцом, будто оставило отметину небольшое землетрясение.
— Видите этот зубчик?
— Вижу, а что это?
— Всего лишь Кареллен.
— Боже правый! Вы уверены?
— Нетрудно догадаться. Он сидит или стоит, или кто его знает, как он там располагается, по ту сторону экрана, примерно в двух метрах. Будь разрешающая способность аппарата чуть больше, мы бы даже высчитали его рост.
В смятении разглядывал Стормгрен слабый изгиб следа, прочерченного на бумаге. До сих пор еще ничто не доказывало, что Кареллен вообще материален. Доказательство и сейчас не было прямым, но Стормгрен ни на миг не усомнился.
— Нам надо было еще рассчитать, насколько этот экран пропускает обычный свет. Думаю, мы представили себе это довольно точно, хотя, если и ошиблись на десятую долю, это тоже неважно. Вы, конечно, понимаете, что нет такого поляризованного стекла, которое в одном направлении совсем не пропускало бы лучей. Вся суть в том, как размещены источники света. Кареллен сидит в затемненной комнате, а вы освещены, только и всего. — Дюваль усмехнулся. — Что ж, мы это переменим.
С видом фокусника, извлекающего из пустоты целый выводок белых кроликов, он сунул руку в ящик стола и вынул что-то вроде большого электрического фонарика. На конце эта штука резко раздавалась вширь, будто старинное ружье с раструбом.
Дюваль ухмыльнулся.
— Не так страшно, как кажется. Вам только надо прижать дуло к экрану и нажать спусковой крючок Ровно на десять секунд вспыхнет сильный прожектор, вы успеете обвести им ту комнату и хорошо ее разглядите. Весь пучок лучей пройдет сквозь экран и выведет вашего приятеля на свет божий.
— А Кареллену это не повредит?
— Нет, если вы проведете лучом снизу вверх. Тогда глаза его успеют освоиться — думаю, рефлексы у него сходны с нашими, и нам вовсе ненужно, чтобы он ослеп.
Стормгрен нерешительно оглядел оружие, взвесил на ладони. В последние недели его мучила совесть. Безусловно, несмотря на обидную подчас прямоту, Кареллен всегда обращался с ним по-дружески, и теперь, когда их встречам приходит конец, совсем не хочется чем-либо испортить эту дружбу. Но он ведь честно предупредил Попечителя — и похоже, что сам Кареллен, имей он свободу выбора, давно показался бы людям. Теперь решение принято за него: когда закончится их последняя беседа, Стормгрен посмотрит Кареллену в лицо.
Если только у Кареллена есть лицо.

***

Сперва Стормгрену было тревожно, но он быстро успокоился. Говорил почти все время Кареллен, сплетая свою речь из цветистых выражений, которые так любил. Когда-то Стормгрену это казалось самым поразительным и, уж конечно, самым неожиданным дарованием Кареллена. Теперь такое красноречие уже не казалось чудом, потому что он знал: как почти все способности Попечителя, это не какой-то редкостный талант, а всего лишь плод могучего ума. Когда Кареллен замедлял ход своей мысли до уровня человеческой речи, у него хватало времени на любые стилистические упражнения.
— Ни вам, ни вашему преемнику нет нужды чрезмерно волноваться из-за Лиги Свободы, даже когда она выйдет из своего нынешнего уныния. Уже месяц как она ведет себя тихо — и хотя еще воспрянет духом, в ближайшие годы не будет представлять опасности. Право же, всегда следует знать, что делает противник, и в этом смысле Лига — чрезвычайно полезная организация. Если у нее когда-нибудь возникнут финансовые затруднения, мне, пожалуй, надо будет ссудить ее деньгами.
Стормгрен часто не мог понять, говорит Кареллен всерьез или шутит. Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, он продолжал слушать.
— Очень скоро Лига утратит еще один из своих аргументов. До сих пор раздавалось много протестов, довольно ребяческих, против той особой роли, какую вы играли в последние годы. В раннюю пору моего попечительства такое положение представляло для меня большую ценность, но теперь, когда ваш мир идет по намеченному мною пути, от этого посредничества можно отказаться. В будущем я не стану поддерживать столь прямую связь с Землей, и обязанности генерального секретаря ООН в известной мере вновь обретут первоначальную форму. В ближайшие пятьдесят лет случится еще немало кризисов, но и это пройдет. Черты вашего будущего достаточно ясны, и настанет день, когда все нынешние сложности будут забыты — даже такой памятливой цивилизацией, как ваша.
Последние слова были сказаны с таким выражением, что Стормгрен весь похолодел. Несомненно, Кареллен не допустит оплошности, оговорки, каждое, даже, казалось бы, неосторожное слово его всегда взвешено и рассчитано с микроскопической точностью. Но задавать вопросы, которые наверняка остались бы без ответа, было некогда. Попечитель еще раз переменил тему.
— Вы часто спрашивали меня о наших долговременных планах. Разумеется, создание Всемирного государства — лишь первый шаг. Вы еще увидите, как оно возникнет, но перемена совершится так неуловимо, что мало кто ее заметит. Потом будет пора постепенного упрочения, а тем временем человечество станет готово нас принять. И тогда настанет день, и мы исполним то, что обещали. Мне жаль, что вас при этом уже не будет.
Глаза Стормгрена были открыты, но взгляд его устремился далеко за темную преграду экрана. Он смотрел в будущее и представлял себе день, которого ему уже не увидеть — долгожданный день, когда громадные корабли Всевластителей опустятся наконец на Землю и распахнут двери перед взором человечества.
— В этот день, — продолжал Кареллен, — люди испытают то, что иначе как шоком не назовешь. Но они быстро оправятся от потрясения: их психика станет к тому времени устойчивее, чем у их дедов. Мы станем привычной, неотъемлемой частью их существования, и когда они нас встретят, мы не покажемся им такими… странными… как показались бы вам.
Стормгрен никогда еще не слышал от Кареллена подобных откровений, но не удивился. Он всегда был уверен, что познакомился лишь с немногими гранями личности Попечителя; подлинный Кареллен оставался неведом, а быть может, и недоступен человеческому пониманию. И уже не впервые возникло чувство, что по-настоящему Кареллена занимает что-то совсем другое, а управлению Землей он отдает лишь малую долю своих мыслей, — с такой легкостью шахматист, чемпион игры в трех измерениях, играл бы в шашки.
— И что же будет потом? — тихо спросил Стормгрен.
— Потом для нас начнется настоящая работа.
— Я часто гадал, в чем же она состоит. Навести в нашем мире порядок, цивилизовать людей — это только средство, а у вас, конечно, есть какая-то цель. Может быть, когда-нибудь мы выйдем в космос и увидим ваш мир — может быть, даже сможем помочь вам в ваших трудах?
— В каком-то смысле так и будет, — сказал Кареллен, и в этом ответе прозвучала такая необъяснимая печаль, что у Стормгрена странно сжалось сердце.
— Ну а если ваш опыт с человечеством не удастся? Такое случалось у нас в отношениях с отсталыми народами. Наверное, и вам не все удается?
— Да, — сказал Кареллен совсем тихо, Стормгрен едва расслышал. — Нам не все удается.
— Как же вы тогда поступаете?
— Ждем… и пробуем еще раз.
Короткое молчание длилось каких-нибудь пять секунд. И когда Кареллен вновь заговорил, слова его застигли Стормгрена врасплох.
— Прощайте, Рикки!
Кареллен его провел… быть может, уже поздно! Стормгрен оцепенел, но лишь на миг. И тотчас быстрым, тщательно отработанным движением выхватил фонарь-вспышку и прижал к экрану.

***

Сосны подходили почти к самому краю озера, оставляя за собой только неширокую, в несколько метров, полоску травы вдоль берега. В теплую погоду Стормгрен, несмотря на свои девяносто лет, каждый вечер доходил по берегу до пристани, смотрел, как гаснет на воде отражение заката, и возвращался домой прежде, чем из лесу потянет ночной прохладой. Этот немудреный обряд доставлял ему истинное удовольствие, и он собирался совершать его, пока будут силы.
Издалека, с запада, что-то летело, быстро и низко, над самым озером. Самолеты в этих краях появляются нечасто, кроме рейсовых лайнеров трансполярной линии, которые проходили на большой высоте каждый час, и днем, и ночью. Но о них говорил лишь едва заметный след в синеве стратосферы — белая полоска пара. А тут откуда-то взялся маленький вертолет — и явно направляется сюда, к нему. Стормгрен окинул взглядом полоску берега и понял, что ему не сбежать и не спрятаться. Пожал плечами и опустился на деревянную скамью в конце причала.
Репортер был так почтителен, что Стормгрен даже удивился. Он почти забыл, что он не только старейший из государственных мужей, но личность почти легендарная за пределами своей родины.
— Мистер Стормгрен, — начал непрошеный гость, — мне очень неловко вас беспокоить, но может быть, вы согласитесь прокомментировать некое только что полученное сообщение о Всевластителях?
Стормгрен чуть нахмурил брови. После стольких лет он все еще разделял нелюбовь Кареллена к этому слову.
— Не думаю, — медленно проговорил он, — что я могу много прибавить к тому, что уже написано.
Репортер впился в него до странности испытующим взглядом.
— А мне казалось, можете. Сейчас неожиданно всплыла престранная история. Вроде бы почти тридцать лет назад один работник Бюро по науке изготовил для вас какой-то необычный прибор. Надеюсь, вы нам что-нибудь об этом расскажете.
Стормгрен помолчал минуту, уносясь мыслями в прошлое. Его не удивило, что тайну раскрыли. Напротив, удивительно, что так долго она оставалась тайной.
Он поднялся и пошел по пристани к берегу, репортер последовал за ним, отстав на несколько шагов.
— В этом слухе есть доля истины, — сказал Стормгрен. — Когда я в последний раз поднимался на корабль Кареллена, я прихватил с собой некий аппарат, надеясь увидеть Попечителя. Не очень-то умный был поступок, но… что ж, мне тогда было всего лишь шестьдесят. — Он тихонько усмехнулся, потом докончил: — Не стоило вам ради этой пустячной истории лететь в такую даль. Видите ли, эта штука не сработала.
— Вы ничего не увидели?
— Ровным счетом ничего. Боюсь, вам придется ждать… но, в конце концов, осталось только двадцать лет!
Двадцать лет. Да, Кареллен был прав. Тогда мир будет готов принять новость, как отнюдь не был готов тридцать лет назад, когда он, Стормгрен, вот так же солгал Дювалю.
Кареллен верил ему, и Стормгрен не обманул доверия. Никаких сомнений. Попечитель с самого начала знал, что он замышляет, предвидел и рассчитал все до последней секунды.
Иначе почему громадное кресло было уже пусто, когда на нем вспыхнул круг света! В страхе, что опоздал, Стормгрен вмиг повел лучом. Когда он заметил металлическую дверь, вдвое выше человеческого роста, она уже затворялась — быстро, очень быстро, и все же недостаточно быстро.
Да, Кареллен доверял ему и не хотел, чтобы на склоне лет он еще долго терзался неразрешимой загадкой. Кареллен не решился открыто нарушить запрет неведомых сил, которые стоят над ним (принадлежат ли и они к тому же племени?), — но он сделал все, что мог. Им не доказать, что то было прямое неповиновение. И Стормгрен знал: тем самым Кареллен доказал, что и вправду к нему привязан. Быть может, это всего лишь привязанность человека к преданной и смышленой собаке, но чувство это искреннее, и за свою жизнь Стормгрену не часто случалось испытать большее удовлетворение.
“Нам не все удается”.
Да, Кареллен, это верно — и уж не ты ли сам потерпел неудачу на заре человеческой истории? Какой жестокой должна была быть эта неудача, думал Стормгрен, если громовое эхо ее прокатилось через века и отравило страхом детские годы всех народов Земли. В силах ли вы даже за полстолетия одолеть власть всех мифов и преданий нашего мира?
Но все же Стормгрен знал, что второй неудачи не будет. Когда Всевластители снова встретятся с людьми, они уже завоюют доверие и дружбу человечества, и этого не разрушит даже потрясение от встречи со знакомым обликом. Дальше они пойдут бок о бок, и неведомая трагедия, которая, должно быть, омрачила прошлое, навсегда затеряется в мрачных закоулках доисторических времен.
И Стормгрен надеялся, что, когда Кареллен волен будет снова ступить на Землю, он побывает когда-нибудь здесь, в северных лесах, и постоит у могилы первого человека, ставшего ему другом.

II. Золотой век

5

“Час настал!” — нашептывало радио на сотне языков. “Час настал!” — твердили тысячи газетных заголовков. “Час настал!” — опять и опять проверяя свои камеры, думали кинооператоры, плотным кольцом окружившие просторное поле, где должен был приземлиться корабль Кареллена.
Теперь в небе оставался только один корабль, над Нью-Йорком. Только сейчас мир узнал, что корабли над другими городами никогда не существовали. Накануне громадный флот Всевластителей обратился в ничто, растаял, как туман под утренним солнцем.
Рейсовые корабли, которые улетали в космос и возвращались оттуда, были самые настоящие; а вот серебряные облака, что целую человеческую жизнь провисели почти над всеми земными столицами, оказались обманом зрения. Никто не мог понять, как это делалось, но, похоже, они все до единого были только отражением корабля Кареллена. Но не просто световой игрой, ведь и радары тоже обманывались, и еще оставались живые свидетели, которые клялись, что своими ушами слышали, с каким шумом и свистом рассекал воздух этот воздушный флот.
Все это было неважно и означало только, что Кареллен больше не считал нужным выставлять напоказ свою силу. Он отбросил психологическое оружие.
— Корабль двинулся! — разнеслась весть, которая мгновенно облетела планету. — Он идет на запад!
Медленно, не быстрее тысячи километров в час, опускался корабль из разреженных высот стратосферы на просторную равнину для второй встречи с человечеством. Он послушно замер перед нетерпеливыми кинокамерами и тысячами зрителей, из которых лишь немногие могли разглядеть то, что видели многие миллионы на телеэкранах.
Казалось, земля содрогнется, треснет под неимоверной тяжестью, но корабль все еще удерживали неведомые силы, что направляли его полет среди звезд. И он опустился на землю невесомо, как падающая снежинка.
Выпуклая стена в двадцати метрах над полем замерцала и пошла зыбью, словно гладь озера: в ровной блестящей поверхности открылся широкий проем. Даже пытливые глаза кинокамер не могли ничего различить в нем — темно и таинственно, словно в пещере.
Из отверстия появился широкий блестящий трап и уверенно пошел вниз. Это была цельная металлическая лента с перилами по бокам. Никаких ступенек, крутой гладкий спуск, будто горка для спортивных саней, и кажется, по ней нельзя ни спуститься, ни подняться обычным способом.
Весь мир не сводил глаз с темного портала, в котором все еще ничто не шевелилось. А потом из какого-то скрытого репродуктора поплыл негромкий, редко слышанный, но незабываемый голос Кареллена. И сказал он то, чего никто не ожидал:
— Внизу у трапа есть дети. Я хотел бы, чтобы двое из них поднялись сюда и познакомились со мной.
На миг воцарилась тишина. Потом из толпы выбежали мальчик и девочка и без всякого смущения направились к трапу, готовые войти в корабль — и в историю. За ними направились другие, но остановились, когда Кареллен сказал со смешком:
— Двоих достаточно.
Жадно предвкушая удивительное приключение, те двое — лет шести, не старше — прыгнули на металлический скат. И тут случилось первое чудо.
Весело махая руками толпе и встревоженным родителям, которые слишком поздно вспомнили легенду о Крысолове, дети быстро поднимались по крутому склону. Но они не сделали ни шагу, и скоро стало видно, что они стоят не вертикально, а под прямым углом к странному трапу. Он обладал собственной силой тяготения, независимой от притяжения Земли. Радуясь чуду и не понимая, что же это поднимает их, дети скрылись в глубине корабля.
На двадцать секунд весь мир затих, замер — после никто не мог поверить, что тишина была столь недолгой. А потом огромное отверстие словно бы приблизилось, и Кареллен вышел на солнечный свет. На левой руке у него сидел мальчик, на правой — девочка. Оба были так поглощены игрой с крыльями Кареллена, что даже не взглянули вниз, на толпу.
Всевластители были поистине тонкими психологами и за долгие годы подготовили человечество к этому дню так хорошо, что только немногие лишились чувств. Однако в мире еще меньше, наверное, было таких, у кого в душе хотя бы на один страшный миг не всколыхнулся извечный ужас, прежде чем разум изгнал его навсегда.
Не было никакой ошибки. Кожистые крылья, маленькие рожки, хвост с острым концом — все на месте. Самое страшное из всех преданий ожило, вышло из неведомого прошлого. Но вот оно улыбается, полное величия, в солнечных лучах сверкает огромное тело, будто выточенное из черного дерева, и к плечам его доверчиво прильнули два человеческих детеныша.

6

Пятьдесят лет — достаточный срок для того, чтобы изменить планету и ее жителей до неузнаваемости. Для этого нужны только знание законов общества, ясное понимание цели — и могущество. Всем этим обладали Всевластители. Хотя цель их оставалась тайной, но очевидны были и знания, и мощь.
Мощь эта принимала различные формы, и лишь немногие из них были очевидны для людей, чьими судьбами ныне распоряжались Всевластители. Каждый видел, какая сила заключена в исполинских кораблях. Но за этой явной для всех, дремлющей силой таилось иное, гораздо более утонченное оружие.
— Любую проблему, — сказал когда-то Кареллен Стормгрену, — можно решить, если правильно применить власть.
— Звучит довольно цинично, — усомнился Стормгрен. — Слишком похоже на известное изречение “Кто силен, тот и прав”. У нас в прошлом применение силы ни разу не могло ничего решить.
— Здесь ключевое слово — “правильно”. У вас тут никогда не было ни настоящей силы, ни знаний для того, чтобы ею пользоваться. За любую задачу можно взяться с толком, а можно без толку Допустим, к примеру, одно из ваших государств, во главе с каким-нибудь фанатиком, попробует восстать против меня. Весьма бестолково было бы ответить на подобную угрозу несколькими миллиардами лошадиных сил в виде атомной бомбы. Если я применю достаточно бомб, задача будет решена раз и навсегда. Но, как я уже сказал, решена без толку, не будь даже у этого решения других недостатков.
— А как решить ее с толком?
— Энергии для этого понадобится примерно как для небольшого радиопередатчика — и примерно такое же уменье, чтобы ею управлять. Ибо важно не количество энергии, а то, как она применяется. Как долго, по-вашему, Гитлер оставался бы диктатором в Германии, если бы он все время слышал чей-то тихий шепчущий голос? Или если бы у него в ушах день и ночь звучала бы одна и та же нота, заглушала все другие звуки и не давала уснуть? Согласитесь, этот способ нельзя назвать жестоким. И все же в конечном счете он так же неодолим, как тритиевая бомба.
— Понимаю, — сказал Стормгрен. — И негде было бы укрыться?
— Нет такого места, куда я не мог бы, если очень захочу, послать мои… э-э… аппараты. Потому-то мне и незачем принимать суровые меры, чтобы поддерживать порядок
Итак, гигантские корабли Всевластителей оказались всего лишь символами, и теперь весь мир узнал, что только один из них не был призрачным. Однако самим своим присутствием эти призраки изменили историю Земли. А теперь задача их выполнена, и память о том, что они совершили, останется в веках.
Кареллен рассчитал точно. Шок первого отвращения забылся быстро, хотя многие из тех, кто гордился своей свободой от суеверий, так никогда и не решились встретиться с кем-нибудь из Всевластителей лицом к лицу. В этом было что-то странное, чего не объяснишь разумом и логикой. В эпоху средневековья люди верили в дьявола и боялись его. Но теперь уже двадцать первый век — так неужели все же существует какая-то наследственная, родовая память?
Конечно, было общим убеждением, что между Всевластителями или родственными им существами и человечеством некогда, в глубокой древности, разыгралась жестокая драма. Должно быть, столкнулись они в бесконечно далеком прошлом, ибо в исторических источниках не сохранилось никаких следов той встречи. В этом заключалась загадка, и Кареллен не давал к ней ключа.
Хотя Всевластители и показались людям, они редко покидали свой единственный корабль. Возможно, на Земле им было неудобно — их рост и наличие крыльев доказывали, что в их мире сила тяжести гораздо меньше. Они всегда носили какие-то пояса, снабженные сложными механизмами; считалось, что с их помощью Всевластители управляют своим весом и общаются между собой. Яркое солнце они переносили с трудом и могли оставаться на свету считанные секунды. Когда им приходилось быть под открытым небом дольше, они надевали темные очки, придававшие им весьма странный вид. И хоть они и могли дышать земным воздухом, но носили с собой что-то вроде фляжек с газом и порой прикладывались к ним.
Возможно, их необщительность объяснялась чисто физическими причинами. Мало кому из землян довелось встретить Всевластителя во плоти, и никто точно не знал, сколько их на борту у Кареллена. Никогда люди не видели сразу больше пятерых, но в исполинском корабле их, возможно, сотни и даже тысячи.
Во многих отношениях выход Всевластителей на люди создал больше новых загадок, чем разрешил старых. По-прежнему было неизвестно, откуда они, и их биология оставалась темой бесчисленных споров. На многие вопросы они отвечали охотно, но в других случаях проявляли крайнюю скрытность. Но все это заботило одних лишь ученых. А рядовой землянин если и избегал общения со Всевластителями, то был благодарен им за все, что они сделали для людей.
По меркам прошлых веков на Земле воцарилась Утопия. Не стало невежества, болезней, нищеты и страха. Память о войне растаяла в прошлом, как тает ночной кошмар с наступлением утра: скоро она вообще должна была изгладиться из памяти живущих.
Вся человеческая энергия обратилась на творчество — и облик Земли преобразился. Мир поистине стал новым. Большие города, которыми довольствовались прежние поколения, стали бесполезны — и их либо перестроили, либо покинули и превратили в музеи. Многие города уже были заброшены, потому что вся система промышленности и торговли совершенно изменилась. Производство стало почти полностью автоматическим: заводы-роботы выдавали продукцию таким бесконечным потоком, что все необходимое для повседневной жизни сделалось бесплатным. Люди работали, только если им хотелось каких-то предметов роскоши, — или не работали совсем.
Мир стал единым. Былые названия старых стран сохранялись лишь для удобства почты. Не осталось на свете человека, который не говорил бы по-английски, не умел читать, не мог пользоваться телевизионной связью или не больше чем за сутки перенестись в другое полушарие.
Преступность практически исчезла. Преступление стало и ненужным, и невозможным. Когда никто ни в чем не нуждается, незачем воровать. К тому же все потенциальные преступники знали, что им не ускользнуть от бдительного надзора Всевластителей. В начале своего правления они так убедительно вмешивались в земные дела, поддерживая закон и порядок, что урок был усвоен прочно.
Преступления, совершенные в порыве страсти, не исчезли полностью, но стали чем-то почти неслыханным. Исчезли многие психологические проблемы, и человечество стало здоровее душой и не так безрассудно. И то, что в былые времена именовалось пороком, выглядело теперь всего лишь чудачеством, в худшем случае — невоспитанностью.
Одной из самых заметных перемен стало замедление сумасшедшего темпа жизни, свойственного двадцатому столетию. Жизнь потекла медленнее, появился досуг, какого не знали несколько поколений людей. Некоторые находили такую жизнь довольно пресной, зато большинство наслаждалось покоем. На Западе люди заново узнали то, о чем никогда не забывали все остальные, — что в досуге нет греха, лишь бы он не выродился в праздность и лень.
Какие бы проблемы ни сулило будущее, пока что избыток свободного времени не казался людям в тягость. Образование стало более вдумчивым и гораздо более основательным. Мало кто кончал колледж раньше двадцати — и это была лишь первая ступень образования, обычно человек по крайней мере года на три возвращался к ученью в двадцать пять, когда путешествия и жизненный опыт уже расширяли его кругозор. И даже после, на протяжении жизни люди время от времени освежали свои познания в наиболее интересных для них областях.
Оттого что ученичество продлилось далеко за ту черту, когда юнец становится взрослым, изменилось многое в жизни общества. Иные изменения стали необходимы еще несколько поколений назад, но в былые времена их не осмеливались ввести либо просто делали вид, что в них не нуждаются. Особенно сильно, в корне, изменились отношения между полами, если можно говорить о наличии в этой области какой-то единой модели нравов. Все устои рассыпались в прах под ударами двух чисто человеческих изобретений, сделанных без всякого участия Всевластителей.
Первое изобретение — стопроцентно надежные противозачаточные таблетки; второе — столь же верный, как отпечатки пальцев, способ определения отцовства по очень подробному анализу крови. Действие этих двух новинок иначе как разрушительным не назовешь — последние остатки пуританского ханжества были сметены с лица Земли.
Еще одним громадным изменением в образе жизни стала необычайная подвижность. Воздушный транспорт достиг совершенства, и всякий мог в любую минуту отправиться, куда ему вздумается. Небеса много просторнее, чем какие-либо дороги прошлого, и двадцать первый век с гораздо более широким размахом повторил знаменитое достижение Америки, когда целую нацию поставили на колеса. Теперь все человечество получило крылья.
Впрочем, не буквально. У обычного частного флаера, или аэромобиля, не было ни крыльев, ни видимых глазу приборов. Исчезли и неуклюжие винты старинных вертолетов. Но человек не открыл способа преодолеть земное притяжение — этим величайшим секретом владели только Всевластители. В аэромобилях людей действовали силы попроще, их могли бы понять и братья Райт. Реактивный двигатель, работающий и в обычном, и в более сложном режиме, с ограничением высоты, вел флаер вперед и поддерживал в воздухе, и эти маленькие вездесущие воздухолеты стерли последние границы между различными человеческими племенами так быстро, как не стерли бы Всевластители никакими законами и приказами.
Совершались и перемены более глубокие. Настал век полного безбожия. Из всех видов веры, какие существовали до прилета Всевластителей, выжила лишь некая облагороженная форма буддизма — пожалуй, самая суровая из религий. Верования, основанные на чудесах и откровениях, рухнули раз и навсегда. Они и прежде постепенно развеивались, по мере роста образования, но поначалу Всевластители не вмешивались в эти вопросы. Кареллена нередко спрашивали, как он относится к религии, но он отвечал только, что вера остается личным делом каждого человека, лишь бы он не посягал на свободу других.
Быть может, старинные верования продержались бы еще несколько поколений, если б не вечное человеческое любопытство. Все знали, что Всевластителям доступно прошлое, и историки не раз просили Кареллена разрешить какой-нибудь давний спор. Возможно, такие вопросы ему надоели, а скорее всего, он прекрасно понимал, к чему поведет его великодушие…
Аппарат, который он передал в постоянное пользование Институту всемирной истории, представлял собою просто телевизионный приемник с обширной клавиатурой настройки на время и пространство. Должно быть, он был так или иначе связан с несравнимо более сложной машиной на борту Карелленова корабля но как она действует, никто не мог даже представить. На Земле ученый просто нажимал нужные клавиши — и распахивалось окно в прошлое. Взгляду мгновенно открывалось едва ли не любое событие в истории человечества за последние пять тысяч лет. глубже в прошлое аппарат не погружался, настроенный на более ранние века экран зиял непонятной пустотой. Это могло объясняться какой-либо естественной причиной, а могло быть результатом умышленной цензуры Всевластителей.
Конечно, всякому мыслящему человеку и прежде ясно было, что все вероучения не могут быть истинными, но удар оказался роковым. Это было разоблачение, в котором невозможно усомниться, с которым не поспоришь: неведомое волшебство науки Всевластителей открыло взорам людей, как на самом деле возникли все великие мировые религии. Почти все они начинались благородно и вдохновенно, но не более того. В несколько дней несчетные мессии человечества утратили свою божественность. Верования, которые долгих два тысячелетия служили опорой миллионам людей, растаяли, точно утренняя роса, в жестоком, бесстрастном свете истины. Все доброе и все злое, что они создали, разом отошло в прошлое и уже не могло тронуть ничью душу. Человечество лишилось древних богов и уже настолько повзрослело, что не нуждалось в новых.
Пока мало кто понимал, что наряду с крушением веры приходила в упадок наука. Было множество технологов, но очень мало оригинальных умов, которые пытались раздвинуть границы человеческого знания. Оставалось любопытство, хватало досуга, чтобы его утолить, но пыл серьезного научного исследования угас. Казалось неразумным тратить всю жизнь на разгадку тайн, наверняка открытых Всевластителями много веков назад.
Этот упадок был не так уж заметен, потому что пышно расцвели науки описательные — зоология, ботаника, астрономические наблюдения. Никогда еще не было на свете стольких любителей, собирающих научные данные для собственного Удовольствия, но почти не осталось теоретиков, которые свели бы эти данные в единую систему.
Окончание всяческих раздоров и противоречий стало концом творчества, подлинного искусства. Мириады исполнителей — и любителей, и профессионалов — за целое поколение не создали ничего нового, по-настоящему талантливого ни в литературе, ни в Музыке, ни в живописи и скульптуре. Мир все еще жил былой славой, блистательными свершениями невозвратного прошлого.
И никого это не тревожило, если не считать нескольких философов. Человечество слишком упивалось новообретенной свободой радовалось сиюминутными радостями и дальше не заглядывало. Наконец-то настала Утопия, Золотой век; его новизну еще не омрачил злейший враг всякой утопии — скука.
Быть может, у Всевластителей было в запасе решение и этой задачи ведь они решили уже столько других. Со дня их прибытия прошла уже целая человеческая жизнь, но по-прежнему их конечная цель оставалась загадкой. Человечество привыкло им верить и уже не задавалось вопросом, что за сверхчеловеческая самоотверженность так долго удерживает Кареллена и его спутников вдали от родины.
Если это и впрямь самоотверженность. Все-таки еще находились люди, которые спрашивали себя, всегда ли цели Всевластителей будут совпадать с истинными интересами человечества.

7

Если подсчитать, какое расстояние предстояло в общей сложности преодолеть всем, кого пригласил в тот день Руперт Бойс, цифра получилась бы весьма внушительная. Только в первой дюжине гостей были Фостеры из Аделаиды, Шенбергеры с Гаити, Фарраны из Сталинграда, чета Моравиа из Цинциннати, чета Иванко из Парижа и еще Салливены, живущие в общем-то по соседству с островом Пасхи, но на дне океана, на глубине четырех километров. В пользу Руперта говорило то, что, хотя он разослал тридцать приглашений, гостей прибыло больше сорока — примерно так он и рассчитывал. Подвели только Краусы — просто потому, что забыли, с какого меридиана идет международный отсчет времени, и опоздали ровно на двадцать четыре часа.
К полудню в парке собралось солидное количество флаеров, и гостям предстояло проделать немалое расстояние, прежде чем найти наконец место для приземления. Вокруг замерли аэромобили всевозможных марок, от одноместных “букашек” до семейных “кадиллаков” похожих уже не на обычные летательные аппараты, а на летучие дворцы. Впрочем, в то время по марке машины уже нельзя было судить о положении ее владельца в обществе.
— Какой уродливый дом! — сказала Джин Моррел, когда “метеор” по спирали устремился вниз. — Похож на коробку, на которую кто-то наступил.
Джорджу Грегсону свойственна была старомодная неприязнь к автоматическому приземлению, и прежде чем ответить, он подрегулировал скорость спуска.
— С этой высоты вряд ли можно судить о доме, — справедливо заметил он. — С земли он, наверно, выглядит совсем по-другому.
Джордж выбрал место для посадки и уверенно повел флаер вниз. Они плавно опустились между другим “метеором” и какой-то машиной неизвестной обоим марки. Она выглядела очень быстроходной и, как показалось Джин, весьма неудобной. Наверное, ее смастерил кто-нибудь из приятелей Руперта, помешанных на технике. Ей казалось, что по закону этого вроде бы не полагается.
Они вышли из флаера, и жара опалила их, точно пламя электросварки. Вся влага словно разом испарилась из тела, и Джорджу почудилось, что у него уже трескается пересохшая кожа. Конечно, отчасти сами виноваты. Три часа назад они вылетели с Аляски и не сообразили поменять температуру в кабине, чтобы переход был не такой резкий.
— Ну и местечко! — Джин еле перевела дух. — Я думала, здешним климатом как-то управляют.
— Так и есть, — сказал Джордж. — Когда-то здесь была пустыня, а теперь — сама видишь. Ну, идем, в доме все будет как надо.
Им в уши ударил веселый и более громкий, чем обычно, голос Руперта. Хозяин дома стоял возле их “метеора”, протягивал гостям по бокалу и с озорным видом смотрел на них сверху вниз. Свысока он смотрел по той простой причине, что был примерно трех с половиной метров ростом; к тому же он оказался почти прозрачным. Сквозь него нетрудно было смотреть.
— Ну и шуточки ты шутишь со своими гостями! — воскликнул Джордж и попробовал ухватить бокалы, до которых еле-еле сумел дотянуться. Рука, конечно же, прошла сквозь них. — Надеюсь, когда мы доберемся до твоего дома, для нас найдется что-нибудь более осязаемое.
— Не беспокойся! — громыхнул Руперт. — Давай заказывай, и к вашему приходу все будет готово.
— Две большие кружки пива, охлажденного в жидком воздухе, — мигом распорядился Джордж. — Мы скоро будем.
Руперт кивнул, поставил один бокал на невидимый стол, нажал какую-то невидимую кнопку и тут же исчез.
— Ну и ну! — сказала Джин. — Первый раз вижу, как действует такая машинка. Где Руперт ее достал? Я думала, они есть только у Всевластителей.
— А ты знаешь хоть один случай, когда Руперт не раздобыл бы, чего захотел? — возразил Джордж. — Эта игрушка как раз Для него. Сиди уютно у себя в кабинете и при этом обойдешь пол-Африки. Ни жары, ни мух, ни усталости, и холодильник всегда под рукой. Любопытно, что бы подумали Стэнли и Ливингстон?
Под палящим солнцем больше говорить не хотелось. Когда они подошли к парадной двери, почти неразличимой в сплошном стекле фасада, она под пение фанфар автоматически распахнулась. Джин резонно предположила, что к вечеру ее уже начнет тошнить от этих фанфар.
В чудесной прохладе прихожей их приветливо встретила очередная миссис Бойс. По правде сказать, из-за нее-то и собралось такое множество гостей. Правда, половина бы все равно явилась поглядеть на новое жилище Руперта, а колеблющихся привлекли рассказы о его новой жене.
Было лишь одно подходящее ей определение — потрясающая женщина. Даже теперь, в мире, где красотой никого не удивишь, мужчины оборачивались, едва она входила в комнату. Джордж предположил, что у нее примерно четверть негритянской крови, невзирая на безукоризненно правильные античные черты и длинные волосы цвета воронова крыла. Только смуглая кожа сочного оттенка, определяемого одним лишь затрепанным словом “шоколадный”, выдавала ее смешанное происхождение.
— Вы — Джин и Джордж, правда? — она протянула руку. — Очень рада с вами познакомиться. Руперт мудрит что-то с коктейлями. Пойдемте пока, познакомитесь со всеми.
От ее глубокого контральто по спине Джорджа пробежала дрожь, словно кто-то перебирал по ней пальцами, как на флейте. Он беспокойно покосился на Джин — та натянуто, через силу улыбнулась — и не сразу сумел ответить.
— Очень… очень приятно, — пролепетал он. — Мы так предвкушали нынешний прием.
— Руперт всегда устраивает очень милые приемы, — вставила Джин. “Всегда” прозвучало весьма недвусмысленно, это значило — каждый раз, когда он женится. Джордж слегка покраснел и бросил на Джин укоризненный взгляд, но хозяйка не подала и виду, что заметила шпильку. Воплощенное дружелюбие, она приветливо ввела их в главную гостиную, где уже собралось пестрое общество многочисленных друзей Руперта. Сам хозяин сидел у аппарата, похожего на пульт управления, — очевидно, через этот аппарат он и послал свое изображение навстречу им, догадался Джордж. Руперт как раз старался поразить этим еще двоих, чья машина только что совершила посадку, но на секунду отвлекся, поздоровался с Джин и Джорджем и попросил прощения: приготовленные для них коктейли он уже кому-то отдал.
— Можете найти все, что захотите, вон там, — сказал он и ахнул рукой куда-то назад, не переставая другой нажимать клавиши аппарата. — Будьте как дома. Вы тут почти всех знаете. Майя вас познакомит с остальными. Спасибо, что приехали.
— Спасибо, что вы нас пригласили, — сказала Джин не очень уверенно.
Джордж уже шагал к стойке. Джин пошла следом, по пути здороваясь с редкими знакомыми. На три четверти, как всегда у Руперта, тут собрались люди, которые никогда прежде друг друга не встречали.
— Давай пойдем на разведку, — сказала она Джорджу, когда они промочили горло и помахали рукой всем знакомым. — Я хочу осмотреть дом.
Джордж, почти не скрываясь, оглянулся на Майю Бойс и пошел за Джин. Взгляд у него стал отрешенный, и это ей совсем не понравилось. Печально, что мужчины по природе своей многоженцы. С другой стороны, если бы было иначе… Нет, пожалуй, так оно все же лучше.
Джордж быстро пришел в себя, как только они принялись исследовать полную чудес новую обитель Руперта. Дом казался чересчур велик для двоих, но иначе нельзя, если тут часто, как сегодня, будет полно посторонних. Он был двухэтажным, причем верхний этаж намного больше, так что нависал над нижним и давал ему тень. На каждом шагу автоматы, и кухня больше походила на рубку авиалайнера.
— Бедняжка Руби, ей бы здесь понравилось, — сказала Джин.
— Как я слышал, она вполне счастлива со своим дружком в Австралии, — возразил Джордж, который не питал особых симпатий к предыдущей миссис Бойс.
Спорить не приходилось — про Руби и австралийца было известно всем, и Джин переменила разговор:
— Она ужасно хороша, правда?
У Джорджа хватило ума, чтобы избежать ловушки.
— Да, пожалуй, — равнодушно сказал он. — Конечно, если кому-то нравятся брюнетки.
— Тебе, как я понимаю, они не нравятся, — премило заметила Джин.
— Не надо ревновать, дорогая, — усмехнулся Джордж и погладил ее по платиновым кудрям. — Пойдем посмотрим библиотеку. По-твоему, где она может быть?
— Наверно, тут, наверху: внизу больше нет места. И вообще, похоже, так задумано: жить, есть, спать и прочее на первом этаже. А второй — для игр и развлечений… хотя, по-моему, нелепая затея — устроить плавательный бассейн на втором этаже.
— Ну, какая-нибудь причина да есть. — Джордж наугад отворил еще одну дверь. — У Руперта наверняка были опытные советчики. Уж конечно, он сам не додумался бы до такой планировки.
— Это верно. Он бы построил дом с комнатами без дверей, а лестницы вели бы в пустоту. По правде говоря, я побоялась бы сделать хотя бы шаг в доме, построенном по плану Руперта.
— Ну, вот и пришли, — объявил Джордж, гордый, как штурман после образцовой посадки. — Прославленная коллекция Бойса на новом месте. Хотел бы я знать, много ли он тут прочел.
Библиотека тянулась во всю ширину дома, но длиннейшие ряды книжных полок рассекали ее поперек на полдюжины комнат. Тут было, насколько помнил Джордж, около пятнадцати тысяч томов — едва ли не все существенное, что когда-либо печаталось по туманным вопросам магии, психологических исследований, ясновидения, телепатии и прочих неуловимых явлений, относимых к категории сверхъестественного. Весьма необычное увлечение в век здравого смысла. Должно быть, для Руперта это просто особый способ бегства от действительности.
Еще с порога Джордж ощутил странный запах. Не сильный, но острый, не то чтобы неприятный, но странный. Джин тоже его заметила, попыталась разобраться, на лбу обозначилась морщинка. Вроде уксуса, подумал Джордж. Но примешивается что-то еще…
В дальнем конце библиотеки оказалось свободное от полок место, его только и хватало для стола, двух стульев и нескольких подушек Вероятно, в этом-то уголке Руперт обычно и проводил время за чтением. И сейчас при странно тусклом свете тут тоже кто-то читал.
Джин тихонько ахнула и вцепилась в руку Джорджа. Такая реакция была вполне простительна. Видеть картинку на экране телевизора — это одно, а встретить в жизни — совсем другое. Джордж, которого мало что могло застигнуть врасплох, опомнился мгновенно.
— Надеюсь, мы вас не обеспокоили, сэр, — вежливо сказал он. — Мы понятия не имели, что тут кто-то есть. Руперт нам не говорил…
Всевластитель опустил книгу, внимательно оглядел обоих и снова принялся за чтение. Это нельзя счесть неучтивостью, если так ведет себя существо, способное одновременно читать, разговаривать и, наверное, заниматься еще несколькими делами сразу. Однако для обычных людей зрелище выглядело дико и страшновато.
— Меня зовут Рашаверак, — любезно сказал Всевластитель. — Боюсь, я не слишком общителен, но из библиотеки Руперта трудно выбраться незамеченным.
Джин не без труда сдержала нервный смешок. Неожиданный собеседник читает с невероятной быстротой, заметила она: по странице за две секунды. И, конечно, он запоминает каждое слово а может быть, сумел бы читать одним глазом одну книгу, а другим — другую. И еще он, наверное, может пользоваться азбукой Брайля — читать пальцами книги для слепых…
Воображение нарисовало ей до того забавную картинку, что стало не по себе, и Джин поспешила спокойствия ради вступить в разговор. В конце концов, ей не каждый день выдается случай потолковать с одним из повелителей Земли.
Джордж познакомил их и предоставил ей болтать в надежде, что у нее не вырвется какая-нибудь бестактность. Как и Джин, он никогда еще не видел Всевластителя во плоти. С государственными деятелями, с учеными и прочими нужными людьми Всевластители встречались нередко, но Джордж никогда не слыхал, чтобы хоть один из них явился как гость на обыкновенную вечеринку. Но, пожалуй, в этом доме и сегодняшнем сборище все не так просто. Не случайно же в распоряжении Руперта оказался аппарат Всевластителей, и Джорджа теперь уже не на шутку озадачило — да что же, в сущности, происходит? Надо будет поймать Руперта один на один и все из него выудить.
Стулья для Рашаверака малы, он сидит прямо на полу — видно, ему и без подушек удобно, они валяются рядом. Итак, голова его оказалась всего в двух метрах над полом, и Джорджу представился уникальный случай изучить внеземную биологию. На беду, он и в земной-то слабо разбирался, а потому не много узнал нового. Новым был только этот особенный, но все же по-своему приятный острый запах. Джордж попытался вообразить, как, по мнению Всевластителей, пахнут люди, и попробовал надеяться на лучшее.
На вид в Рашавераке не было ничего человеческого. Можно понять, что издали невежественным перепуганным дикарям Все-властители показались крылатыми людьми, откуда и возник привычный портрет дьявола. Однако вблизи сходство оказалось куда меньшим. Рожки (любопытно, для чего они служат?) в точности такие, как на картинках, но в теле ничего общего с человеком или с любым земным существом. Порожденные совсем иной эволюцией, Всевластители не принадлежали ни к млекопитающим, ни к насекомым, ни к рептилиям. Неясно даже, относятся ли они к позвоночным: возможно, этот жесткий панцирь и есть их костяк, единственная опора туловища.
Крылья Рашаверака были сложены, и Джордж не мог их толком разглядеть, но хвост, похожий на бронированный пожарный шланг, был аккуратно свернут под ним. Знаменитое острие на конце напоминает не столько наконечник стрелы, сколько большой плоский алмаз. Сейчас уже никто не сомневается, что его назначение, подобно хвостовым перьям птицы, — поддерживать равновесие при полете. Опираясь на немногие точные данные и на такие вот догадки, ученые полагают, что родина Всевластителей — планета с малой силой тяжести и очень плотной атмосферой.
Внезапно из скрытого где-то динамика загремел голос Руперта:
— Джин! Джордж! Куда вы исчезли, черт возьми? Спускайтесь и присоединяйтесь к компании. Люди уже сплетничают.
— Пожалуй, пойду и я, — сказал Рашаверак и положил книгу на полку.
Он легко проделал это, не вставая с пола, и Джордж впервые заметил, что на руке у него два больших пальца и еще пять пальцев между ними. Джордж подумал, что не хотел бы иметь дело с арифметикой, основанной на числе четырнадцать.
Рашаверак поднялся на ноги — внушительное зрелище! Чтобы не удариться о потолок, ему пришлось сутулиться; ясное дело, даже если бы Всевластители жаждали побольше общаться с людьми, это было бы не так-то легко.
За последние полчаса прилетело еще немало народу, и теперь гостиная была полна. С появлением Рашаверака стало совсем тесно: из смежных комнат все спешили сюда посмотреть на него. Руперт явно наслаждался смятением. Джин и Джорджу было не так уж приятно, что их никто не заметил. По правде сказать, за спиной великана их почти никто и не увидел.
— Идите сюда, Раши, я вас кое с кем познакомлю, — крикнул Руперт. — Садитесь на диван, тогда вам не придется подпирать потолок.
Рашаверак, перекинув хвост через плечо, перешел комнату, будто ледокол, прокладывающий себе путь во льдах. Когда он сел возле Руперта, комната словно опять стала просторнее, и Джордж вздохнул с облегчением.
— Пока он стоял, меня мучила клаустрофобия. Любопытно, каким образом Руперт его заполучил… Похоже, вечеринка будет занятной.
— Надо же, как Руперт с ним разговаривает, да еще на людях А ему, кажется, все равно. Это все очень странно.
— Спорим, ему совсем не все равно! Беда, что Руперт такой хвастун и ужасно бестактный. Кстати, ты тоже милые вопросы задавала!
— Какие это?
— Ну, например — а вы давно здесь? А как вы ладите с Попечителем Карелленом? А вам нравится на Земле? Знаешь ли, дорогая со Всевластителями так не разговаривают!
— А почему бы и нет? Пора уже кому-нибудь начать.
Поссориться они не успели — подошли Шенбергеры, и почти сразу пары распались. Женщины отошли в сторону и принялись обсуждать миссис Бойс; мужчины направились в противоположную сторону и стали разбирать тот же предмет, но под иным углом зрения. Оказалось, Бенни Шенбергер, старинный друг Джорджа, может многое сообщить по этому поводу.
— Ради бога, никому не проболтайся, — сказал он, — Рут об этом не подозревает, но это я познакомил Руперта с Майей.
— По-моему, Руперт ее не стоит, — с завистью сказал Джордж. — Но это, конечно, не надолго. Он ей очень быстро надоест.
(Эта мысль порядком его подбодрила).
— И не надейся! Она не только красавица, она чудесный человек. Давно пора кому-нибудь позаботиться о Руперте, и она для этого самая подходящая женщина.
Руперт и Майя теперь сидели подле Рашаверака и торжественно вели прием. На сборищах у Руперта гости редко стягивались к единому центру — обычно они распадались на полдюжины кружков, поглощенных самыми разными интересами. Но сегодня всех, как магнитом, тянуло к одной точке. Джорджу стало жаль Майю. Ведь это должен был быть ее праздник, а Рашаверак ее почти затмил.
— Слушай, — сказал Джордж, откусив от сэндвича, — а как Руперт ухитрился заманить к себе Всевластителя? Я никогда еще о таком не слыхал, а он держится как ни в чем не бывало. Ни словечком про это не упомянул, когда нас приглашал.
Бенни усмехнулся:
— Это еще один из его маленьких сюрпризов. Ты его сам спроси. Но, в конце концов, это ведь не первый случай. Кареллен бывал на приемах в Белом доме и в Букингемском дворце, и…
— Это совсем другое, черт подери! Руперт — самый обыкновенный человек.
— А может быть, Рашаверак — мелкая фигура среди Всевластителей. Ты лучше их сам спроси.
— И спрошу, — сказал Джордж. — Дай только поймаю Руперта без свидетелей.
— Ну, тебе придется долго ждать.
Бенни был прав, но прием становился все оживленнее, и потерпеть было ничуть не скучно. Появление Рашаверака сперва сковало собравшихся, но они быстро опомнились. Немногие еще держались около Всевластителя, остальные по обыкновению разбились на кружки, и все вели себя вполне естественно.
Не поворачивая головы, Джордж мог одновременно видеть знаменитого кинорежиссера, второразрядного поэта, математика, пару актеров, инженера-атомщика, смотрителя заповедника, издателя еженедельника, статистика из Всемирного банка, скрипача-виртуоза, профессора археологии и астрофизика. Коллег Джорджа — сценаристов телевидения — не видно ни одного, и слава богу, ему вовсе не хочется разговаривать на профессиональные темы. Работу свою он любит — так ведь сейчас, впервые в истории человечества, никто не занимается нелюбимым делом. Но после рабочего дня он предпочитает и в мыслях захлопнуть за собой двери телестудии.
Наконец ему удалось поймать Руперта на кухне, где тот экспериментировал с напитками. При этом у него был такой отрешенный взор, что казалось преступлением возвращать его на грешную землю… но Джордж, если надо, умел быть безжалостным.
— Послушай, Руперт, — начал он, усаживаясь на край ближайшего стола. — По-моему, ты обязан нам всем кое-что объяснить.
— М-м. — Руперт задумчиво просмаковал глоток. — Боюсь, перелил немного джина.
— Не увиливай и не прикидывайся пьяным, я же вижу, что ты вполне трезв. С каких пор ты завел дружбу со Всевластителем и чем он тут занимается?
— А разве я тебе не говорил? Мне казалось, я уже всем объяснил. Наверно, тебя при этом не было — ну да, вы же сбежали в библиотеку, — Он довольно обидно усмехнулся. — Понимаешь, Рашаверак у меня именно из-за библиотеки.
— Вот так штука!
— Что тебя удивляет?
Джордж спохватился: надо поделикатнее, Руперт безмерно горд своим необыкновенным собранием книг.
— Н-ну… Всевластители такие знатоки всех наук, с чего бы им интересоваться парапсихологией и всяким таким вздором.
— Вздор это или не вздор, но их интересует человеческая психология, и они многому могут научиться из моих книг. Как раз перед моим переездом сюда со мной связался то ли помощник младшего Всевластителя, то ли Всепомощник младшего властителя и попросил одолжить ему с полсотни самых редкостных экземпляров. Похоже, его направил ко мне кто-то из библиотекарей Британского музея. Ну, ты догадываешься, что я на это сказал.
— Понятия не имею.
— Ну, я очень вежливо объяснил, что собирал свою библиотеку двадцать лет. Если им угодно изучать мои книги, милости просим, но, черт возьми, пускай читают здесь, на месте. И тогда явился Раши и теперь заглатывает по двадцать томов в день. Хотел бы я знать, что он из них извлекает.
Джордж подумал немного, презрительно пожал плечами.
— По правде сказать, я был о Всевластителях лучшего мнения. По-моему, они могли бы тратить время на что-нибудь более путное.
— Так ведь ты неисправимый материалист, верно? Вряд ли джин с тобой согласится. Но даже если рассуждать по-твоему, сверхпрактическая ты личность, этот их интерес не лишен смысла. Ведь когда имеешь дело с дикарями, надо знать их суеверия!
— Да, пожалуй, — не слишком уверенно согласился Джордж.
Сидеть на жестком столе надоело, и он встал. Руперт наконец смешал коктейль по своему вкусу и направился в гостиную. Слышно было, что там уже возмущаются — куда пропал хозяин?
— Эй, погоди! — запротестовал Джордж. — Пока ты не сбежал, еще один вопрос. Как ты заполучил этот телевизор с передатчиком, которым хотел нас напугать?
— Маленькая сделка. Я объяснил, как полезна такая штука при моей работе, а Раши передал намек по начальству.
— Извини мою тупость, но что она такое, твоя новая работа? Очевидно, это как-то связано со зверьем?
— Правильно. Я сверхветеринар. В моем ведении примерно десять тысяч квадратных километров джунглей, мои пациенты сами ко мне не приходят, и их приходится искать.
— Наверно, занят с утра до вечера?
— Ну, заботиться обо всякой мелюзге мне незачем. Только львы, слоны, носороги и прочее. Каждое утро настраиваю эту машинку на высоту сто метров, сажусь перед экраном и обозреваю окрестности. Когда увижу зверя в беде, влезаю в свой флаер и надеюсь, что больной оценит мой врачебный такт. Бывают довольно заковыристые задачки. Со львом или тигром управиться несложно, а вот проткнуть носорогу шкуру с воздуха анестезирующей иглой — чертовски сложная задача.
— Руперт! — заорал кто-то за дверью.
— Что ты наделал! Я из-за тебя забыл про гостей. На вот, бери поднос. Эти — с вермутом, смотри не перепутай.

***

Перед самым заходом солнца Джордж поднялся на крышу. По Многим веским причинам у него побаливала голова и хотелось Улизнуть от шума и толчеи. Джин, танцующая гораздо лучше него, еще наслаждалась всем этим и не пожелала уйти с ним наверх. А в Джордже спиртное подогрело нежные чувства — и, разочарованный ее отказом, он пошел втихомолку лелеять свою обиду под звездным небом.
Чтобы попасть на крышу, надо было подняться сперва эскалатором на второй этаж, потом по винтовой лесенке, огибающей трубу кондиционера. Лесенка выводила через люк на просторную плоскую крышу. В одном ее конце стоял флаер Руперта, посередине был разбит сад, уже начавший зарастать, а с другого конца располагалась открытая площадка, где стояли шезлонги. Джордж плюхнулся в шезлонг и величественно осмотрелся. Он чувствовал себя поистине владыкой всего окружающего.
Да, что и говорить, зрелище великолепное. Дом Руперта был выстроен на краю громадной котловины, пологий склон спускался на восток, где за пять километров отсюда лежали болота и озера. А на западе все ровно, плоско, и джунгли подступают чуть ли не вплотную к заднему крыльцу. Но за джунглями, пожалуй, не меньше чем в полусотне километров на север и на юг, насколько хватает глаз, стеной высится горная цепь. Кое-где на вершинах сверкает снег, над вершинами пламенеют облака, через считанные минуты солнце закончит свой дневной путь. При виде этих далеких грозных бастионов Джордж внезапно протрезвел.
Звезды, что с какой-то просто неприличной поспешностью высыпали на небо, едва зашло солнце, оказались совсем незнакомыми. Джордж поискал глазами Южный крест, но не нашел. Он мало смыслил в астрономии, узнавал лишь немногие созвездия, но без старых знакомых стало неуютно и не по себе. Тревожно и от звуков, доносящихся из джунглей, чересчур уж они близко. Хватит с меня свежего воздуха, подумал Джордж. Пойду-ка в гостиную, покуда вампир или еще какая-нибудь дрянь не решила познакомиться со мной поближе.
Он шагнул к лестнице, и тут из люка появился еще один гость. Уже слишком темно, не разглядеть, кто это.
— А, привет! Тоже захотели отдохнуть от кутерьмы? — окликнул его Джордж.
Тот, неразличимый в темноте, засмеялся:
— Руперт показывает свои фильмы. Я их все уже видел.
— Возьмите сигарету, — предложил Джордж.
— Спасибо.
Джордж, большой любитель старинных игрушек, щелкнул зажигалкой — и при свете ее огонька узнал пришедшего: этого поразительно красивого негра ему назвали, но он тут же забыл имя, вместе с именами еще двух десятков гостей, которых сегодня увидел у Руперта впервые. Но в этом лице есть что-то знакомое… и вдруг Джорджа осенило:
— Мы как будто незнакомы, но вы ведь новый шурин Руперта?
— Правильно. Меня зовут Ян Родрикс. Все говорят, что мы с Майей очень похожи.
С благоприобретенным родичем Яна не поздравишь, можно скорее посочувствовать, подумал Джордж, но промолчал. Бедняга и сам разберется; а впрочем, мало ли — вдруг Руперт наконец остепенится.
— А я Джордж Грегсон. Вы еще не бывали на знаменитых Рупертовых вечеринках?
— Нет, сегодня первый раз. Масса новых лиц.
— И не только человеческих, — заметил Джордж. — Я никогда еще не встречался просто так со Всевластителями.
Собеседник чуть помедлил, и Джордж подумал — уж не задел ли ненароком какое-то больное место. Но в ответе Яна ничего такого не сквозило.
— Я тоже их не видал — кроме как по телевизору, конечно.
Разговор иссяк, и немного погодя Джордж сообразил: Яну хочется побыть одному. Да и прохладно уже. Он простился и пошел вниз, к остальным.
В джунглях все стихло; Ян прислонился к округлой стенке воздуховода, теперь он слышал только приглушенное дыхание дома, неустанную работу его механических легких. Он чувствовал себя очень одиноким, как и хотел. Еще он ощущал горечь разочарования — но этого он совсем не желал.

8

Нет такой Утопии, которая могла бы принести счастье всем и всегда. Чем благополучнее материальные условия, тем выше становятся духовные запросы, и тебе уже мало всего, чем обладаешь и что можешь, хотя прежде о таком не смел бы и мечтать. Пусть окружающий мир дал все, что только мог, — не находят покоя пытливая мысль и тоскующее сердце.
Ян Родрикс — хотя он вряд ли считал, что ему повезло, — был бы еще меньше доволен жизнью, родись он веком раньше. Сто лет назад цвет его кожи стал бы для него тяжкой или даже безнадежной помехой. Теперь это не имело значения. Неизбежная реакция, которая в начале XXI века породила у негров некоторое чувство собственного превосходства, прошла. Обиходное словечко “черный” уже не было под запретом в приличном обществе, но никого не смущало. В него теперь вкладывалось не больше эмоций, чем в такие слова-ярлыки, как “республиканец” или “методист”, “консерватор” или “либерал”.
Отец Яна, обаятельный, но беспечный шотландец приобрел известность как профессиональный фокусник. Его раннюю смерть — в возрасте всего сорока пяти лет — ускорило злоупотребление знаменитейшим напитком его родины. Правда, Ян никогда не видел отца пьяным, но едва ли хоть раз видел его вполне трезвым.
Миссис Родрикс еще здравствовала и даже читала в Эдинбургском университете лекции по усовершенствованной теории вероятности. Вполне в духе сверхмобильного XXI века, миссис Родрикс, чья кожа была черна, как уголь, родилась в Шотландии, а ее светловолосый белокожий супруг почти всю жизнь провел на Гаити. У Майи и Яна никогда не было постоянного крова, они вечно сновали между семействами отца и матери, точно два маленьких челнока. Такая жизнь была довольно веселой, но отнюдь не помогала излечить неуравновешенность, которую оба унаследовали от отца.
В двадцать семь Яну предстояло еще несколько лет ученья, прежде чем всерьез думать о выборе профессии. Он без труда получил степень бакалавра, пройдя программу, которая столетием раньше показалась бы весьма странной. Главными предметами в ней были математика и физика, а дополнительными — философия и музыка. Даже по высоким меркам своего времени он стал первоклассным пианистом-любителем.
Через три года он защитит диссертацию и станет доктором физических наук со второй специальностью астронома. Это предполагало довольно напряженную работу, но работа Яна не пугала. Притом он учился в Кейптаунском университете, что приютился у подножья Столовой горы, — больше нигде во всем мире не получишь высшее образование в уголке такой красоты.
Лишенный материальных забот, он все-таки был недоволен жизнью и не находил покоя. И ко всему, хоть он ничуть не завидовал сестре, от счастья Майи еще ясней стала главная причина его несчастья.
Его все еще мучила романтическая иллюзия, породившая столько страданий и столько поэзии, — будто каждому человеку дается в жизни только одна истинная любовь. В необычно позднем возрасте он впервые влюбился без памяти в особу, куда больше известную красотой, нежели постоянством. Розита Цзян с полным основанием гордилась тем, что в жилах ее течет кровь маньчжурских императоров. У нее до сих пор имелось немало подданных, и в их числе профессора и преподаватели Кейптаунского университета чуть ли не в полном составе. Утонченная красота этого нежного цветка давно пленила Яна, и их отношения зашли достаточно далеко, сделав боль от расставания еще более острой. Почему это случилось, он так и не понял…
Конечно, он преодолеет это. Переживали же другие такую катастрофу — и раны затягивались, и потом человек даже способен был сказать: “Право, не мог же я любить эту женщину по-настоящему!”. Но до такой отрешенности было еще далеко, и сейчас Ян пребывал в жестоком разладе с жизнью.
Другая его обида была еще неизлечимей, ибо Всевластители разрушили его честолюбивые мечты. Ян был романтиком не только сердцем, но и умом. Подобно многим молодым ученым, с тех пор как покорен был воздух, он в мечтах и в воображении бороздил неизведанные просторы космоса.
Столетие назад человек поднялся на первую ступеньку лестницы, ведущей к звездам. И в тот же миг — неужели простое совпадение? — дверь к дальним планетам захлопнули у него перед носом. Всевластители почти не налагали запретов на какие-либо виды человеческой деятельности (пожалуй, важнейшее исключение — война), но исследованиям в области межпланетных полетов пришел конец. Слишком велико оказалось научное превосходство Всевластителей. У человечества — по крайней мере на время — опустились руки, и оно занялось другими делами. Что толку строить ракеты, когда у Всевластителей есть гораздо более совершенные средства передвижения, основанные на принципах, о которых они не обмолвились ни словом.
Несколько сот человек побывали на Луне и построили там обсерваторию. Они путешествовали как пассажиры на кораблике Всевластителей, и кораблик был ракетный. Было ясно, что изучение такого примитивного суденышка мало что давало, хотя Всевластители и предоставили его в полное распоряжение любознательных земных ученых.
Итак, человек по-прежнему оставался пленником своей планеты. Она стала гораздо лучше, но и гораздо меньше, чем была сто лет назад. Уничтожив на ней войну, голод, болезни, Всевластители заодно уничтожили приключения.
Восходящая луна окрашивала небо на востоке слабым молочно-белым сиянием. Ян знал — главная база Всевластителей находится в бастионе кратера Плутон. Должно быть, грузовые корабли садились на Луне и взлетали с нее уже лет семьдесят, но только на памяти Яна Всевластители перестали это скрывать, и теперь старт хорошо виден с Земли. В двухсотдюймовый телескоп нетрудно различить тени громадных кораблей, которые под лучами восходящего или заходящего солнца на много миль протягиваются по лунным равнинам. Каждый шаг Всевластителей вызывает у людей огромный интерес, а потому за прибытием и отправлением их кораблей тщательно наблюдают, и постепенно проясняется какой-то порядок, хотя чем он обусловлен, остается непонятно. Одна из этих исполинских теней исчезла несколько часов назад. Ян знает: это значит, что сейчас где-то по ту сторону Луны корабль Всевластителей привычным, но загадочным для людей образом готовится в путь к своей далекой, неведомой родине.
Ян еще ни разу не видел, как уходит к звездам такой корабль. При ясном небе это может увидеть полмира, но Яну всегда не везло. Никто не может точно сказать, когда состоится взлет, а Всевла-стители об этом не извещают. Ян решил подождать еще десять минут, чтобы потом вернуться в гостиную.
Что это? А, всего лишь метеор скользнул по созвездию Эри-дана. Ян перевел дух, заметил, что сигарета погасла, закурил другую.
Он наполовину выкурил ее, и в этот миг в полумиллионе километров от него взлетел межзвездный корабль. В самом центре ширящегося бледного зарева восходящей луны вспыхнула крохотная искорка и стала подниматься в зенит. Сперва медленно, еле заметно, но с каждым мигом быстрей. Чем выше она поднималась, тем ярче сверкала — и вдруг померкла, скрылась из глаз. А через мгновенье возникла вновь — еще ярче, еще стремительней. Так, то вспыхивая, то угасая в причудливом ритме, она с возрастающей скоростью устремлялась в небо и оставляла среди звезд светящийся прерывистый след. Даже если не знать, как она далеко, дух захватит от такой скорости, но когда знаешь, что уносящийся прочь корабль уже за Луной, голова идет кругом при мысли об этой невообразимой скорости и энергии.
Ян знал, что видит всего лишь незначительный побочный эффект этой мощи. Сам корабль невидим, он далеко опередил устремленную ввысь световую черту. Корабль Всевластителей оставляет за собой этот светящийся след, как остается в стратосфере струя пара позади реактивного самолета. Общепринятая теория — судя по всему, справедливая — утверждает, что громадные ускорения звездолетов местами искажают пространство. И Ян знал, что он сейчас видит свет далеких звезд, собранный в пучок там, где проносящийся корабль создал для этого благоприятные условия. Вот оно, наглядное доказательство теории относительности — изгиб светового луча вблизи мощного поля тяготения.
Теперь кончик этой огромной, заостренной, точно карандаш, линзы словно замедлил скорость, но лишь потому, что изменилась перспектива. На самом деле корабль продолжал ускорение; просто его след, устремленный за пределы Солнечной системы, к звездам, укорочен углом зрения. Ян знал, сейчас на эту светящуюся черту направлено множество телескопов — ученые Земли силятся раскрыть тайну межзвездных полетов. Тайне этой уже посвящены десятки научных трудов, и, конечно же, Всевластители читают их с величайшим интересом.
Призрачный свет понемногу бледнел, превращаясь в тонкую ниточку, которая тянулась к сердцу созвездия Карина — это Ян знал. Всем известно, что родная планета Всевластителей где-то в той стороне, но которая, возле какого из тысячи светил, что находятся в этом секторе пространства? И невозможно определить, как далека она от Солнечной системы.
Вот и все. Хотя путь корабля еще только начат, человеческий глаз больше ничего не улавливает. Но в мыслях и в памяти Яна еще горит его след — и этот маяк не погаснет, пока сам он способен к чему-то стремиться и чего-то желать.

***

Вечеринка закончилась. За немногими исключениями, гости уже уносились по воздуху на все четыре стороны света. Но кое-кто остался.
Не улетел поэт Норман Додсворт, давно уже до безобразия пьяный, но догадавшийся свалиться без памяти, прежде чем к нему собрались применить силу. Его не слишком бережно вытащили на лужайку в надежде, что какая-нибудь гиена без церемоний его разбудит. Его можно было не считать.
Остались Джордж и Джин. Отнюдь не по воле Джорджа — он хотел вернуться домой. Ему совсем не нравилась дружба между Джин и Рупертом, и не просто из обыкновенной ревности. Джордж гордился тем, что он человек здравомыслящий и уравновешенный, и общее увлечение Джин и Руперта теперь, в век науки, на его взгляд, было не просто ребячеством, но какой-то болезненной манией. Непостижимо, как кто-то все еще может хоть на волос верить в сверхъестественное, и уважение Джорджа к Всевластителям изрядно пошатнулось оттого, что Рашаверак тоже остался.
Стало ясно, что Руперт собирается поразить оставшихся какой-то новой затеей, возможно, на пару с Джин. Джордж угрюмо покорился — ладно, он стерпит какие угодно дурацкие выходки.
— Я перепробовал все разновидности, пока не остановился вот на этом, — гордо заявил Руперт. — Самое главное — свести на нет трение, движению ничто не должно мешать. Старомодный полированный стол и вертящееся блюдце тоже недурны, но ими пользовались много веков, при современном уровне науки можно придумать что-нибудь получше. Ну, сейчас сами увидите. Придвигайте стулья, подсаживайтесь… Раши, вы уверены, что не хотите присоединиться?
Долю секунды Всевластитель, казалось, колебался. Потом покачал головой. (Уж не на Земле ли они этому выучились? — подумал Джордж.)
— Нет, спасибо, — сказал он. — Предпочитаю смотреть со стороны. Может быть, в другой раз.
— Ну что ж… если передумаете, времени еще достаточно.
“Неужели?” — усомнился про себя Джордж, мрачно глянув на часы.
Руперт подвел друзей к маленькому, но массивному, безупречно круглому столу. Снял гладкую пластмассовую крышку, под которой обнаружилось блестящее озерцо тесно уложенных металлических шариков. Скатиться им не давал чуть приподнятый бортик. Джордж понять не мог, для чего они. Свет отражался в них сотнями слепящих точек, этот яркий узор притягивал и завораживал так, что Джордж ощутил легкое головокружение.
Когда все уселись вокруг стола, Руперт извлек откуда-то снизу диск сантиметров десяти в поперечнике и положил на блестящие шарики.
— Ну вот, — сказал он. — Достаточно тронуть диск пальцем, и он двинется без малейшего трения.
Джордж подозрительно оглядел всю эту механику. По окружности стола на равных расстояниях одна от другой, но не по порядку были нанесены буквы алфавита. Между ними, уж совсем безо всякого порядка, разбросаны цифры от единицы до девяти, и с двух сторон, точно друг против друга, начерчены две рамки со словами “да” и “нет”.
— По-моему, все это просто шаманство, — пробормотал Джордж. — Удивляюсь, как в наше время кто-то может принимать такое всерьез.
Высказав этот не слишком бурный протест, которым метил в Джин не меньше, чем в Руперта, он слегка успокоился. Впрочем, Руперт не скрывает, что все сверхъестественное занимает его лишь отвлеченно, с научной точки зрения. Он человек непредубежденный, но не легковерный. А вот Джин… она порой Джорджа беспокоит. Похоже, она и впрямь воображает, будто в ясновидении, телепатии и прочей чепухе что-то есть.
Только уже съязвив насчет шаманства, Джордж сообразил, что о Слова относятся и к Рашавераку. Он беспокойно оглянулся, но Всевластитель никак не реагировал. Разумеется, это ровно ничего не доказывало.
Итак, они разместились вокруг стола. За Рупертом по часовой стрелке сидели Майя, Ян, Джин, Джордж и Бенни Шенбергер. Вне этого круга с блокнотом в руках села Рут Шенбергер. Она явно имела какие-то причины не участвовать в этой затее, и ее муж туманно сострил, что иные люди все еще свято чтут Талмуд. Однако она охотно вызвалась вести запись.
— Значит, так, — начал Руперт. — Ради скептиков, вроде Джорджа, вношу ясность. Есть ли тут что-то сверхъестественное, нет ли, но эта штука действует. Лично я думаю, что причины тут чисто механические. Мы касаемся диска — и пусть даже искренне не хотим как-либо повлиять на его движение, но в игру вступает наше подсознание. Я проанализировал множество таких сеансов — и ни разу не обнаружил ответов, которые кто-либо из участников не мог знать или угадать, хотя сами они иногда об этом не подозревали. Однако мне хочется провести сегодня опыт при несколько… э-э… особых обстоятельствах.
Особое Обстоятельство сидело и смотрело на всех молча, но, без сомнения, не равнодушно. Джордж спросил себя, что Рашаверак может думать об этих фокусах. Может быть, он сейчас вроде антрополога, который наблюдает религиозные обряды дикарей? Право, все это выглядит просто невероятно, и он, Джордж, никогда в жизни не чувствовал себя таким дураком.
Если и другие чувствовали себя так же глупо, то не показывали виду.
Одна Джин раскраснелась и выглядела явно взвинченной, но, может быть, причина заключалась в выпитых коктейлях.
— Можно начинать? — спросил Руперт. — Отлично. — Он внушительно помедлил, потом, ни к кому не обращаясь, крикнул: — Есть тут кто-нибудь?
Плоский кружок под пальцами Джорджа чуть дрогнул. Ничего удивительного, ведь на него давят руки шестерых за столом. Кружок скользнул в сторону маленькой цифры восемь и опять вернулся на середину.
— Есть тут кто-нибудь? — повторил Руперт. И прибавил обычным тоном: — Часто до начала проходит минут десять–пятнадцать, но иногда…
— Тс-с! — выдохнула Джин.
Диск двигался. Он описывал широкую дугу между словами “да” и “нет”. Джордж с трудом подавил смешок Допустим, ответ будет “нет” — что это докажет? Вспомнился старый анекдот про негра, залезшего в курятник: “Тут никого нет, масса, одни мы, куры”…
Но ответ оказался “да”. Диск тут же вернулся на середину стола. Он как будто ожил и ожидал нового вопроса. Джордж невольно напряг внимание.
— Кто вы? — спросил Руперт. На сей раз ответ последовал без запинки. Диск носился по столу от буквы к букве, как разумное существо, да так быстро, что порой едва не ускользал у Джорджа из-под пальцев. И Джордж готов был поклясться, что никак не помогает этим движениям. Он быстро оглядел друзей — ни в одном лице ничего подозрительного. Похоже, все так же напряженно, так же жадно ждали продолжения, как и он сам.
— ЯЭТОВСЕ, — вывел диск и опять успокоился посреди стола.
— Я — это все, — повторил Руперт. — Характерный ответ. Уклончивый, но поощряющий. Вероятно, это значит, что здесь присутствует только совокупность наших сознаний.
Руперт минуту помолчал, видимо, обдумывая следующий вопрос. Потом снова обратился в пространство:
— Вы должны передать весть кому-то из нас?
— Нет, — сейчас же ответил диск.
Руперт обвел взглядом сидящих вокруг стола.
— Дело за нами; иногда он сам что-нибудь сообщает, но сейчас нам надо задавать какие-то прямые вопросы. Кто хочет начать?
— Будет завтра дождь? — с усмешкой спросил Джордж. Диск забегал взад-вперед между “да” и “нет”.
— Глупый вопрос, — упрекнул Руперт. — Понятно, что где-то дождь обязательно случится, а в других местах будет сухо. Не задавайте вопросов, которые требуют двусмысленных ответов.
Джордж сник: поделом ему досталось. Пускай попробует кто-нибудь другой.
— Какой мой любимый цвет? — спросила Майя.
— Голубой, — был мгновенный ответ.
— Правильно.
— Это ничего не доказывает, — заметил Джордж. — По крайней мере троим из нас это известно.
— Какой любимый цвет Рут? — спросил Бенни.
— Красный.
— Правильно, Рут?
Добровольная секретарша подняла голову от блокнота.
— Да. Но это знает Бенни, а он с вами за столом.
— Ничего я не знал, — возразил Бенни.
— Еще как должен знать, я тебе сто раз говорила.
— Подсознательная память, — пробормотал Руперт. — Так бывает часто. Но может быть, хоть кто-нибудь задаст вопрос поумнее? Все началось так хорошо, и я не хотел бы, чтобы вечер прошел впустую.
Странно, как раз оттого, что все это ничуть не походило на серьезный научный опыт, Джордж призадумался. Конечно же, объясняется это никакими не сверхъестественными причинами; как сказал Руперт, диск просто отзывается на бессознательные движения их же мышц. Но уже и это удивительно и заставляет задуматься: никогда бы не поверил, что можно получить такие мгновенные и точные ответы! И он попытался сам повлиять на диск — пусть напишет его имя. Он добился заглавного “Д” — но и только, дальше пошла бессмыслица. Нет, совершенно ясно, что один человек не может управлять диском — остальные в кругу это сразу поймут.
На протяжении получаса Рут записала больше дюжины ответов, иные оказались довольно длинными. Попадались грамматические ошибки и причудливые обороты, но очень редко. Чем бы все это ни объяснялось, Джордж убедился: сознательно он в ответах диска никак не участвует. Несколько раз, увидев начало слова, он, казалось, угадывал следующую букву и тем самым смысл ответа. И всякий раз диск переносился в совершенно неожиданном направлении и писал что-то совсем другое. Иногда весь ответ выглядел невнятицей — ведь слова не разделялись промежутками, конец одного сливался с началом другого, и только когда Рут перечитывала все заново, прояснялся смысл.
Весь опыт вызывал у Джорджа жутковатое чувство, словно он столкнулся с неким чужим, властным разумом. И все же он не видел решающего, окончательного доказательства ни за, ни против. Ответы так обыденны, так двусмысленны. Как, например, прикажете понимать следующее: “ВЕРЬТЕВЧЕЛОВЕКАПРИРОДАСВА-МИ”. Но порой угадывалась какая-то глубокая, даже пугающая правда: “ПОМНИТЕЧЕЛОВЕКНЕОДИНРЯДОМСЧЕЛОВЕКОМОБИТАЮТДРУГИЕ”. Впрочем, это же все известно… хотя, может, это надо понимать так, что тут подразумеваются не только Всевластители?
Теперь Джорджа клонило ко сну. Давно уже пора по домам, сонно подумал он. Все это очень любопытно, но ни к чему не приведет, и вообще хорошего понемножку. Он быстро оглядел всех за столом. Бенни, видно, тоже сыт по горло и хочет спать. Майя и Руперт сидят как в тумане, а Джин… да, Джин с самого начала отнеслась к этой истории чересчур серьезно. Даже не по себе становится, такое у нее лицо: будто ей и покончить с этим страшно — и страшно, что будет дальше.
Остается один Ян. Любопытно, как он относится к причудам шурина, подумалось Джорджу. Молодой инженер еще не задал ни одного вопроса, ничем не показал, что удивлен хоть одним ответом. Похоже, он изучает движения диска так, словно наблюдает заурядный научный опыт.
Руперт очнулся от оцепенения.
— Давайте еще один вопрос и на этом кончим, — сказал он. — Как насчет тебя, Ян? Ты еще ничего не спрашивал.
Странно, но Ян ни секунды не колебался. Казалось, он давно уже обдумал вопрос и только ждал удобного случая. Мельком глянул на бесстрастного, неподвижного Рашаверака и спросил звонко, отчетливо:
— Возле какой звезды находится планета Всевластителей?
Руперт едва не присвистнул от изумления. Бенни и Майя остались безучастны. Джин сидит с закрытыми глазами, похоже, уснула. Рашаверак наклонился, поверх Рупертова плеча заглядывает в круг.
И диск тронулся.
Когда он опять замер на месте, настало короткое молчание. Потом Рут спросила озадаченно:
— НГС-549672 — что же это значит?
Ей не ответили, помешал тревожный возглас Джорджа:
— Помогите мне кто-нибудь. Джин, кажется, в обмороке.

9

— Расскажи мне подробнее про этого Бойса, — сказал Кареллен.
Естественно, Всевластитель не произнес именно этих слов, да и мысли, высказанные им, были гораздо тоньше. Человеческое ухо уловило бы короткий взрыв вибрирующих звуков, что-то вроде стремительной морзянки. У людей накопилось уже немало записей такой речи, но расшифровать язык Всевластителей никто еще не сумел, настолько он был сложен. Невероятная быстрота речи была порукой тому, что ни один переводчик, даже если бы овладел основами языка, был бы не в силах уследить за обычным разговором Всевластителей.
Попечитель Земли стоял спиной к Рашавераку и пристально смотрел на многоцветную пропасть Большого каньона. В десяти километрах отсюда, почти не затуманенные далью, уступчатые склоны горели в ярких солнечных лучах. Далеко-далеко внизу под тем местом, где над краем затененного откоса стоял Кареллен, тащился по извилистой дороге караван мулов. Странно, думал Кареллен, очень многие люди при каждом удобном случае все еще едут себя как дикари. Стоит только пожелать, и они могли бы пуститься на дно ущелья несравненно быстрей и с куда большим удобством. Но нет, они предпочитают трястись по ухабистой дороге наверняка небезопасной не только с виду.
Кареллен сделал едва уловимый жест — и великолепная картина померкла, оставив после себя лишь мимолетное воспоминание о бесконечной глубине. И снова его теснит действительность, привычный кабинет, обязанности Попечителя.
— Руперт Бойс личность своеобразная, — отвечал ему Рашаверак. — По профессии он смотритель значительной части Большого Африканского заповедника, заботится о здоровье зверей, дело свое знает и любит. Поскольку ему надо держать под наблюдением несколько тысяч квадратных километров, он получил один из тех пятнадцати панорамных обзорников, что мы пока передали людям — разумеется, как всегда, с ограничителями. Его экземпляр, кстати, единственный с передатчиком объемного изображения. Он вполне убедительно доказал, что это ему необходимо, и мы согласились.
— Какие у него доводы?
— Он сказал, что хочет показываться диким зверям, чтобы привыкали к его виду и не набрасывались, когда он сам к ним явится. Эта теория вполне оправдалась — во всяком случае, со зверями, у которых важнее не нюх, а зрение… хотя в конце концов его, вероятно, растерзают. Ну и, понятно, мы предоставили ему аппарат еще по одной причине.
— Чтобы сделать его сговорчивей?
— Вот именно. Сперва я обратился к нему потому, что у него едва ли не лучшее в мире собрание книг по парапсихологии и смежным вопросам. Он вежливо, но решительно отказался выпускать их из рук, пришлось читать у него дома. Я уже перечитал примерно половину его библиотеки, что оказалось довольно тяжким испытанием.
— Могу себе представить, — сухо сказал Кареллен. — И как, среди этого хлама нашлось что-нибудь стоящее?
— Да. Одиннадцать бесспорных случаев частичного прорыва и двадцать семь вполне вероятных. Но материал отобран односторонне, так что выводов на нем не построишь. И все смешано с мистикой — пожалуй, это главная болезнь человеческого разума.
— А как сам Бойс ко всему этому относится?
— Выдает себя за человека непредубежденного и настроенного скептически, но ясно, что он не тратил бы на это столько времени и сил, если бы подсознательно в это не верил. Я так ему и сказал, и он признался, что я, пожалуй, прав. Ему хотелось бы найти какое-то веское доказательство. Потому он и ставит без конца свои опыты, хотя притворяется, будто это просто забава.
— Ты уверен, он не подозревает, что ты интересуешься всем этим не из чистого любопытства?
— Вполне уверен. В некоторых отношениях Бойс на редкость неумен и ограничен. Так что его попытки исследовать именно эту область довольно жалки. К нему незачем применять какие-то особые меры.
— Понимаю. А девушка, которая упала в обморок?
— Это самый интересный персонаж во всей истории. Почти наверняка сообщение пришло именно через Джин Моррел. Но ей двадцать шесть лет — судя по всему нашему прежнему опыту, слишком много для Первичного контакта. Значит, есть кто-то, с нею тесно связанный. Вывод ясен. Нам осталось ждать всего несколько лет. Надо внести ее в Пурпурный разряд: возможно, она сейчас — самый значительный человек на Земле.
— Так и сделаю. А тот молодой человек, который задал вопрос? Это было простое любопытство, или он имел какую-то заднюю мысль?
— Он попал туда случайно — его сестра только что вышла замуж за Руперта Бойса. Ни с кем из других гостей он прежде не встречался. Я уверен, вопрос не обдуман заранее, а вызван необычной обстановкой, да еще моим присутствием. При этих условиях неудивительно, что он задал такой вопрос. Его больше всего привлекает астронавтика, он — секретарь научной группы в Кейптаунском университете и явно намерен посвятить свою жизнь теории космических полетов.
— Его карьера может оказаться интересной. По-твоему, как он сейчас поступит и надо ли нам принять какие-то меры?
— Несомненно, при первой возможности он постарается хоть что-то проверить. Но у него нет способа доказать, что его сведения точны, и получены они столь необычным путем, что едва ли он предаст их гласности. А если они и станут известны, разве это хоть что-нибудь изменит?
— Надо будет взвесить обе возможности. Правда, нам не разрешено обнаруживать нашу базу, но люди никак не могут использовать эти сведения против нас.
— Согласен. Получится, что у Родрикса есть какие-то сведения, не слишком достоверные и практически бесполезные.
— Вероятно, так и будет, — сказал Кареллен. — Но полной уверенности нет. Люди на удивленье изобретательны и зачастую крайне упорны. Недооценивать их опасно, и в дальнейшем за мистером Родриксом стоит последить. Я это еще обдумаю.

***

Руперт Бойс так и не понял, что же, в конце концов, произошло. Когда гости разошлись — не так шумно, как всегда, — он задумчиво откатил столик на место, в угол. Винные пары мешали серьезно вникнуть в случившееся, да и сами события уже немного расплылись в памяти. Смутно представлялось, будто произошло что-то важное, хотя и непонятное, — может, стоит обсудить это с Рашавераком? Нет, пожалуй, это будет бестактно. В конце концов, неловкость вышла из-за новоявленного зятя… Руперта даже взяла досада на Яна. Но разве так получилось по вине этого парня? Или еще по чьей-то вине? Руперт вспомнил, что опыт затеял он сам. Он тут же решил забыть эту историю — и вполне в этом преуспел.
Пожалуй, Руперт все-таки что-то предпринял бы, найдись последний листок из блокнота Рут, — но в суматохе он пропал. Ян делал вид, что он ни при чем, ну а Рашаверака в пропаже не упрекнешь… И никто не помнил, что же там было написано, кроме того, что это какая-то бессмыслица…

***

Больше всего случай этот повлиял на судьбу Джорджа Грегсона. Он навсегда запомнил ужас, испытанный в минуту, когда Джин рухнула ему на руки. От внезапной беспомощности она вдруг преобразилась и стала уже не просто приятной спутницей; его мгновенно захлестнули любовь и нежность. Женщины падали в обморок с незапамятных времен (и не всегда нечаянно) — и мужчины всегда реагировали на это одинаково. Джин лишилась чувств отнюдь не умышленно, но это оказалось как нельзя более уместным. После Джордж понял, что именно в эту минуту решился едва ли не на самый важный шаг в своей жизни. Пусть у Джин странные причуды и еще более странные друзья, но ему нужна только она. Необязательно совсем отказываться от Наоми, от Джой, Эльзы или — как там ее зовут? — от Дениз, но пора завести отношения более прочные. Джин наверняка согласится, она своих чувств никогда не скрывала.
Он сам не подозревал, что решиться его заставила еще одна причина. После нынешнего опыта странное увлечение Джин уже не вызывало такого насмешливого презрения. Джордж в этом никогда не признается, но это было так — и это разбило последнюю преграду между ними.
Он смотрел на Джин — бледная, но спокойная, она откинулась на низко опущенную спинку кресла. Под флаером тьма, над головой — звезды. Джордж понятия не имел, где они сейчас, определился бы разве что с точностью до тысячи километров, но не все ли равно? Автопилот доставит их домой и совершит посадку — об этом сообщили приборы — ровно через пятьдесят семь минут.
Джин улыбнулась ему в ответ и мягко высвободила руку, которую он сжимал в своих.
— Дай только разогнать кровь, — попросила она и стала растирать пальцы. — Я уже в порядке, можешь мне поверить.
— А все-таки, по-твоему, что случилось? Неужели ты совсем ничего не помнишь?
— Ничего… какой-то провал. Я слышала, Ян задал вопрос, и сразу вы все забегали вокруг меня. Похоже, я впала в какой-то транс. В конце концов…
Она помедлила — и решила, что не стоит говорить Джорджу-с ней и раньше случалось такое. Он такого не любит, а она не хотела расстроить его еще сильней, а то и вовсе отпугнуть.
— Что “в конце концов”? — спросил Джордж.
— Да нет, ничего. Интересно, что об этом сеансе подумал Всевластитель. Наверно, мы дали ему больше материала, чем он ожидал.
Джин вздрогнула, ее оживленный взгляд затуманился.
— Я боюсь Всевластителей, Джордж. Не оттого, что они несут зло, в эти глупости я не верю. Конечно же, у них добрые намерения, и они все делают, как считают лучше для нас. А только каковы на самом деле их планы?
Джордж неуверенно пожал плечами.
— Люди об этом гадают с первого дня, — сказал он. — Когда мы будем готовы, Всевластители нам сами скажут — честно говоря, я не спешу это узнать. Кроме того, у меня сейчас другое на уме. — Он наклонился к Джин, стиснул ее руки. — Слушай, слетаем-ка завтра в Архив и заключим брачный договор… ну, скажем, на пять лет, а?
Джин посмотрела на него в упор — да, то, что написано у него на лице, ей определенно нравится.
— Давай на десять, — сказала она.

***

Ян не торопился. Спешить некуда, надо основательно подумать. Он чуть ли не побаивался начать проверку — вдруг возникшая у него фантастическая надежда сразу рухнет. Пока ничего определенного нет, можно хотя бы мечтать.
Да и нельзя ничего предпринять, пока он не повидал библиотекаря Обсерватории. Эта женщина хорошо его знает, знает, что он изучает и чем увлекается, и наверняка сочтет его просьбу странной. Может, это и не страшно, но лучше не рисковать. Выждем неделю, тогда представится более удобный случай. Да, он чересчур осторожен, но от этого вся затея захватывает еще сильней, прямо как мальчишку. Ян боялся оказаться смешным — это казалось ему страшней, чем любые помехи и кары Всевластителей. Нет, если его затея дурацкая, про нее никто никогда не узнает.
Для поездки в Лондон у него была вполне уважительная причина, он договорился об этом еще месяц назад. Правда, для делегата он еще слишком молод и неопытен, но он — один из трех студентов, которым удалось пристроиться к делегации съезда Международного астрономического общества. Могли поехать трое — не упускать же такой случай, да и в Лондоне он не был с детства. Ян знал, на этом съезде очень немногие из десятков докладов будут ему сколько-нибудь интересны, даже если он и сумеет их понять. Как всякий делегат любого ученого конгресса, он станет слушать только то, что может ему пригодиться, а остальное время проведет в разговорах с собратьями по увлечению или в прогулках по городу.
За последние пятьдесят лет Лондон изменился до неузнаваемости. Теперь в нем не наберется и двух миллионов жителей — и в сто раз больше машин. Он перестал быть важным портом — теперь каждая страна производит почти все необходимое, и сама система международной торговли сильно изменилась. В некоторых странах еще делают какие-то вещи лучше, чем в других, но переправляют их по воздуху. Торговые пути, которые некогда вели от одной громадной гавани к другой, а позже от аэропорта к аэропорту, под конец превратились в сложнейшую паутину, которая охватила весь мир, без каких-то особо важных узлов.
Однако переменилось не все. Лондон по-прежнему оставался административным центром, средоточием искусства и науки. В этих областях с ним не могла соперничать ни одна столица континента — даже Париж, как он ни старался доказать обратное. Лондонский житель, попади он сюда из прошлого века, и сейчас бы не заблудился, по крайней мере в центре. Над Темзой появились новые мосты — но на прежних местах. Не стало громадных мрачных вокзалов железной дороги — их выдворили за город. Но здание парламента не изменилось; Нельсон все так же свысока взирал единственным глазом на Уайт Холл; и купол собора Святого Павла все еще высился на Ладгейтском холме, хотя с ним теперь могли потягаться здания повыше.
И, как прежде, маршировали гвардейцы перед Букингемским дворцом.
Все это подождет, думал Ян. Была пора каникул, и он с двумя своими товарищами-студентами остановился в одном из университетских общежитий. Район Блумсбери за последнее столетие тоже не переменился: здесь по-прежнему было полно гостиниц и меблированных комнат, хотя они уже не стояли вплотную друг к другу и не тянулись, как прежде, нескончаемыми однообразными вереницами закопченных кирпичных стен.
Только на второй день съезда Яну выпал желанный случай. Основные доклады читались в огромном зале заседаний Научного центра, недалеко от Концертного зала, который больше всего помог Лондону стать музыкальной столицей мира. Ян хотел послушать первый из сегодняшних докладов — говорили, что докладчик собирается вконец изничтожить общепринятую теорию образования планет. Быть может, он в этом и преуспел, но когда Ян после доклада ушел, познаний у него не прибавилось. Он поспешил в справочную узнать, как найти нужные ему комнаты.
Некий остроумный администратор отвел Британскому Астрономическому обществу верхний этаж громадного здания — члены ученого совета вполне это оценили: перед ними открывался великолепный вид на Темзу и на всю северную часть города. Ян сжимал в руке членский билет Астрономического общества, точно пропуск, на случай, если его остановят, но не встретил ни души, хотя без труда нашел библиотеку.
Почти час он потратил, пока отыскал то, что требовалось, и разобрался, как пользоваться громадными звездными каталогами с миллионами данных. Под конец его бросило в дрожь — хорошо, что поблизости никого нет, некому заметить его волнение.
Он поставил каталог на место, к остальным, и долго сидел не шевелясь, невидящим взглядом смотря на стену книг перед собой. Потом медленно пошел прочь, по безлюдным коридорам, мимо кабинета секретаря (теперь там были люди, деловито развязывали пачки книг) и дальше, вниз по лестнице. Он не стал спускаться на лифте, избегая встреч и тесноты. Прежде он собирался послушать еще один доклад, но теперь это уже неважно.
У парапета набережной он машинально следил, как неспешно течет к морю Темза, а в мыслях по-прежнему царила неразбериха. Непросто примириться с таким вот внезапным открытием, если ты воспитан на общепризнанных научных истинах. Никогда не узнать наверняка, правда ли то, что тебе открылось, но уж слишком это убедительно. Ян медленно шел по набережной, перебирая по порядку все, что ему было известно.
Факт первый: никто из гостей Руперта не мог знать, что он, Ян, задаст такой вопрос. Он и сам этого не знал, слова сорвались с языка, оттого что уж очень необычны были обстоятельства. А значит, никто не мог подготовить ответ или придумать его заранее.
Факт второй: НГС-549672 — это, уж наверное, ничего не говорит непосвященным и имеет смысл только для астронома. Хотя полный Всеобщий систематический атлас был составлен столетие назад, о нем знают лишь несколько тысяч специалистов. И если наудачу выбрать из него какой-то номер, никто не сумеет сказать точно, где находится эта звезда.
Однако — и этот третий факт дошел до него только сейчас — маленькая, незаметная звезда, обозначенная как НГС-549672, находится как раз там, где надо. В самом сердце созвездия Карина, в конце светящегося следа, который возник перед Яном всего несколько вечеров назад и ушел от Солнечной системы в бездну космоса.
Простое совпадение невозможно. Конечно же, НГС-549672 и есть родная планета Всевластителей. Но если так, рушатся все милые сердцу Яна понятия о научных методах исследования. Ну и пускай рушатся. Надо примириться с фактом: так или иначе, фантастический опыт Руперта оказался ключом к неведомому доныне источнику знания.
Рашаверак? Пожалуй, вот оно, самое правдоподобное объяснение. Всевластитель не сидел со всеми за столом, но это неважно. Да и нелюбопытна Яну механика сверхфизических явлений, важно одно — как воспользоваться их плодами.
О звезде НГС-549672 известно очень мало, она ничем не выделяется среди миллионов других. Но в каталоге указаны ее размеры, координаты и тип спектра. Надо будет еще кое-что выяснить, произвести кое-какие несложные расчеты — и тогда он хотя бы примерно узнает, насколько далека планета Всевластителей от Земли.
Ян повернулся и пошел прочь от Темзы, назад, к сверкающему белому зданию Научного центра. Постепенно лицо его осветилось улыбкой. Знание — сила, а он, единственный на Земле, знает, откуда явились Всевластители. Сейчас не угадаешь, как воспользоваться этим знанием.
Оно будет надежно храниться в памяти и ждать своего часа.

10

Человечество все еще нежилось, согретое летним безоблачным полднем мира и процветания. Неужели когда-нибудь снова придет зима? Это казалось немыслимым. Наконец наступил век разума, который слишком рано, два с половиной столетия назад, приветствовали вожди Французской революции. На сей раз так оно и было.
Конечно, и в этом раю были свои минусы, но с ними охотно мирились. Только глубокие старики понимали, что телегазеты, которые каждый принимает у себя дома, в сущности, довольно скучны. Не стало потрясений, о каких когда-то возвещали кричащие заголовки. Не было больше таинственных убийств, что ставили в тупик полицию и вызывали в миллионах сердец бурю благородного негодования, под которым зачастую прячется зависть. Если убийства и случались, в них не было никакой тайны: достаточно повернуть некий диск — и перед глазами заново разыграется все преступление с начала до конца. Поначалу существование столь прозорливых инструментов напугало законопослушных граждан. Всевластители успели изучить очень многие, но не все извивы человеческой психологии, и этого испуга они не предвидели. Пришлось разъяснить людям, что никто из них не сможет подглядывать и подслушивать секреты соседа, а над считанными аппаратами, переданными в человеческие руки, установлен строгий контроль, К примеру, телепередатчик Руперта Бойса работает только в пределах заповедника, и действие его касается только Руперта и Майи.
Серьезные преступления изредка случались, но газеты о них почти не писали. В конце концов, воспитанному человеку вовсе не хочется читать про чужие грехи.
Люди работали теперь в среднем всего часов двадцать в неделю, но зато в полную силу. Труда однообразного, чисто механического больше почти не существовало. Слишком ценен человеческий разум, нелепо тратить его на то, что могут выполнить две-три тысячи транзисторов, несколько фотоэлементов и печатные схемы общим объемом в кубический метр. Некоторые заводы неделями работали самостоятельно, без участия хотя бы одного человека. Дело людей — обнаружить неисправность, принять решение и составить план новых предприятий. Все остальное выполняли роботы.
Такое обилие досуга в прошлом веке создало бы серьезные проблемы. Теперь почти все их решило образование — ведь богатому и разностороннему уму скука не угрожает. Достигнутый уровень культуры когда-то показался бы невероятным. Не то чтобы человек как таковой стал разумнее, но впервые каждый сумел развить все способности, какие дала ему природа.
Почти каждый завел себе не один дом, а два, в разных концах света. Были обжиты прежде недоступные приполярные области, и немало людей каждые полгода кочевало из Арктики в Антарктиду и обратно, предпочитая всему долгий день полярного лета. Другие переселились в пустыни, в горы и даже на дно морское. На всей Земле не осталось места, где наука и технология не могли бы создать самое удобное жилище тому, кого уж очень туда тянуло.
Иные особенно экзотические уголки давали материал для немногих волнующих сообщений в газетах. Даже в самом упорядоченном обществе случаются порой несчастные случаи. Быть может, было добрым знаком, что иные смельчаки все еще готовы рискнуть, а то и погибнуть, лишь бы устроить себе уютную виллу под самой макушкой Эвереста или полюбоваться видом сквозь струи водопада Виктория. А потому все время приходилось кого-нибудь откуда-нибудь спасать. Это стало своего рода игрой, чуть ли не спортом для всей планеты.
Всякий мог потакать своим прихотям, поскольку на это хватало и времени, и денег. С ликвидацией армий и вооружений человечество разом стало почти вдвое богаче, а возросшая производительность труда довершила дело. Казалось просто смешным сравнивать жизненный уровень человека XXI века с тем, как жилось кому-либо из его предков. Все стало таким дешевым, что необходимое давалось людям даром и предоставлялось государством, как прежде дороги, вода, уличное освещение и канализация. Каждый мог поехать, куда вздумается, лакомиться любыми яствами — и все это бесплатно. Он заслужил это, потому что и сам работал для общего блага.
Находились, конечно, и тунеядцы, но людей, у которых хватало бы силы воли на жизнь совершенно праздную, куда меньше, чем многим кажется. А обществу несравненно легче прокормить таких паразитов, чем содержать армию контролеров на транспорте, продавцов, кассиров и всех прочих, кто, если рассуждать с точки зрения мирового хозяйства, только тем бы и занимался, что перекладывал бы бумаги из одной папки в другую.
В то время подсчитали, что почти четверть своих сил человечество отдавало разным видам спорта — от такого сидячего, как Шахматы, до смертельно опасного, вроде планирующих перелетов на лыжах через горные долины. Это привело к разным непредвиденным последствиям, например, к исчезновению профессионального спорта: слишком много оказалось блистательных спортсменов-любителей, и при новых экономических условиях прежняя система безнадежно устарела.
После спорта важнейшей областью приложения сил стали всевозможные виды развлечений. Больше ста лет многие люди верили, что главное место на Земле — Голливуд. Теперь они могли бы утверждать это с гораздо большим основанием, хотя, безусловно, львиную долю фильмов 2050 года в 1950-м сочли бы чересчур мудреной и попросту не поняли. В этом можно было видеть прогресс теперь не всем командовала касса.
Но среди несчетных забав и развлечений на планете, которая, похоже, готова была превратиться в одну огромную площадку для игр, иные люди все еще находили время опять и опять задаваться извечным вопросом, на который никто не давал ответа:
ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

11

Ян приблизился к слону, уперся ладонями в шершавую, точно древесная кора, кожу. Оглядел громадные бивни, круто изогнутый хобот — искусный таксидермист увековечил зверя в позе то ли воинственной, то ли радостной. Любопытно, какие не менее странные существа с каких неведомых планет станут однажды разглядывать этого выходца с Земли?
— Сколько всего животных ты отправил Всевластителям? — спросил он Руперта.
— По крайней мере пятьдесят, но этот, конечно, самый крупный. Красавец, правда? Раньше была в основном мелкота — бабочки, змеи, мартышки и все такое. Хотя нет, в прошлом году я им отправил бегемота.
Ян невесело усмехнулся
— Страшноватая мысль, но я подозреваю, что в их коллекции уже имеется живописная компания чучел Homo sapiens. Интересно, кто удостоился сей чести?
— Наверно, ты прав, — без особого интереса отозвался Руперт. — Это было бы несложно устроить через больницы.
— А вдруг бы нашелся желающий на роль живого экспоната? — задумчиво продолжал Ян. — Разумеется, при условии, что потом его вернут домой.
Руперт засмеялся, но не без сочувствия.
— Ты что же, вызываешься добровольцем? Передать Рашавераку?
Минуту–другую Ян обдумывал это почти всерьез. Потом покачал головой.
— М-м… нет, не надо. Я просто думал вслух. Они наверняка мне откажут. Кстати, ты часто видишь Рашаверака?
— Он у меня был месяца полтора назад. Ему как раз попалась книга, за которой я давно охотился. Очень мило с его стороны.
Ян медленно обошел кругом чучело великана, поражаясь мастерству, с каким навсегда остановлен этот миг могучего порыва.
— Ты уже понял, чего он ищет? — спросил Ян. — По-моему, это плохо сочетается — Всевластители достигли таких высот в науке, а интересуются сверхъестественным.
Руперт подозрительно взглянул на Яна — уж не смеется ли зять над его увлечением?
— Рашаверак это объясняет вполне правдоподобно. Его как антрополога занимают все аспекты нашей культуры. Не забудь, времени у них сколько угодно. Они могут вникать в любую мелочь, на что нашим ученым просто не хватит жизни Раши перечитал всю мою библиотеку, и едва ли это отняло у него много сил.
Может быть, это и было объяснение, но Яна оно не убедило. Порой он подумывал доверить Руперту свою тайну, но мешала прирожденная осторожность. При новой встрече с другом-Всевластителем Руперт может проболтаться — чересчур велик будет соблазн.
— Между прочим, ты сильно ошибаешься, если думаешь, что это такой уж большой экспонат, — неожиданно сказал Руперт. — Посмотрел бы, над чем работает Салливен. Он взялся изготовить двух самых больших тварей — спермацетового кита и гигантского спрута. Притом сцепившихся в смертельной битве. Вот это будет зрелище!
Ян молчал. В мозгу вспыхнула настолько дикая, невероятная мысль, что ее просто нельзя было принимать всерьез. И однако… как раз потому, что это так дерзко, вдруг да получится…
— Что с тобой? — встревожился Руперт. — Стало дурно от жары?
Ян усилием воли вернул себя к реальности.
— Нет, ничего, — сказал он. — Я только хотел понять, как же Всевластители подберут такую игрушку.
— Ну, просто какой-нибудь их грузовой корабль спустится, откроет люк и втянет эту махину внутрь.
— Так я и думал, — сказал Ян.

***

Это было похоже на рубку космического корабля. По стенам сплошь измерительные приборы и какие-то инструменты, и ни одного окна, только большой экран перед креслом пилота. Судно могло взять шестерых пассажиров, но сейчас Ян был единственным.
Он внимательно смотрел на экран, подмечая каждую деталь проходящего перед глазами удивительного, неведомого мира. Да, столь же неведомого, как все, что он, может быть, повстречает за россыпью звезд, если удастся его сумасшедшая затея. Сейчас он вступает во владения чудовищ, что пожирают друг друга во мраке, не потревоженном с начала времен. Тысячи лет люди плавали над этим царством тьмы, оно лежит не глубже чем в километре под килем корабля — и все же до последнего столетия человек знал о нем меньше, чем о видимой стороне Луны.
С поверхности океана пилот опускался к еще неизведанным глубинам Южной впадины Тихого океана. Ян знал, что он ориентируется по незримым координатам, прочерченным звуковыми волнами расставленных на дне океана маяков. Но пока что дно было так же далеко от них, как земная поверхность от плывущих в небе облаков…
Видно было очень мало, локаторы подводной лодки понапрасну шарили вокруг. Наверное, волнение, поднятое двигателями, распугало мелкую рыбешку; если кто-нибудь и мог из любопытства подойти поближе, то лишь какая-нибудь громадина, не ведающая страха.
Маленькая кабина содрогалась от скрытой в ней мощи — от мощи, способной выдержать безмерную тяжесть водной толщи над головой Яна, создать и хранить пузырек света и воздуха, в котором могут существовать люди. Если эта мощь вдруг откажет, подумал Ян, они станут пленниками металлического гроба, зарытого глубоко в ил на дне океана.
— Пора определиться, — сказал пилот.
Он пробежал пальцами по переключателям, двигатели умолкли, подводная лодка мягко замедлила ход и, наконец, замерла. Она парила в равновесии, словно воздушный шар в небе.
Гидролокатор мигом установил, где они находятся. Оглядев все приборы, пилот заметил:
— Сейчас опять включим моторы, только сперва поглядим, не слышно ли чего.
Из динамика в тишину маленькой кабины хлынул низкий ровный гул. Ян не мог различить отдельных звуков. Все они сливались в сплошной однообразный шум. Ян знал, что это разом подают голос мириады морских тварей. Он как будто оказался в сердце лесной чащи, где кишмя кишела жизнь, — только в лесном хоре он распознал бы хоть чьи-то голоса. А здесь в сложной звуковой ткани нельзя было ухватить и распознать ни единой ниточки. Все было так чуждо, так далеко от всего, что Ян когда-либо слышал, что у него волосы встали дыбом. А ведь это все на его родной планете…
Дикий вопль прорезал вибрирующую толщу шума, как молния — грозовую тучу. Быстро перешел в надрывающее душу рыдание, в отчаянный, понемногу затихающий вой и замер, а через минуту где-то дальше отозвался еще один. Потом взорвалась такая адская разноголосица, что пилот поспешил приглушить звук.
— Господи, это еще что? — выдохнул Ян.
— Жуть, а? Это киты, идут косяком километрах в десяти от нас. Я знал, что они где-то недалеко, подумал, может, захочешь послушать.
Яна пробрала дрожь.
— А я всегда думал, что в море тихо! Отчего они поднимают такой шум?
— Наверно, беседуют друг с другом. Салливен тебе все объяснит, мне плохо верится, но, говорят, у него есть вроде как знакомые киты, он их узнает по голосу. О, у нас гость!
На экране появилась какая-то рыбина с громадной, немыслимой пастью. Похоже, и сама громадная, хотя Ян уже знал, что о размерах по изображению судить трудно. Откуда-то из-под жабр у рыбины свисал длинный отросток с непонятным колоколообразным раструбом на конце.
— Сейчас мы видим в инфракрасном свете, — сказал пилот. — Попробуем обычную картинку.
Рыбина исчезла бесследно. Осталась одна лишь яркая, фосфорически светящаяся висюлька. Затем вдоль туловища вспыхнули огненные точки, и странное создание мелькнуло перед глазами целиком.
— Это морской черт, а светится у него приманка, которой он завлекает других рыб. Фантастика, верно? Одного не пойму — отчего на эту удочку не идет большая рыба, что сама может его съесть? Ладно, не сидеть же тут весь день. Смотри, сейчас я включу двигатели, и он удерет.
Кабина опять задрожала, лодка скользнула вперед. Большая светящаяся рыбина в панике вспыхнула всеми огнями и, точно метеор, умчалась в непроглядную бездну.
Еще двадцать минут неспешного погружения — и невидимые пальцы локатора нащупали первые признаки океанского дна. Далеко внизу под лодкой проходила гряда невысоких, на удивленье мягко очерченных округлых холмов. Если у них когда-то были выступы и неровности, их давно сгладил бесконечный поток, падающий с водных высей. Даже здесь, посреди Тихого океана, вдали от огромных устьев рек, что медленно смывали континенты в море, этот поток никогда не прекращался. Его рождают иссеченные бурями склоны Анд и тела миллиардов погибших существ, и пыль метеоритов, что веками скитались в космосе и в конце концов обрели покой. Здесь, во мраке вечной ночи, закладывалась основа будущих материков.
Холмы остались позади. Они были, как Ян видел на карте, на границе просторной равнины, которая раскинулась на такой глубине, что ее не достигал луч локатора.
Лодка продолжала плавно спускаться. На экране понемногу вырисовывалась новая картина; глядя под непривычным углом зрения, Ян не сразу разобрал, что это такое. Потом понял — они приближаются к подводной горе, выступающей со скрытой далеко внизу равнины.
Картинка прояснилась: на близком расстоянии локаторы работали лучше, и стало видно отчетливо, почти как при обычном свете. Ян различал мелкие подробности, видел, как среди скал преследуют друг друга странные рыбы. Вот из почти незаметной расщелины медленно выплыла зловещего вида тварь с разинутой пастью. Молниеносно, неуловимо для глаза метнулось длинное щупальце и увлекло отчаянно бьющуюся рыбу навстречу гибели.
— Почти на месте, — сказал пилот. — Через минуту увидишь лабораторию.
Лодка медленно шла над скалистым отрогом, выступающим у подножья горы. Взгляду уже открывалась равнина; Ян прикинул, что до океанского дна остается каких-нибудь несколько сот метров. Потом он увидел примерно в километре впереди скопление шаров, поставленных на треножники и соединенных между собой трубчатыми переходами. Все это с виду очень напоминало резервуары химического завода и было построено по тому же принципу. С той лишь разницей, что здесь надо было сдерживать давление не изнутри, а извне.
— А это что? — внезапно ахнул Ян.
Дрожащим пальцем он показал на ближайший шар. Причудливые разводы, покрывающие его, оказались сплетением гигантских щупалец. Лодка подошла ближе, и стало видно, что щупальца ведут к большому мясистому мешку, с которого смотрят в упор громадные глаза.
— Это, наверно, Люцифер, — невозмутимо сказал пилот. — Опять его кто-то подкармливает.
Он щелкнул переключателем и склонился над приборной доской.
— Эс-два вызывает лабораторию. Я подхожу. Может, отгоните своего любимца?
Ответ пришел незамедлительно:
— Лаборатория — к Эс-два. Ладно, пришвартовывайтесь. Люци сам уступит дорогу.
На экране ширилась округлая металлическая стена. Перед Яном в последний раз мелькнуло громадное, усеянное присосками щупальце и дернулось прочь от лодки. Раздался глухой удар, потом негромкий скрежет — это рычаги захвата нащупывали контакты на гладком овальном корпусе лодки. Несколько минут спустя ее притянуло вплотную к стене станции, металлические руки сомкнулись, прошли вдоль корпуса лодки и повернули огромный полый винт. Вспыхнул сигнал “давление уравнено”, люки отворились — доступ в глубоководную лабораторию номер один был открыт.
Профессора Салливена Ян застал в тесном, захламленном помещении, которое, похоже, было сразу и кабинетом, и мастерской, и лабораторией. Салливен заглядывал через микроскоп внутрь чего-то похожего на маленькую бомбу. Вероятно, в этой капсуле под привычным для себя давлением во многие тонны на квадратный сантиметр беззаботно плавал какой-нибудь житель океанских глубин.
— Ну, — промолвил Салливен, с трудом отрываясь от микроскопа, — как поживает Руперт? И что мы можем для вас сделать?
— У Руперта все отлично, — ответил Ян. — Шлет вам привет и наилучшие пожелания и передает, что рад бы вас навестить, да только у него клаустрофобия.
— Ну, тогда, конечно, ему тут было бы неуютно, ведь над нами пять километров воды. Кстати, а вас это не беспокоит?
Ян пожал плечами.
— Это же все равно как лететь на стратолайнере. Если что-то будет не так, конец и там и тут один.
— Здравая мысль, но странно, что очень немногие так рассуждают.
Салливен подкрутил что-то в микроскопе, потом испытующе глянул на Яна.
— Рад буду показать вам лабораторию, — сказал он, — но, признаться, я удивился, когда Руперт передал вашу просьбу. Непонятно, почему человек, витающий мечтами среди звезд, вдруг проявил интерес к нашим делам? Может, вы ошиблись дверью? — Он необидно усмехнулся. — Сам-то я никогда не понимал, чего всех вас тянет в небеса. Пройдут столетия, пока мы разберемся тут, в океанах, все нанесем на карты и разложим по полочкам.
Ян перевел дух. Хорошо, что Салливен первый заговорил на нужную тему, это облегчало задачу. Хоть ихтиолог и сострил насчет не той двери, между ними много общего. Не так уж трудно будет перекинуть мостик, заручиться сочувствием и помощью Салливена. Это человек с воображением, иначе он не подумал бы вторгнуться в подводное царство. Однако Ян знал, надо быть осторожнее, ведь просьба его прозвучит по меньшей мере необычно. Одно придавало ему уверенности: даже если Салливен откажется помочь, он, безусловно, не выдаст тайну Яна. А здесь, в мирном кабинетике на дне Тихого океана, едва ли есть опасность, что Всевластители, сколь ни велики их диковинные силы и возможности, сумеют подслушать их разговор.
— Профессор Салливен, — начал Ян, — представьте, что вы стремитесь изучать океан, а Всевластители не дают вам даже подходить к нему, — что бы вы почувствовали?
— Конечно же, дикое раздражение.
— Не сомневаюсь. Но предположим, в один прекрасный день вам подвернулась возможность без их ведома добиться своего, — как вы поступите? Воспользуетесь случаем?
— Конечно! — без запинки ответил Салливен. — А рассуждать буду потом.
Вот оно, идет прямо в руки! — подумал Ян. Теперь отступать некуда, разве что Салливен побоится Всевластителей. Только вряд ли он чего-нибудь боится. Ян наклонился к нему над заваленным всякой всячиной столом и приготовился изложить свою просьбу.
Профессор Салливен был отнюдь не дурак Ян еще и рот не успел раскрыть, а на губах Салливена заиграла насмешливая улыбка.
— Так вот что вы затеяли? — медленно произнес он. — Очень, очень любопытно! Ну-с, теперь объясните, с чего вы взяли, что я вам помогу…

12

В прежние времена профессор Салливен был бы слишком дорогой роскошью. Его исследования обходились не дешевле небольшой войны; в сущности, он и сам был похож на генерала, ведущего нескончаемую войну с никогда не устающим врагом. Враг профессора — океан — воевал оружием холода, мрака, а главное — давления. Профессор отвечал противнику силой разума и искусством инженера. Он одержал немало побед, но океан был терпелив, он умел ждать. Салливен знал, что рано или поздно он допустит ошибку. Что ж, есть хотя бы одно утешение: долго тонуть не придется. Конец будет мгновенным.
Выслушав просьбу Яна, он не сказал сразу ни да, ни нет, но прекрасно знал, каким будет окончательный ответ. Ему выдался случай провести интереснейший опыт. Жаль, он так и не узнает результата; но так нередко бывает в науке. Он и сам начал кое-какие исследования, которые будут завершены лишь через десятки лет.
Профессор Салливен был человек мужественный и умный, но, оглядываясь на пройденный путь, понимал, что не достиг той славы, какая делает имя ученого бессмертным. И вот ему представился совершенно неожиданный и оттого, конечно, вдвойне соблазнительный случай — по-настоящему войти в историю. В этой честолюбивой мечте он бы никому не признался — и, надо отдать ему справедливость, все равно помог бы Яну, даже если б его участие в дерзком замысле навсегда осталось тайной.
Ян в этот момент обдумывал свое решение. До сих пор его словно подхватило и несло на гребне того первого открытия. Он узнавал, проверял, но ничего не делал для того, чтобы мечта его сбылась. Однако еще несколько дней — и надо будет выбирать. Если профессор Салливен согласится, отступить уже будет нельзя. Придется идти навстречу будущему, которое сам выбрал, и всему, чем оно чревато.
Его заставила окончательно решиться мысль, что он никогда не простит себе, если этот единственный сказочный случай будет упущен. А до самой смерти терзаться напрасными сожалениями — что может быть хуже?
Получив спустя несколько часов ответ Салливена, он понял, что жребий брошен. Не торопясь — времени в запасе достаточно — он начал приводить свои дела в порядок.

***

“Милая Майя, это письмо тебя, как бы сказать помягче, несколько удивит. Когда ты его получишь, меня уже не будет на Земле. Это не значит, что я, как многие, отправляюсь на Луну. Нет, я буду на пути к планете Всевластителей. Первым из людей я покину нашу Солнечную систему. 
Письмо я отдаю другу, который мне помогает; он не вручит его тебе, пока не убедится, что мой план — по крайней мере на первых порах — удался и Всевластители уже не смогут мне помешать. Я в это время буду лететь уже так далеко и с такой скоростью, что вряд ли эта весть меня догонит. А если и догонит, то маловероятно, чтобы корабль из-за меня повернул обратно к Земле. И вообще сомневаюсь, что для них это важно. 
Сперва позволь объяснить, что привело меня к такому решению. Ты знаешь, что меня всегда интересовали космические перелеты, и всегда было обидно, что нам нельзя ни побывать на других планетах, ни узнать хоть что-то о цивилизации Всевластителей. Если бы не их появление, мы бы уже, наверное, достигли Марса и Венеры. Правда, не менее вероятно, что мы бы уже сами себя истребили кобальтовыми бомбами и прочими смертоносными изобретениями двадцатого века. А все-таки порой я жалею, что нам не дали самим попытать счастья. 
Наверное, у Всевластителей есть причины, держать нас в пеленках и, наверное, очень веские причины. Но даже знай я их, едва ли я чувствовал бы — и поступал — иначе. 
Все началось с того вечера у Руперта. (Кстати, он этого не знает, хотя он-то и навел меня на след.) Помнишь, он тогда устроил дурацкий спиритический сеанс и под конец та девушка, забыл, как ее звали, упала в обморок? Я спросил, с какой звезды явились Всевластители, и ответ был: “НГС-549672”. Никакого ответа я не ждал и до той минуты считал, что все это шутка. А тут понял, что это номер из звездного каталога, и решил в него заглянуть. И оказалось, что это звезда в созвездии Карина, а как ни мало мы знаем о Всевластителях, известно, что прилетели они именно с той стороны. 
Не стану притворяться, будто понимаю, каким образом до нас дошло это сообщение и откуда оно взялось. Может, кто-нибудь прочел мысли Рашаверака? Но если это так, едва ли он знает, как обозначено их солнце в нашем земном каталоге. Это абсолютная загадка, и пусть ее решают люди вроде Руперта — если сумеют! С меня хватит и того, что я получил такие сведения — и действую. 
Мы наблюдали, как уходят в полет корабли Всевластителей, и уже многое знаем об их скорости. Они покидают Солнечную систему с громадным ускорением и меньше чем через час достигают почти скорости света. А это значит, что они располагают такой схемой движения, которая действует равномерно на любой атом в корабле, иначе все живое на борту мгновенно расплющило бы в лепешку. Любопытно, зачем они прибегают к таким чудовищным ускорениям, ведь в космосе они как дома и могут набирать скорость безо всякой спешки. У меня есть на этот счет своя теория: думаю, они каким-то способом черпают энергию из полей, окружающих звезды, а потому должны стартовать и останавливаться очень близко от какого-нибудь солнца. Но это все между прочим… 
Важно то, что теперь я знаю, какое им надо пройти расстояние, а значит — сколько на это нужно времени. От Земли до звезды НГС-549672 сорок световых лет. Корабли Всевластителей летят со скоростью больше девяноста девяти сотых световой, значит, перелет должен длиться сорок наших лет. Сорок наших земных лет, вот в чем все дело. 
Может быть, ты слышала — когда приближаешься к скорости света, начинаются разные странности. Само время упечет по-иному, оно замедляет ход, и если на Земле пройдет месяц, т° на корабле Всевластителей только день. Отсюда важнейшее следствие, которое открыл великий Эйнштейн больше ста лет назад. 
Пользуясь твердо установленными выводами теории относительности, я проделал кое-какие расчеты, основанные на том, что мы знаем о звездных перелетах. Для пассажиров корабля Всевластителей полет до их звезды длится не больше двух месяцев, хотя на Земле за это время пройдет сорок лет. Я знаю, в такое трудно поверить и вряд ли можно утешаться мыслью, что с тех пор, как Эйнштейн объявил об этом парадоксе, над его загадкой бьются лучшие умы человечества. 
Вот пример, на котором, думаю, ты легче поймешь, что из этого получается, и ясней себе это представишь. Если Всевластители тотчас же отошлют меня обратно на Землю, я вернусь, став старше только на четыре месяца. А на Земле пройдет уже восемьдесят лет. Так что, Майя, как бы дальше все ни сложилось, я прощаюсь с тобой навсегда… 
Ты ведь знаешь, меня мало что привязывает к Земле, и я ее оставляю с чистой совестью. Маме я ничего не сказал, она бы закатила истерику, а этого я не могу выдержать. Так будет лучше. Хотя с тех пор, как умер отец, я пытался многое оправдать, да что толку опять ворошить прошлое! 
Я покончил с ученьем и сказал университетскому начальству, что по семейным обстоятельствам уезжаю в Европу. Все мои дела улажены, тебе ни о чем не придется беспокоиться. 
Ты, пожалуй, уже вообразила, что я спятил, ведь, казалось бы, никому не удастся забраться в корабль Всевластителей. Но я нашел способ. Такое не часто случается, и другого случая не будет: уж наверно, если Кареллен когда-либо и ошибается, так не повторит ошибку. Помнишь легенду о деревянном коне, который провез греческих воинов в Трою? В Ветхом завете есть одна история, там сходства еще больше…” 

***

— Вам будет гораздо удобнее, чем Ионе, — сказал Салливен. — Нигде не сказано, что к его услугам были электрическое освещение, водопровод и канализация. Но вам понадобится много еды, и, я вижу, вы запаслись кислородом. Можете вы взять столько, чтобы хватило на два месяца в таком тесном помещении?
И он ткнул пальцем в аккуратные чертежи, разложенные Яном на столе. С одного конца бумагу вместо пресс-папье придавил микроскоп, с другого — череп какой-то невероятной рыбины.
— Надеюсь, кислород не так уж необходим, — сказал Ян. — Мы знаем, что они в состоянии дышать нашим воздухом, хотя, похоже, он им не очень приятен, а их атмосфера для меня, может быть, и совсем не годится. А задача насчет запасов решается при помощи наркосамина. Средство верное и совершенно безопасное. Сразу после старта делаю себе укол и проваливаюсь в сон на полтора месяца плюс-минус несколько дней. К тому времени мы будем почти на месте. Право, меня больше тревожит не еда и не кислород, а скука.
Профессор Салливен задумчиво кивнул.
— Да, наркосамин надежен и позволяет точно рассчитать дозу. Но смотрите, у вас под рукой должно быть вдоволь еды — вы проснетесь голодный как волк и слабый, как новорожденный котенок. Представьте, что вы помрете с голоду из-за того, что у вас не хватит сил открыть консервы!
— Это я обдумал, — немного обиделся Ян. — Налягу на сахар и шоколад, так всегда делается.
— Отлично. Рад видеть, что вы все предусмотрели и не воображаете, что можно будет бросить игру на полдороги, если она окажется вам не по вкусу. Вы ставите на карту не чью-нибудь, а свою жизнь, но не хотел бы я думать, что помогаю вам покончить самоубийством.
Он взял со стола рыбий череп, рассеянно взвесил в ладонях Ян схватился за край плана, не давая бумаге свернуться в трубку
— На ваше счастье, — продолжал Салливен, — все детали нужного вам снаряжения стандартные, собрать и оборудовать что надо в нашей мастерской можно за считанные недели. А если вы передумаете…
— Не передумаю, — сказал Ян.

***

“…Я тщательно рассчитал, какие могу встретить опасности, и, пожалуй, в плане моем нет изъянов. Через полтора месяца я объявлюсь как обыкновенный безбилетник — пускай наказывают за то, что ехал зайцем. Тогда — по корабельному времени, не забудь — путешествие почти уже закончится. Останется сесть на планету Всевластителей. 
Конечно, что будет дальше, зависит от них. Вероятно, на следующем же корабле меня отошлют домой, но, надо полагать, я хоть что-нибудь успею увидеть. Беру с собой четырехмиллиметровую камеру и тысячи метров пленки; если уж я ее не использую, так не по своей вине. Ну а в самом худшем случае все-таки докажу, что нельзя вечно держать людей взаперти. Подам призер, который вынудит Кареллена что-то предпринять. 
Вот и все, что я хотел сказать, милая Майя. Знаю, ты не станешь слишком обо мне скучать: по правде говоря, нас никогда не соединяли прочные узы, а теперь ты замужем за Рупертом и вполне счастлива в своем отдельном мире. По крайней мере, я на это надеюсь. 
Итак, прощай, всего наилучшего. Предвкушаю встречу с твоими внуками — пожалуйста, позаботься, чтобы они обо мне знали, ладно? 
Твой любящий брат Ян”. 

13

Сперва у Яна просто не укладывалось в сознании, что здесь собирают не фюзеляж небольшого авиалайнера: перед ним был металлический скелет двадцати метров в длину, идеально обтекаемой формы, окруженный легкими фермами лесов, по которым карабкались рабочие с инструментами.
— Да, — сказал Салливен на вопрос Яна, — мы пользуемся стандартной авиационной техникой, и люди эти в большинстве авиастроители. Такая громадина — и вдруг живая, трудно поверить, правда? И даже способна выскочить из воды, я не раз видел такие прыжки.
Все это было здорово, но Яна занимало другое. Он внимательно оглядывал громадный скелет, отыскивая подходящее укрытие для своей кельи, — Салливен ее окрестил “гроб с кондиционером”. Сразу стало ясно: об одном можно не беспокоиться, места хватит. Тут разместилась бы добрая дюжина “зайцев”.
— Похоже, каркас почти готов, — сказал Ян. — А когда вы будете обтягивать его шкурой? Кита уже, наверно, изловили, раз вам известны размеры скелета?
Салливена это замечание явно позабавило.
— Мы вовсе не собирались ловить кита. Да у них и нет шкуры в обычном смысле слова. Едва ли удалось бы обернуть этот каркас пленкой вроде рыбьего пузыря, но толщиной в двадцать сантиметров. Нет, мы эту штуку заменим пластмассой и аккуратненько раскрасим. Когда закончим, никто не сможет распознать подделку.
В таком случае, подумал Ян, Всевластителям было бы куда разумней сделать фотоснимки, а экспонаты в натуральную величину мастерить самим на своей планете. Но может быть, их грузовые корабли возвращаются домой порожняком, и мелочь, вроде двадцатиметрового кашалота, для них ничего не значит Когда располагаешь такими силами и возможностями, стоит ли экономить по мелочам…

***

Профессор Салливен стоял подле одной из огромных статуй, которые оставались головоломной загадкой для археологов с тех самых пор, как открыли остров Пасхи. Каменный король, бог или кто он там был, словно следил незрячими глазами за взглядом Салливена, когда тот осматривал свое творение. Салливен по праву гордился плодом своего труда; какая жалость, что его детище вскоре станет навсегда недоступно человеческому взору.
Могло показаться, что некий безумный скульптор воплотил видение, которое примерещилось ему в пьяном бреду. И однако это было точное отражение жизни, а скульптор — сама природа. Пока не появились усовершенствованные подводные телевизоры, редким людям случалось видеть подобное, да и то лишь в те краткие мгновения, когда великаны в пылу схватки вырывались на поверхность. Борьба разыгрывалась в нескончаемой ночи океанских глубин, где кашалоты охотились за кормом. А корм решительно не желал быть съеденным заживо…
Громадная пасть кита с нижней челюстью, зубастой, как пила, широко распахнулась, готовая сомкнуться на теле жертвы. Голову почти не различить под сетью белых мясистых извивающихся щупалец — исполинский спрут отчаянно борется за свою жизнь. Там, где щупальца коснулись шкуры, ее пятнали мертвенно-бледные следы присосок не меньше двадцати сантиметров в поперечнике. От одного щупальца уже остался только обрубок, и предвидеть исход боя было нетрудно. В битве между двумя самыми большими тварями на Земле побеждал всегда кит. Несмотря на весь лес мощных щупалец, у спрута одна надежда — спастись бегством, прежде чем неутомимо работающая челюсть распилит его на куски. Огромные, полуметр в поперечнике, ничего не выражающие глаза спрута в упор уставились на его палача, хотя, скорее всего, во тьме океанской бездны противники не могут видеть друг друга.
Композицию больше тридцати метров длиной окружала клетка из легких алюминиевых прутьев, оплетенная канатами, — оставалось лишь подхватить ее подъемным краном. Все готово, все к услугам Всевластителей. Салливен надеялся, что они не замешкаются: ожидание начинало утомлять.
Кто-то вышел из кабинета под яркое солнце, видно, ищет его. Салливен издали узнал своего старшего помощника и пошел ему навстречу.
— Я здесь, Билл. Что случилось?
Тот, явно довольный, протянул листок радиограммы.
— Приятная новость, профессор. Нам оказывают высокую честь! Прибывает Попечитель, хочет лично осмотреть наш экспонат перед отправкой. Представляете, какая о нас пойдет слава! Это нам очень пригодится, когда будем просить о новых ассигнованиях. Признаюсь, я давно надеялся на что-нибудь подобное.
Профессор Салливен проглотил застрявший в горле ком. Он всегда был не против славы, но на сей раз она может оказаться излишней.

***

Кареллен остановился у головы кита, посмотрел вверх, на громадное тупое рыло, на усеянную желтоватыми зубами пасть. Что-то он сейчас думает, стараясь казаться спокойным, спрашивал себя Салливен. Держится естественно, никаких признаков подозрительности, и приезд его можно объяснить очень просто. Но профессор будет очень рад, когда это все кончится.
— На нашей планете нет таких больших животных, — сказал Кареллен. — Это одна из причин, почему мы просили вас сделать такую композицию. Моим… э-э… соотечественникам она очень понравится.
— Я полагал, при том, что сила тяжести у вас невелика, там могут водиться очень большие звери. Ведь сами вы гораздо больше нас!
— Да, но у нас нет океанов. А когда дело касается размеров, суше с морем не сравниться.
Совершенно верно, подумал Салливен. И, по-моему, это новость, никто не знал, что на их планете нет морей Яну, черт его дери, будет очень интересно.
Ян в эти минуты сидел в хижине за километр отсюда и в бинокль с тревогой следил за инспекцией. Он твердил себе, что бояться нечего. Даже при самом тщательном осмотре кит не раскроет своей тайны. Но вдруг Кареллен все-таки что-то заподозрил и теперь играет с ними, как кошка с мышкой?
Салливена одолевало то же подозрение, потому что Кареллен как раз заглянул в разинутую пасть.
— В вашей Библии, — сказал он, — есть замечательный рассказ об иудейском пророке, некоем Ионе: его сбросили с корабля, но в море его проглотил кит и целым и невредимым вынес на берег. Как по-вашему, не могло быть источником этой легенды подлинное происшествие?
— Я полагаю, — осторожно отвечал Салливен, — это единственный письменно удостоверенный случай, когда китобой был проглочен и выплюнут без дурных последствий. Разумеется, если бы он пробыл внутри кита больше нескольких секунд, он бы задохнулся. И ему необычайно повезло, что он не угодил под зубы. История почти невероятная, но не скажу, что уж совсем невозможная.
— Очень любопытно, — заметил Кареллен. Еще минуту он заглядывал в громадную пасть, потом прошел дальше и начал рассматривать спрута. Салливен невольно вздохнул с облегчением — оставалось надеяться, что Кареллен этого не услышал.

***

— Знай я, какое это будет испытание, — сказал профессор Салливен, — я вышвырнул бы вас за дверь, как только вы попробовали заразить меня своим безумием.
— Прошу извинить, — отозвался Ян. — Но все обошлось.
— Надеюсь. Что ж, счастливо. Если захотите изменить решение, у вас есть еще по крайней мере шесть часов на размышление.
— Мне они ни к чему. Теперь один Кареллен может меня остановить. Большое вам спасибо за все. Если я когда-нибудь вернусь и напишу книгу о Всевластителях, я посвящу ее вам.
— Много мне от этого будет радости, — пробурчал Салливен. — Я давно уже буду мертв.
Он был удивлен и даже немного испуган: никогда не считал себя сентиментальным, но оказалось, что ему это прощанье отнюдь не безразлично. За те недели, пока они вдвоем готовили диверсию, он привязался к Яну. А теперь страшно — вдруг он становится пособником особо изощренного самоубийства.
Он придерживал лестницу, пока Ян взбирался по ней и, осторожно минуя ряды зубов, перелезал на громадную челюсть При свете электрического фонарика видно было — он обернулся, помахал рукой и скрылся в пасти, как в глубокой пещере. Щелчок, потом другой: открылся и снова закрылся воздушный шлюз — и наступила тишина.
Под луной, чей свет обратил навек застывшую битву в сцену из кошмарного сна, профессор Салливен медленно побрел к себе Что же я сделал, думал он, и к чему это приведет? Ему-то, разумеется, этого не узнать. Быть может, Ян еще вернется сюда, потратив на дорогу к планете Всевластителей и возвращение на Землю всего лишь несколько месяцев жизни. Но если он и вернется, их разделит неодолимая преграда — Время, ибо это будет через восемьдесят лет.

***

Едва Ян захлопнул за собой внутреннюю дверь воздушного шлюза, в маленьком металлическом цилиндре вспыхнул свет. Не мешкая ни секунды, чтобы не напали сомнения, Ян тотчас принялся за обычную, продуманную заранее проверку. Еда и прочие припасы погружены еще несколько дней назад. Но проверить лишний раз полезно для душевного равновесия, убеждаешься: все как надо, ничего не упущено.
Час спустя он в этом удостоверился. Откинулся на поролоновом матрасе и заново перебрал в памяти свой план. Слышалось только слабое жужжанье электронных часов-календаря — они предупредят его, когда путешествие подойдет к концу.
Он знал, что в этой келье ничего не ощутит, — какими бы чудовищными силами ни движим корабль Всевластителей, они наверняка прекрасно уравновешиваются. Салливен нарочно это проверил, указав, что изготовленный им экспонат рухнет, если сила тяжести намного превысит земную. И “клиенты” заверили его, что на этот счет опасаться нечего.
Предстоит значительный перепад атмосферного давления. Это тоже неважно, ведь полые чучела могут “дышать” несколькими отверстиями. Перед выходом из кабины Яну придется выровнять давление, и, скорее всего, дышать воздухом внутри корабля он не сможет. Не беда, достаточно обычного противогаза да баллона с кислородом, ничего более сложного не потребуется. А если воздух окажется пригодным для дыхания, тем лучше.
Ждать дальше означало только попусту трепать нервы. Ян достал небольшой шприц, уже наполненный тщательно приготовленным раствором. Наркосамин открыли когда-то, изучая зимнюю спячку животных; оказалось неверным, как думали прежде, что в эту пору жизнедеятельность приостанавливается. Просто все процессы в организме неизмеримо замедлены, но обмен веществ, крайне ослабленный, все равно продолжается. Как будто костер жизни спрятан в глубокой яме и тлеет там. А через какие-то недели или месяцы действие вещества кончается, огонь вспыхивает снова, и спящий оживает. Наркосамин вполне надежен. Природа им пользовалась миллионы лет, оберегая многих своих детей от голодной зимы.
И Ян уснул. Он не почувствовал, как натянулись канаты и огромную металлическую клетку подняли в трюм грузовика Всевластителей. Не слышал, как закрылись люки, чтобы открыться вновь только через триста триллионов километров. Не услыхал, как вдалеке, приглушенный толстыми стенами, раздался протестующий вопль земной атмосферы, когда корабль прорывался сквозь нее, возвращаясь в родную стихию.
И так и не ощутил межзвездного полета.

14

На еженедельных пресс-конференциях зал всегда бывал полон, но сегодня народу набилось битком, в такой тесноте репортеры с трудом исхитрялись что-либо записать. В сотый раз они ворчали и жаловались друг другу на консерватизм Кареллена и отсутствие у него уважения к прессе. В любое другое место на свете они явились бы с телекамерами, магнитофонами и прочими орудиями своего отлично механизированного ремесла. А тут изволь полагаться на такую древность, как бумага, карандаш и, подумать только, на стенографию!
Конечно, раньше кое-кто пытался контрабандой протащить в зал магнитофон. Этим немногим смельчакам удалось вынести запретное орудие обратно, но, заглянув в дымящееся нутро аппарата, они тотчас осознавали тщетность своих попыток. Тогда всем стало ясно, почему им всегда предлагали в их же собственных интересах оставлять часы и прочие металлические предметы за пределами зала…
Казалось еще обиднее, что сам Кареллен записывал пресс-конференцию с начала и до конца. Журналистов, виновных в небрежности или в прямом извращении сказанного (такое, правда, случалось очень редко), вызывали для краткой малоприятной встречи с подчиненными Кареллена и предлагали им внимательно прослушать запись того, что на самом деле сказал Попечитель. Урок был не из тех, какие приходится повторять.
Поразительно, как быстро разносились слухи. Заранее ничего не объявляется, но каждый раз, когда Кареллен хотел сообщить что-то важное — что случалось раза два-три в год, — в зале было полно народа.
Высокие двери распахнулись, и приглушенный ропот мгновенно утих: на эстраду вышел Кареллен. Освещение здесь было тусклое — несомненно, так слабо светило неведомое далекое солнце Всевластителей, — и Попечитель Земли сейчас был без темных очков, в которых обычно появлялся под открытым небом. Он отозвался на нестройный хор приветствий официальным “Доброе утро всем” и повернулся к высокой, почтенного вида особе, стоявшей впереди. Мистер Голд, старейшина газетного цеха, своим видом вполне мог бы вдохновить дворецкого былых времен доложить хозяину: “Три газетчика, милорд, и джентльмен из “Таймс””. Одеждой и всеми повадками он напоминал дипломата старой школы: всякий без колебаний доверялся ему — и никому потом не приходилось об этом жалеть.
— Сегодня полно народу, мистер Голд. Должно быть, вам не хватает новостей.
Джентльмен из “Таймс” улыбнулся, слегка откашлявшись:
— Надеюсь, вы восполните этот пробел, господин Попечитель.
И замер, не сводя глаз с Кареллена, пока тот обдумывал ответ. До чего обидно, что лица Всевластителей, застывшие словно маски, не выдавали никаких чувств. Большие, широко раскрытые глаза (зрачки даже при этом слабом свете сузились и едва заметны) непроницаемым взглядом в упор встречали откровенно любопытный взгляд человека. На щеках — если эти точно высеченные из базальта рифленые изгибы можно назвать щеками — по дыхательной щели, из щелей с еле слышным свистом выходит воздух: это предполагаемые легкие Кареллена трудно работают в непривычно разреженной земной атмосфере. Голд разглядел бахрому белых волосков, колеблющихся в перемежающемся ритме быстрого двухтактного Карелленова дыхания. Предполагалось, что они как фильтры предохраняют от пыли, и на этой шаткой основе строились сложные теории об атмосфере планеты Всевластителей.
— Да, у меня есть для вас кое-какие новости. Как вам, без сомнения, известно, один из моих грузовых кораблей недавно отправился отсюда на базу. Нам только что стало известно, что на борту имеется “заяц”.
Сотня карандашей замерла в воздухе; сто пар глаз воззрились на Кареллена.
— Вы сказали “заяц”, господин Попечитель? — переспросил Голд. — Нельзя ли узнать, кто он такой? И как попал на корабль?
— Его зовут Ян Родрикс, он учился в Кейптаунском университете, студент механико-математического факультета. Прочие подробности вы, несомненно, узнаете сами из ваших надежных источников.
Кареллен улыбнулся. Улыбка Попечителя выглядела очень странно — она выражалась больше в глазах, жесткий безгубый рот почти не дрогнул. Может быть, Попечитель с неизменным своим искусством и этот обычай перенял у людей? — подумал Голд. Создавалось впечатление, что Кареллен и вправду улыбается, и сознание с готовностью воспринимало это именно как улыбку.
— Ну а каким образом он улетел с Земли, не столь важно, — продолжал Попечитель. — Могу заверить вас и любого охотника до космических полетов, что повторить это никому не удастся.
— Но что будет с этим молодым человеком? — настаивал Голд. — Вернут ли его на Землю?
— Это зависит не от меня, но, думаю, он вернется со следующим рейсом. Там, куда он отправился, ему будет неуютно, слишком… э-э… непривычная обстановка. И с этим связано главное, из-за чего я сегодня устроил нашу встречу.
Кареллен чуть помолчал, и в зале затаили дыхание.
— Кое-кто из молодых и романтически настроенных жителей вашей планеты иногда высказывает недовольство тем, что вам не разрешено выходить в космос. У нас есть на то причины, мы ничего не запрещаем ради собственного удовольствия. Но задумались ли вы хоть раз — извините за не совсем лестное сравнение, — как бы почувствовал себя человек из вашего каменного века, если бы вдруг очутился в современном мегаполисе?
— Но это ведь совершенно разные вещи! — запротестовал корреспондент “Геральд трибьюн”. — Мы привыкли к Науке, Науке с большой буквы. Без сомнения, в вашем мире нам многого не понять, но мы не вообразим, будто это колдовство.
— Вы уверены? — очень тихо, чуть слышно спросил Кареллен. — Только столетие лежит между веком пара и веком электричества, но что понял бы инженер викторианской эпохи в телевизоре или в электронной вычислительной машине? Долго бы он прожил, если бы попробовал разобраться в этой механике? Пропасть, разделяющая два вида технологии, может стать чересчур огромна… и смертельна.
(— Эге, — шепнул корреспондент агентства “Рейтер” представителю Би-би-си, — нам повезло. Сейчас он сделает важное политическое заявление. Узнаю приметы.)
— Есть и еще причины, по которым мы удерживаем человечество на Земле. Смотрите.
Свет медленно померк Посреди зала возникло бледное сияние. И сгустилось в звездный водоворот — спиральную туманность, видимую откуда-то со стороны, словно наблюдатель находился очень далеко от самого крайнего из составляющих ее солнц.
— Ни один человек никогда еще этого не видел, — раздался в темноте голос Кареллена. — Вы смотрите на свою Галактику, островок Вселенной, куда входит и ваше Солнце, с расстояния в полмиллиона световых лет.
Последовало долгое молчание. Кареллен заговорил снова, и теперь в его голосе звучало нечто новое — не то чтобы настоящая жалость и не совсем презрение.
— Ваше племя проявило редкую неспособность справляться с задачами, возникающими на собственной небольшой планете. Когда мы прибыли сюда, вы готовы были истребить сами себя при помощи сил, которые наука чересчур поторопилась вам вручить. Не вмешайся мы, сегодня Земля была бы радиоактивной пустыней. Теперь у вас тут мир, человечество едино. Вскоре вы достигнете такого уровня развития, что сумеете управлять своей планетой без нашей помощи. Быть может, в конце концов сможете справляться со всей Солнечной системой — примерно на пятидесяти планетах и их спутниках. Но неужели вы воображаете, что вам будет когда-нибудь под силу вот это?
Звездная туманность ширилась. Звезды неслись мимо, вспыхивали, пропадали с глаз мгновенно, точно искры в кузнице. И каждая мимолетная искра была солнцем, вокруг которого обращалось бог весть сколько миров…
— В одной только нашей Галактике восемьдесят тысяч миллионов звезд, — негромко продолжал Кареллен. — И эта цифра дает лишь слабое понятие о необъятности космоса. Выйдя в космос, вы уподобились бы муравьям, пытающимся перебрать и обозначить ярлыком каждую песчинку во всех пустынях вашей планеты. Вы, человечество, на нынешнем уровне вашего развития просто не выдержите такого столкновения. Одной из моих обязанностей с самого начала было оберегать вас от могучих сил, властвующих среди звезд, — от сил, недоступных самому пылкому вашему воображению.
Взвихренные огневые туманы Галактики померкли; в просторном зале снова зажегся свет, настала гробовая тишина.
Кареллен повернулся, готовый уйти, — пресс-конференция кончилась. У дверей он помедлил, оглянулся на безмолвную толпу журналистов.
— Это горькая мысль, но вы должны с ней примириться. Планетами вы, возможно, когда-нибудь овладеете. Но звезды — не для человека.

***

“ЗВЕЗДЫ НЕ — ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА”. Да, конечно же, им обидно, что небесные врата захлопнулись у них перед носом. Но пусть научатся смотреть правде в глаза — хотя бы той доле правды, которую жалость позволяет им открыть.
Из пустынных высей стратосферы Кареллен смотрел на планету и ее жителей, вверенных его попечению, — обязанность нерадостная. Он думал о том, что еще предстоит, о том, чем станет этот мир всего лишь через двенадцать лет.
Никогда они не узнают, как им повезло. Немалый срок, отпущенный людям от колыбели до могилы, человечество было счастливей, чем любое другое разумное племя. То был Золотой век Но ведь золото еще и цвет заката, цвет осени… и слух одного лишь Кареллена улавливал первые стенания надвигающихся зимних вьюг.
И один лишь Кареллен знал, с какой страшной быстротой Золотой век близится к неотвратимому концу.

III. Последнее поколение

15

— Нет, ты посмотри на это! — взорвался Джордж Грегсон и швырнул газету через стол. Джин не успела ее перехватить, и газетный лист распластался на завтраке. Джин терпеливо счистила с бумаги джем и прочитала возмутительный пассаж, силясь изобразить на лице неодобрение. Ей это плохо удавалось, поскольку она слишком часто была согласна с критиками. Обычно она умалчивала о своих еретических взглядах — и не только ради мира и спокойствия в доме. Джордж охотно принимает от нее (и от кого угодно) похвалы, но осмелься она хоть в чем-то не согласиться с его работой, и придется выслушать убийственный разнос: она полнейшая невежда и ничего не смыслит в искусстве!
Джин дважды перечитала рецензию и сдалась. Рецензент как будто вполне доброжелателен, так она и сказала Джорджу:
— Похоже, спектакль ему понравился. Чем ты, собственно, недоволен?
— Вот чем, — огрызнулся Джордж и ткнул пальцем в середину столбца. — Перечитай-ка еще раз.
— “Особенно радовали глаз нежно-зеленые пастельные тона задника в балетной сцене”. Ну и что?
— Никакой он не зеленый! Я столько времени потратил, пока добился этого голубого оттенка! А что получилось? То ли какой-то болван-осветитель перепутал цветовую настройку, то ли у этого идиота из газеты телевизор-дальтоник. Слушай, а у нас на экране какого цвета был фон?
— Э-э… не помню, — призналась Джин. — Тогда как раз запищала Пупса, и мне пришлось пойти посмотреть, что с ней.
— А, — бросил Джордж, продолжая внутренне кипеть. Джин знала, что следующего взрыва можно ожидать в любой момент. Так оно и случилось, но взрыв оказался довольно безобидным.
— Я нашел новое определение для телевизора, — пробормотал Джордж. — Это аппарат, который мешает взаимопониманию художника и зрителя.
— Ну и что ты будешь с этим делать? — спросила Джин. — Вернешься к обычному театру?
— А почему бы и нет? Именно об этом я и думаю. Помнишь, какое письмо я получил из Новых Афин? Так вот, они опять мне написали. И на этот раз я хочу ответить.
— Вот как? — Джин немножко встревожилась. — По-моему, они там все чокнутые.
— Ну, выяснить это можно только одним способом. В ближайшие две недели съезжу и посмотрю на них. Имей в виду, то, что они печатают в стихах и в прозе, никаким помешательством не пахнет. И там есть несколько человек, по-настоящему талантливых.
— Если ты воображаешь, что я стану стряпать на костре и одеваться в звериные шкуры, ты сильно…
— Не говори глупостей! Все это ерунда. В Колонии есть все необходимое, чтобы жить по-человечески. Просто они отказались от излишней роскоши. И потом, я уже года два не бывал на Тихом океане. Почему бы не съездить туда вдвоем?
— Это пожалуйста, — сказала Джин. — Но я не согласна, чтобы наш малыш и Пупса росли дикими полинезийцами.
— Дикими они не вырастут, — сказал Джордж. — Это я тебе обещаю.
И он был прав, хотя и не в том смысле, как думал.

***

— Как вы видели при подлете, наша Колония расположена на двух островах, их соединяет дамба, — сказал маленький человечек с другого конца веранды. — Этот — Афины, а второй остров мы окрестили Спартой. Он довольно дикий, скалистый, отличное место для спорта и тренировки. — Он мельком глянул на брюшко гостя, и Джордж смущенно заерзал в плетеном кресле. — Кстати, Спарта — это потухший вулкан. По крайней мере, геологи уверяют, что он потух, ха-ха!
Но вернемся к Афинам. Как вы догадываетесь. Колония была задумана, чтобы создать независимый прочный очаг культуры, сохраняющий традиции искусства. Надо сказать, прежде чем взяться за это дело, мы провели серьезнейшие исследования. По сути, у нас тут образец социальной инженерии, основанной на весьма сложных математических расчетах, и я не стану притворяться, что в них разбираюсь. Знаю только, что математики-социологи в точности вычислили, как велико должно быть население Колонии, сколько в ней должно быть людей разного склада, а главное, на каких законах она должна строиться, чтобы оставаться долговременной и устойчивой.
Нами управляет Совет из восьми директоров, они представляют Производство, Энергетику, Общественное устройство, Искусство, Экономику, Науку, Спорт и Философию. Постоянного президента или председателя у нас нет. Эти обязанности исполняет по очереди каждый из директоров в течение года.
Сейчас в Колонии чуть больше пятидесяти тысяч человек, совсем немного не хватает до оптимальной численности. Вот почему мы присматриваем новых добровольцев. И, понятно, есть кое-какие пробелы: нам не хватает некоторых талантливых специалистов.
Здесь, на острове, мы пытаемся сохранить независимость человечества хотя бы в искусстве. Мы не питаем вражды к Всевластителям, мы просто хотим, чтобы нас предоставили самим себе. Когда они уничтожили старые государства и тот образ жизни, к которому люди привыкли за всю свою историю, вместе с плохим уничтожено было и немало хорошего. Наша жизнь стала безмятежной, но притом безликой, пресной, наша культура мертва: за все время при Всевластителях не создано ничего нового. И совершенно ясно почему. Не к чему больше стремиться, нечего добиваться, и слишком много стало всяческих развлечений. Ведь каждый день радио и телевидение по разным каналам выдают программы общей сложностью в пятьсот часов — вы об этом задумывались? Если вовсе не спать и ничем другим не заниматься, все равно уследишь едва ли за двадцатой долей всего, чем можно развлечься, стоит только щелкнуть переключателем! Вот человек и становится какой-то губкой — все поглощает, но ничего не создает. Известно ли вам, что сейчас в среднем каждый просиживает перед экраном по три часа в день? Скоро люди вовсе перестанут жить своей жизнью. Будут тратить полный рабочий день, лишь бы не пропустить по телевизору многосерийную историю какого-нибудь выдуманного семейства!
Здесь, в Афинах, на развлечения тратится не больше времени, чем следует. Больше того, это не записи, выступают живые артисты. В общине таких размеров спектакли и концерты всегда проходят при почти полном зале, а это так важно для исполнителей и художников. Кстати, у нас превосходный симфонический оркестр, вероятно, один из шести лучших в мире.
Но я совсем не хочу, чтобы вы верили мне на слово. Обычно те, кто хочет вступить в Колонию, сначала гостят у нас несколько дней, осматриваются. И если почувствуют, что хотели бы к нам присоединиться, мы им предлагаем ряд психологических тестов — это, в сущности, главная линия нашей обороны. Примерно трети желающих мы отказываем, обычно по причинам, которые не бросают на них ни малейшей тени и не имеют никакого значения вне Колонии. Те же, кто выдержал испытание, уезжают домой, чтобы уладить все свои дела, а потом возвращаются к нам. Бывает, и не возвращаются, передумывают, но это большая редкость, и почти всегда их удерживают какие-нибудь личные обстоятельства, от них не зависящие. Наши тесты сейчас безошибочны: их неизменно выдерживают люди, которые по-настоящему хотят быть с нами.
— А что если кто-нибудь меняет свои намерения потом? — с тревогой спросила Джин.
— Тогда можно уехать. Никто не помешает. Так уже было… раза два.
Наступило долгое молчание. Джин посмотрела на Джорджа, он задумчиво поглаживал бакенбарды — новейшая мода среди людей искусства. Что ж, пока пути отступления не отрезаны, ей незачем чересчур беспокоиться. Похоже, эта Колония — занятное место, и уж конечно, затея не такая сумасбродная, как она опасалась. А детям тут наверняка понравится. В конце концов, значение имеет только это.

***

Через полтора месяца они переехали в Колонию. Одноэтажный дом невелик, но для семьи из четырех человек, где пятого заводить не собираются, места вполне достаточно. А вот и все приборы, облегчающие стряпню, уборку и прочее, — по крайней мере, как признала Джин, возврат к средневековому рабству домашней хозяйки ей не грозит. Впрочем, ее несколько обеспокоило открытие, что тут есть кухня. Обычно в местах, где живет столько народу, работает Линия доставки — набираешь номер и через пять минут получаешь любое блюдо.
Независимость — это прекрасно, со страхом подумала Джин, но тут, кажется, хватили через край. Уж не предстоит ли ей самой не только стряпать, но и одевать всю семью? Однако все оказалось не так плохо: между автоматической мойкой и радарной плитой не стояла прялка…
Конечно, всюду, кроме кухни, в доме было очень голо и пусто. Они поселились здесь первыми, и не сразу эта стерильная новизна обратится в теплое человеческое жилье. Дети наверняка, словно закваска, ускорят это превращение. Уже сейчас (Джин пока об этом не подозревает) в ванне гибнет злосчастная жертва Джеффри, ибо сей молодой человек еще не знает коренной разницы между пресной водой и соленой. Джин подошла к еще не завешенному окну и поглядела на Колонию. Что и говорить, красивое место. Дом стоит на западном склоне невысокого холма — единственного, что поднимается над островом Афины. В двух километрах к северу видна узкая дамба, она, точно лезвие ножа, рассекает воды океана, по ней можно перейти на Спарту. Этот скалистый остров, увенчанный хмурым конусом вулкана, подчас пугает Джин, слишком он непохож на мирные Афины. Разве могут ученые знать наверняка, что вулкан никогда больше не проснется и не погубит все вокруг?
Но вот вдали замаячил явно неумелый велосипедист, устало поднимается в гору, едет не по дороге, как положено, а в тени пальм. Это Джордж возвращается с первого своего совещания. Хватит мечтать, в доме полно работы.
Металлический звон и лязг возвестил о прибытии Джорджа с его велосипедом. Скоро ли они оба научатся ездить как следует? — подумала Джин. Вот еще неожиданная особенность островной жизни. Колонистам не разрешено обзаводиться автомобилями, да, строго говоря, и нужды нет — самый длинный путь по прямой здесь меньше пятнадцати километров. Есть разный общественный транспорт — грузовики, санитарные и пожарные машины, их скорость, кроме случаев крайней необходимости, ограничена: не больше пятидесяти километров в час. А потому жители Афин не страдают от сидячего образа жизни, от заторов на улицах — и от аварий и смерти под колесами.
Джордж наскоро чмокнул жену в щеку и со вздохом облегчения рухнул в ближайшее кресло.
— Уф! — выдохнул он, утирая пот со лба. — На подъеме меня все обгоняли, так что, похоже, люди все-таки к этому привыкают. Пожалуй, я уже похудел килограммов на десять.
— А день был удачный? — спросила Джин, как подобает внимательной жене. Она надеялась, что Джордж не слишком вымотался и поможет распаковать вещи.
— Все идет отлично. Познакомился с кучей народу, конечно, и половины не запомнил, но, похоже, все очень славные. И театр хорош, лучше нечего и желать. На той неделе начинаем работать над пьесой Шоу “Назад к Мафусаилу”. На мне декорации и все оформление. Буду сам себе хозяин, не то что прежде, когда десять человек командуют — не делай того, не делай этого. Да, я думаю, нам тут будет хорошо.
— Несмотря на велосипеды?
У Джорджа хватило сил улыбнуться.
— Да, — сказал он, — недели через две мне этот холмик будет нипочем.
Он не совсем в это верил, но оказался прав. Однако прошел еще целый месяц, прежде чем Джин перестала горевать о машине и открыла, какие чудеса можно творить у себя на кухне.

***

Новые Афины возникли и развивались не так естественно и спонтанно, как античный город, чье имя они переняли. Устройство Колонии, продуманное и рассчитанное до мелочей, стало плодом многолетних совместных усилий содружества замечательных людей.
Поначалу это был прямой заговор против Всевластителей, в котором крылся вызов если не их могуществу, то их политике. И на первых порах зачинатели Колонии почти не сомневались, что Кареллен сокрушит их планы, однако Попечитель пальцем не шевельнул, будто ничего и не заметил. Но это не так уж успокаивало, как можно было предполагать. Кареллену спешить некуда, быть может, он только еще готовит ответный удар. А может быть, он убежден, что их затея все равно обречена на провал и ему даже не стоит вмешиваться.
Что Колонию ждет провал, предсказывали почти все. Но ведь и в далеком прошлом, когда люди еще понятия не имели о закономерностях общественного развития, возникало немало общин, вдохновляемых религиозными или философскими целями. Правда, в большинстве они оказывались недолговечными, но были и жизнеспособные. А Новые Афины опираются на самые прочные устои, какие только способна выработать современная наука.
На острове Колонию основали по многим причинам. Не последними из них были чисто психологические. Конечно, в век общедоступных воздушных сообщений перемахнуть через океан ничего не стоит, а все же чувствуешь себя уединенно. Притом, поскольку размеры острова ограничены, Колония не станет чересчур многолюдной. Население не должно превышать ста тысяч человек, иначе она утратит преимущества небольшой сплоченной общины. Среди прочего отцы-основатели стремились к тому, чтобы в Новых Афинах каждый мог познакомиться со всеми, кто разделяет его склонности и интересы, и еще с двумя-тремя процентами остальных колонистов.
Человек, положивший начало Новым Афинам, как Моисей, был евреем. И подобно Моисею, он не дожил до вступления в землю обетованную — Колония была основана спустя три года после его смерти. Он родился в стране, которая одной из последних обрела самостоятельность, а потому и век этого государства оказался самым коротким. Быть может, потому-то конец национальной независимости здесь переживали тяжелей, чем где-либо еще горько утратить мечту, едва она сбылась, когда стремились к ней столетиями.
Бен Саломон не был фанатиком, но, должно быть, воспоминания детства в значительной мере определили философию, которую ему суждено было претворить в жизнь. Он еще помнил, каков был мир до прибытия Всевластителей, и вовсе не желал вернуть его. Как многие разумные люди доброй воли, он вполне мог оценить все, что сделал Кареллен для человечества, однако с тревогой гадал, какова же конечная цель Попечителя. Порой ему приходило в голову, что при всем своем всеобъемлющем уме, при всех познаниях Всевластители, по сути, не понимают людей и из лучших побуждений совершают жестокую ошибку. А вдруг, самоотверженно преданные порядку и справедливости, они решили преобразить наш мир, не сознавая, что при этом разрушают человеческую душу?
Упадок едва наметился, однако нетрудно было уловить первые признаки вырождения. Саломон, сам не художник, но тонкий знаток и ценитель искусства, понимал, что его современники ни в одной области не могут тягаться с великими мастерами прошлого. Быть может, в дальнейшем, когда забудется потрясение от встречи с цивилизацией Всевластителей, все уладится само собой. А может быть, и нет — и тогда человеку предусмотрительному на всякий случай стоит подстраховаться.
Такой страховкой и стали Новые Афины. На их создание потребовались двадцать лет и несколько миллиардов фунтов — не так уж много, если учесть, как богат стал мир. За первые пятнадцать лет ничего не изменилось, за последние пять произошло очень многое.
Саломон ровным счетом ничего не достиг бы, не сумей он убедить горсточку всемирно известных людей искусства в разумности своего плана. Они откликнулись не потому, что задуманное важно для всего человечества, — откликалось скорее некоторое честолюбие, творческое “я” каждого. Но когда они прониклись этой мыслью, весь мир прислушался к ним и оказал моральную и материальную поддержку. Так был возведен блистательный фасад таланта и страсти, за которым осуществляли свой план подлинные строители Колонии.
Всякое общество состоит из отдельных людей, и поведение каждого в отдельности непредсказуемо. Но если взять достаточно представителей основных категорий, начинают проявляться какие-то общие законы — это давным-давно открыли компании по страхованию жизни. Нет никакой возможности предсказать, кто именно умрет за такой-то срок, но общее число смертей можно предвидеть довольно точно.
Есть и другие, менее очевидные закономерности, которые впервые уловили в начале двадцатого века математики — Винер и Рашавески. Они утверждали, что такие явления, как экономические кризисы, последствия гонки вооружений, устойчивость общественных групп, результаты парламентских выборов и прочее, поддаются чисто математическому анализу. Серьезную трудность тут представляет огромное количество переменных величин, многие из которых весьма сложно выразить в числовых понятиях. Нельзя просто начертить серию кривых и заявить безоговорочно: “Когда будет достигнута эта линия, начнется война”. И нельзя начисто сбрасывать со счетов полнейшие неожиданности, к примеру, убийство важнейшего политического деятеля или следствия какого-нибудь научного открытия и тем более стихийных бедствий, вроде землетрясений или наводнений, — такие события могут решающим образом повлиять на большие массы людей и целые социальные группы.
И все же знания, терпеливо собранные за последнее столетие, позволяют достичь многого. Задача была бы невыполнимой, если бы не помощь громадных вычислительных машин, способных за несколько секунд сделать расчеты, на которые иначе пришлось бы затратить труд тысяч людей. Их помощью всерьез воспользовались те, кто создавал план Колонии.
Но и при этом основатели Новых Афин только подготовили почву и климат для растения, которое они жаждали взлелеять, — оно могло расцвести, могло и погибнуть. Как сказал однажды сам Саломон: “Мы можем быть уверены в таланте, но о гении остается только молиться”. Были, однако, все основания надеяться, что в столь насыщенном растворе начнутся любопытные химические реакции. Мало кто из художников процветает в одиночестве, но ничто не вдохновляет больше, чем столкновение умов, объединенных сходными интересами.
Такие столкновения уже породили кое-что достойное внимания в области скульптуры, музыки, литературной критики и кино. Еще рано было судить, оправдают ли историки надежды своих вдохновителей, которые откровенно стремились вновь пробудить в человечестве гордость за былые свои свершения. Живопись пока что отставала, подтверждая этим взгляды теоретиков, которые полагали, что у статичных, плоскостных форм искусства нет будущего.
Стали замечать, хотя убедительного объяснения пока не находилось, что в самых выдающихся произведениях искусства, созданных колонистами, важнейшую роль играло время. Даже скульптура редко оставалась неподвижной. Загадочные изгибы и извивы творений Эндрю Карсона медленно изменялись на глазах зрителя согласно сложному замыслу, быть может, не совсем понятному и все же увлекающему. А сам Карсон утверждал, и в этом была доля истины, что довел до логического завершения абстрактные композиции прошлого века и тем самым сочетал скульптуру с балетом.
В музыкальной жизни Колонии велись тщательные исследования того, что можно назвать “протяженностью времени”. Каков самый краткий звук, доступный нашему восприятию, — и каков самый долгий, который можно вытерпеть без скуки? Можно ли менять эти величины, варьируя силу звука или преобразуя оркестровку? Подобные вопросы обсуждались бесконечно, и доводы тут были не просто теоретические. Из этих споров родилось несколько на редкость интересных произведений.
Но всего удачней оказались опыты Новых Афин по части мультфильма с его поистине неограниченными возможностями. Сто лет минуло со времен Диснея, а чудеса этого самого гибкого и выразительного из искусств все еще не исчерпались. Оно могло оставаться и чисто реалистическим, и тогда плоды его были неотличимы от обыкновенного кинематографа, к величайшему презрению поборников абстрактной мультипликации.
Больше всего привлекала, но и пугала группа художников и ученых, которая пока что создала меньше всего. Эти люди добивались “полного слияния”. Ключ к их работе дала история кино. Сначала звук, затем цвет, затем стереоскопия и, наконец, синерама шаг за шагом приближали старинные “движущиеся картинки” к подлинной жизни. Чем же это кончится? Без сомнения, можно достичь большего: зрители забудут, что они только зрители, и сами станут участниками фильма. Для этого пришлось бы воздействовать решительно на все чувства, подключив, пожалуй, даже гипноз, но многие считали, что это вполне осуществимо. Если цель эта будет достигнута, жизненный опыт человека станет невообразимо богаче. Каждый сможет стать хотя бы на время кем угодно другим и пережить все мыслимые и немыслимые события и приключения, подлинные или воображаемые. Можно даже превратиться в растение или животное, лишь бы удалось уловить и записать чувственные восприятия не только человека, но любого живого существа. И когда “фильм” кончится, у зрителя останется воспоминание столь же яркое, как и о любом событии, пережитом на самом деле, — попросту неотличимое от действительности.
Такие перспективы ошеломляли. Многих они страшили и заставляли надеяться, что затея окончится провалом. Но в глубине души и они понимали: раз наука считает что-то осуществимым, в конце концов это неизбежно сбудется…
Таковы были Новые Афины и некоторые их мечты. Они надеялись стать тем, чем были бы Афины античных времен, обладай они вместо рабов машинами и вместо суеверий наукой. Но еще слишком рано было судить, увенчается ли опыт успехом.

16

Джеффри Грегсон был единственным островитянином, кого пока ничуть не интересовали ни эстетика, ни наука — два главные предмета, занимавшие его родителей. Но по сугубо личным причинам он всей душой одобрял Колонию. Его околдовало море, до которого, в какую сторону ни пойдешь, всего-то считанные километры. Почти всю свою короткую жизнь Джеффри провел далеко от любых берегов и еще не освоился с новым, удивительным ощущением, когда вокруг — вода. Он хорошо плавал и нередко, захватив ласты и маску, в компании сверстников отправлялся на велосипеде исследовать ближнюю мелководную лагуну. Сперва Джин беспокоилась, а потом несколько раз ныряла и сама, после чего перестала бояться моря и его странных обитателей и позволила сыну развлекаться, как угодно, при одном условии: никогда не плавать в одиночку.
Весьма одобрял новое место жительства другой домочадец Грегсонов — красавица породы золотистый ретривер, которую звали Фэй. Хозяином ее считался Джордж, но ее редко удавалось отозвать от Джеффри. Эти двое не разлучались целыми днями, не разлучались бы и ночью, но тут Джин была непреклонна. Лишь когда Джеффри уезжал из дому на велосипеде, Фэй оставалась Дома — лежала у порога, ко всему равнодушная, уронив морду на лапы, и неотрывно смотрела на дорогу влажными скорбными глазами. Джордж был этим слегка обижен, поскольку Фэй и ее родословная обошлись ему в кругленькую сумму. Видно, надо дождаться следующего поколения — оно ожидается через три месяца, — и лишь тогда у него появится своя собственная собака. У Джин на этот счет были другие взгляды. Фэй очень мила, но одной собаки в доме вполне достаточно.
Одна только Дженнифер Энн пока не решила, нравится ли ей в Колонии. Да и неудивительно: до сих пор она во всем мире видела только пластиковые стенки своей кроватки и даже не подозревала, что за этими стенками существует какая-то Колония.

***

Джордж Грегсон не часто задумывался о прошлом — он слишком поглощен был планами на будущее, слишком занят своей работой и детьми. Очень редко возвращался он мыслями к тому вечеру в Африке, много лет назад, и никогда не говорил о нем с Джин. Они словно договорились обходить тот случай молчанием и ни разу больше не навещали Бойсов, которые опять и опять приглашали их. По нескольку раз в год они звонили Руперту и под разными предлогами уклонялись от визитов, пока он наконец не оставил их в покое. Брак его с Майей, ко всеобщему удивлению, все еще оставался прочным и счастливым.
После того вечера у Джин пропала всякая охота иметь дело с тайнами, выходящими за пределы науки. От простодушного, доверчивого удивления, что влекло ее к Руперту и его опытам, не осталось и следа. Быть может, тот случай ее убедил, и она не нуждалась в дальнейших доказательствах — об этом Джордж предпочитал не спрашивать. А может, забота о детях вытеснила из ее мыслей прежние увлечения.
Джордж понимал, что нет никакого толку биться над загадкой, которую все равно не решить, и все же иногда в ночной тишине просыпался и снова спрашивал себя о том же. Он вспоминал встречу с Яном Родриксом на крыше Рупертова дома и немногие слова, которыми он обменялся с единственным человеком, кому удалось дерзко нарушить запрет Всевластителей. В царстве сверхъестественного, думалось Джорджу, не сыщешь ничего настолько жуткого, как эта простая, научно установленная истина: почти десять лет прошло после того разговора с Яном, а меж тем этот ныне невообразимо далекий странник с тех пор стал старше всего на несколько дней.
Вселенная необъятна, но это не так пугает, как ее таинственность. Джордж не из тех, кто глубоко задумывается над подобными вопросами, а все же ему порой кажется, что люди Земли — всего лишь дети, резвящиеся на какой-то площадке для игр, надежно отгороженной от опасностей внешнего мира. Ян Родрикс взбунтовался против этой защищенности и сбежал в неизвестность. Но в этих делах он, Джордж, на стороне Всевластителей. У него нет ни малейшего желания столкнуться с тем, что скрывается там, в неведомой тьме, вне тесного кружка света, отброшенного светильником Науки.

***

— Как так получается, — пожаловался Джордж, — когда уж я попадаю домой, Джефф непременно где-то гоняет. Куда он сегодня девался?
Джин подняла глаза от вязанья — это старинное занятие недавно возродилось с большим успехом. Подобные увлечения сменялись на острове довольно быстро. Благодаря упомянутому новому увлечению всех мужчин одарили многоцветными свитерами — в дневную жару надевать их было невозможно, а после захода солнца в самый раз.
— Джефф отправился с приятелями на Спарту, — ответила Джин мужу. — Обещал вернуться к обеду.
— Вообще-то я пришел домой поработать, — в раздумье сказал Джордж, — но уж очень славный денек, пожалуй, пойду и сам искупаюсь. Какую рыбу тебе принести?
Джордж еще ни разу не вернулся домой с уловом, да и рыба в лагуне была чересчур хитрой, чтобы попадаться на удочку. Джин уже собралась ему об этом напомнить, но внезапно послеполуденную тишину потряс звук, который даже в нынешние мирные времена леденил кровь и сжимал сердце тисками недоброго предчувствия. То взвыла сирена — падая и снова нарастая, над морем кругами разлеталась весть об опасности.

***

Почти столетие медленно накапливалось давление в раскаленной тьме глубоко под дном океана. С тех пор как здесь образовался подводный каньон, миновали геологические эпохи, но истерзанные скалы так и не примирились с новым своим положением. Множество раз глубинные пласты трескались и колебались под колоссальным грузом вод, нарушающим их непрочное равновесие. И сейчас они вновь готовы были сместиться.
Джефф обследовал каменистые ложбинки вдоль узкого берега Спарты — что может быть увлекательней? Никогда не угадать заранее, какие чудесные создания укрылись тут от могучих валов, которые неустанно накатывали с Тихого океана и разбивались о рифы. Это волшебная страна для каждого мальчишки, и сейчас Джефф владеет ею один: друзья ушли в горы.
День выдался тихий и безветренный, и даже вечный ропот волн за рифами был как-то задумчиво глух. Палящее солнце не прошло и полпути к закату, но Джеффу, обожженому загаром до цвета красного дерева, были уже не страшны самые жгучие лучи.
Берег круто спускался к лагуне узкой полоской песка. Вода прозрачна, как стекло, в ней ясно видны камни, знакомые Джеффу не хуже любого валуна и пригорка на суше. На глубине около десяти метров покрытый водорослями остов старой-престарой шхуны выгибался навстречу миру, откуда он канул на дно лет двести назад. Джефф с друзьями не раз обследовал эти древние останки, но надежда найти неведомые сокровища так и не сбылась. Все, что удалось добыть, — поросший ракушками компас.
И вдруг нечто взялось за берег уверенной хваткой и встряхнуло — один только раз. Дрожь мигом прошла, и Джефф подумал: может, ему просто почудилось. Похоже, просто на миг закружилась голова, ведь кругом ничего не изменилось. Воды лагуны по-прежнему как зеркало, в небесах ни облачка, ничего угрожающего. А потом начало твориться что-то очень странное.
Вода отступала от берега так быстро, как никогда еще не бывало при отливе. Очень удивленный, но ничуть не испуганный, Джефф смотрел, как обнажается и сверкает на солнце мокрый песок. И поспешил вслед за откатывающимся океаном — нельзя ничего упустить, мало ли какие чудеса подводного мира могут сейчас открыться. А лагуна стала совсем мелкой, мачта затонувшей шхуны уже торчала над водой и поднималась все выше, и водоросли на ней, лишенные привычной опоры, бессильно поникли. Джефф заторопился — скорей, скорей, впереди ждут неведомые открытия.
И тут до его сознания дошел странный звук, доносящийся от рифа.
Джефф никогда еще такого не слышал и остановился, пытаясь понять, что это, босые ноги медленно погружались в мокрый песок. За несколько шагов от него билась в предсмертных судорогах большая рыба, но Джефф лишь мельком глянул на нее. Он застыл, настороженно прислушиваясь, а шум, идущий от рифа, все нарастал.
То были странные звуки, журчащие и сосущие, словно река устремилась в узкое ущелье. То был гневный голос океана, что нехотя отступал, теряя, пусть ненадолго, пространства, которыми владел по праву. Сквозь причудливо изогнутые ветви кораллов, сквозь потаенные подводные пещеры ускользали из лагуны в необъятность Тихого океана миллионы тонн воды. Очень скоро и очень быстро они возвратятся.

***

Несколько часов спустя одна из спасательных партий нашла Джеффа на громадной глыбе коралла, заброшенной на высоту двадцати метров над обычным уровнем воды. Он выглядел не таким уж напуганным и был лишь огорчен, что пропал его велосипед. Да еще порядком проголодался — ведь часть дамбы рухнула, и он оказался отрезан от дома. Когда его нашли, он уже подумывал добраться до Афин вплавь и доплыл бы, наверное, без особого труда, разве что обычные течения круто повернули бы прочь от берега.
С первой минуты, когда удар цунами обрушился на остров, и до самого конца все происходило на глазах у Джин и Джорджа. Те части Афин, что находились невысоко над уровнем моря, сильно пострадали, но ни один человек не погиб. Сейсмографы предупредили об опасности всего за пятнадцать минут до катастрофы, но этих считанных минут хватило — все успели уйти на высокие места. Теперь Колония зализывала раны и собирала воедино легенды, которые год от году станут внушать все больший трепет.
Когда спасатели вернули Джеффа матери, Джин расплакалась — она уже успела убедить себя, что его унесло волной. Ведь она сама, застыв от ужаса, видела, как с грохотом надвигалась из дальней дали черная, увенчанная белым гребнем водяная стена, чтобы в пене брызг рухнуть всей своей массой на подножие Спарты. Невозможно было представить, как успел бы Джефф достичь безопасного места.
Неудивительно, что он не сумел толком объяснить, как же это вышло. Когда он поел и улегся в постель, Джин с Джорджем уселись подле него.
— Спи, милый, и забудь, что было, — сказала Джин. — Теперь все хорошо.
— Но я не так уж испугался, — запротестовал Джефф. — Это было очень здорово.
— Вот и хорошо, — сказал Джордж. — Ты храбрый паренек, и молодец, что сообразил вовремя убежать. Мне и раньше случалось слышать про такие вот цунами. Когда вода отступает, многие идут за ней по открытому дну поглядеть, что такое творится, и их захлестывает.
— Я тоже пошел, — признался Джефф. — Интересно, кто это меня выручил?
— Как выручил? Ты же там был один. Остальные ребята ушли в гору.
На лице у Джеффа выразилось недоумение.
— Но ведь кто-то велел мне убегать.
Джин и Джордж озабоченно переглянулись.
— То есть… тебе что-то послышалось?
— Ах, оставь его сейчас в покое, — с тревогой и, пожалуй, чересчур поспешно перебила Джин. Но Джордж упорствовал:
— Я хочу добраться до истины. Объясни по порядку, Джефф, как было дело.
— Ну, я дошел по песку до той разбитой шхуны и тут услышал голос.
— Что же он сказал?
— Я не очень помню, вроде: “Джеффри, беги в гору как можно скорее. Ты утонешь, если останешься здесь”. Но он меня назвал Джеффри, а не Джефф, это точно. Значит, кто-то незнакомый.
— А говорил мужчина? И откуда слышался голос?
— У меня за спиной, совсем близко. И вроде говорил мужчина…
Джефф запнулся, но отец требовал ответа:
— Ну же, продолжай. Представь, что ты опять там, на берегу, и расскажи нам подробно все как было.
— Ну, какой-то не такой был голос, я раньше такого не слыхал. Наверно, этот человек очень большой.
— А что еще он говорил?
— Ничего… пока я не полез в гору. А тогда опять получилось чудно. Знаешь, там на скале такая тропинка наверх?
— Знаю.
— Я побежал по ней, это самый быстрый путь. Тогда я уже понял, что делается, уже увидал, что идет та высокая волна. Она ужасно шумела. И тут вижу: поперек дороги лежит большущий камень. Раньше его там не было, и смотрю, мне его никак не обойти.
— Наверно, он обрушился при землетрясении, — сказал Джордж.
— Тс-с! Рассказывай дальше, Джефф.
— Я не знал, как быть, и слышу, уже волна близко. И тут голос говорит: “Закрой глаза, Джеффри, и заслони лицо рукой”. Мне показалось, чудно это, но я зажмурился и ладонью закрылся. И вдруг что-то вспыхнуло, я почувствовал жар, а когда открыл глаза, тот камень пропал.
— Пропал?
— Ну да… просто его уже не было. И я опять побежал, и чуть не сжег себе подошвы, тропинка была ужасно горячая. Вода когда плеснула на нее, даже зашипела, но меня не достала, я уже высоко поднялся. Вот и все. Потом волны ушли, и я опять спустился. Смотрю, моего велика нету, и дорога домой обвалилась.
— Не огорчайся из-за велосипеда, милый, — сказала Джин, сжав сына в объятиях. — Мы тебе подарим другой. Главное, ты остался цел. Не будем гадать, как это получилось.
Это, конечно, была неправда — совещание началось, едва родители вышли из детской. Они так ни до чего и не додумались, но предприняли два шага. Назавтра же, ничего не сказав мужу, Джин повела сына к детскому психологу. Врач внимательно слушал Джеффа, а тот, нимало не смущенный незнакомой обстановкой, снова рассказал о своем приключении. Затем, пока ничего не подозревающий пациент перебирал и отвергал одну за другой игрушки в соседней комнате, врач успокаивал Джин:
— Нет ни малейших признаков каких-либо психических отклонений. Не забывайте, он испытал жестокую встряску и перенес ее на редкость безболезненно. У мальчика богатое воображение, и он, надо полагать, сам верит в то, что рассказал. И вы тоже примите эту сказку и не волнуйтесь, разве что появятся какие-либо новые симптомы. Тогда сразу дайте мне знать.
Вечером Джин пересказала слова врача Джорджу. Похоже, его это вовсе не ободрило, как она надеялась, и Джин решила, что он озабочен ущербом, который потерпело его любимое детище — театр. Джордж только и пробурчал: “Вот и хорошо” — и углубился в очередной номер журнала “Сцена и студия”. Казалось, он утратил всякий интерес к происшествию с Джеффом, и Джин даже слегка обиделась.
Но три недели спустя, в первый же день, когда починили дамбу, Джордж со своим велосипедом помчался на Спарту. Берег все еще был засыпан обломками кораллов, а в одном месте, похоже, в самом рифе, образовалась пробоина. Любопытно, сколько времени понадобится мириадам терпеливых полипов, чтобы заделать щель, подумалось Джорджу.
По склону утеса, обращенному к морю, вела лишь одна тропинка; Джордж немного отдышался и начал взбираться по ней. Между камнями застряли высохшие обрывки водорослей, словно отметка уровня, до которого поднималась вода.
Долгое время Джордж Грегсон стоял на этой пустынной тропе и не сводил глаз с проплешины оплавленного камня под ногами. Попробовал внушить себе, что это случайный каприз давно заглохшего вулкана, но быстро отказался от жалкой попытки себя обмануть. Мысль вновь обратилась к тому вечеру, когда они с Джин участвовали в дурацком опыте у Руперта Бойса. Никто так и не понял толком, что же тогда произошло, но Джордж знал: каким-то непостижимым образом эти два странных случая связаны между собой. Сначала Джин, а вот теперь ее сын. Джордж не знал, радоваться ли ему или пугаться, и в глубине души молча взмолился. — “Спасибо, Кареллен, за то, что твои собратья помогли Джеффу. Только хотел бы я знать, почему они ему помогли”.
Он медленно спустился на берег, а большие белые чайки обиженно вились вокруг него — ведь он не бросил им ни крошки, пока они кружили над ним в воздухе.

17

Хотя подобной просьбы можно было ждать от Кареллена в любую минуту со дня основания Колонии, она произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Совершенно ясно, наступает какой-то поворот в судьбе Афин, но, как знать, хорошо это или плохо?
До сих пор Колония жила по-своему, и Всевластители никак не вмешивались в ее дела. Ее просто оставляли без внимания, как, впрочем, почти всякую деятельность людей, лишь бы она не подрывала порядок и не оскорбляла нравственные понятия Всевластителей. Можно ли сказать, что Колония стремится подорвать существующий порядок? Колонисты не политики, но они олицетворяют стремление разума и искусства к независимости. А кто знает, к чему приведет такая независимость? Всевластители вполне способны предвидеть будущее Афин яснее, чем сами основатели Колонии, — и, возможно, это будущее им не по вкусу.
Разумеется, если Кареллен хочет прислать наблюдателя, инспектора или еще кого-то, ничего не поделаешь. Двадцать лет назад Всевластители объявили, что перестают пользоваться следящими устройствами и человечеству больше незачем опасаться какого-либо подсматриванья. Но ведь эти устройства никуда не делись — так что если Всевластители пожелают за чем-то проследить, от них ничто не укроется.
Кое-кто на острове радовался предстоящему посещению, видя в нем случай разрешить одну из загадок психологии Всевластителей, хоть и второстепенную: как они относятся к искусству? Не считают ли его ребячеством, заблуждением человечества? Есть ли у них самих какие-либо формы искусства? И если есть, вызван ли этот визит чисто эстетическим интересом, или мотивы Кареллена не столь безобидны?
Все это обсуждали без конца во время подготовки к встрече. О Всевластителе, который будет гостем Колонии, ничего не знали, но предполагалось, что его способность воспринимать явления культуры безгранична. По крайней мере, можно поставить опыт, и каждую ответную реакцию подопытного кролика будет с интересом наблюдать целый отряд весьма проницательных умов.
Очередным президентом Совета Колонии был в это время Чарльз Ян Сен, философ, человек, от природы склонный к иронии и оптимизму, притом в расцвете лет — ему еще не перевалило за шестьдесят. Платон одобрил бы в нем образцовое сочетание философа и государственного мужа, Сен же не во всем одобрял Платона, ибо подозревал, что тот во многом извратил учение Сократа. Сен принадлежал к числу островитян, исполненных решимости извлечь как можно больше пользы из предстоящего визита, хотя бы для того, чтобы показать Всевластителям, что в людях еще жива жажда деятельности и их не удалось, как он выражался, “окончательно приручить”.
Для любого дела в Афинах создавался какой-нибудь комитет, что считалось отличительным признаком демократии. Кто-то даже когда-то определил саму Колонию как систему взаимосвязанных комитетов. И система эта работала успешно, недаром подлинные основатели Афин терпеливо изучали законы общественной психологии. И, поскольку общину создали не слишком большую, каждый так или иначе участвовал в управлении, а значит, был гражданином в самом истинном значении этого слова.
Джордж, один из театральных руководителей, почти неминуемо вошел бы в комитет по приему гостя. Но для большей надежности он еще нажал кое-какие потайные пружины. Всевластители хотели изучать Колонию, ну а Джордж в той же мере стремился изучить их самих. Джин это его желание совсем не радовало. После памятного вечера у Бойсов она всегда ощущала смутную враждебность к Всевластителям, которую никак не могла объяснить. Ей только хотелось возможно меньше с ними сталкиваться, и жизнь на острове, пожалуй, больше всего тем и привлекала ее, что здесь была желанная независимость. И теперь она боялась, что независимость эта под угрозой.
Гость прибыл безо всяких церемоний, на обыкновенном флаере человеческого производства, к разочарованию тех, кто ожидал какого-нибудь необычайного зрелища. Возможно, это был Кареллен собственной персоной — люди так и не научились сколько-нибудь уверенно отличать одного Всевластителя от другого. Казалось, все они — точная копия одного и того же образца. Быть может, вследствие какого-то неведомого биологического процесса так оно и было.
После первого дня колонисты уже почти не замечали негромко рокочущую парадную машину, в которой разъезжал гость, осматривая остров. Имя гостя — Тхантхалтереско — выговорить было нелегко, и его быстро окрестили Инспектором. Имя было вполне подходящим, поскольку он был очень любопытен и ненасытно жаден до статистических данных.
Чарльз Ян Сен совсем изнемог, когда далеко за полночь проводил Инспектора к флаеру — его временному жилищу на острове. Несомненно, здесь Инспектор будет работать и ночью, пока хозяева предаются человеческой слабости — сну.
Миссис Сен с нетерпением ждала возвращения мужа. Они были любящей парой, хотя, когда в доме собирались друзья, Чарльз шутливо именовал супругу Ксантиппой. Она давно уже пригрозила, как полагается, в отместку поднести ему чашу отвара цикуты, но, к счастью, в Новых Афинах этот напиток был не так распространен, как в Афинах древности.
— Все прошло удачно? — спросила она, когда муж уселся наконец за поздний ужин.
— Кажется, да… хотя невозможно разобрать, что творится в этих мудрых головах. Он, безусловно, многим заинтересовался, даже хвалил. Кстати, я извинился, что не приглашаю его к нам. Он сказал, что это вполне понятно и что у него нет охоты стукаться головой о наши потолки.
— Что ты ему сегодня показывал?
— Как Колония добывает хлеб насущный, и ему, похоже, это показалось не такой скучной материей, как мне. Он без конца расспрашивал о производстве, о том, как мы поддерживаем наш бюджет в равновесии, какие у нас минеральные ресурсы, какая рождаемость, откуда берутся продукты питания и прочее. Спасибо, со мной был секретарь Харрисон, уж он-то подготовился, изучил ежегодные отчеты за все время, что существует Колония. Слышала бы ты, как они перебрасывались цифрами. Инспектор выпросил у Харрисона всю эту статистику — и голову даю на отсечение, завтра он сможет сам наизусть назвать нам любую цифру. Такие умственные таланты меня просто угнетают.
Он зевнул и нехотя принялся за еду.
— На завтра у нас программа поинтереснее. Мы побываем в школах и в Академии. Тут уж для разнообразия я сам намерен кое о чем поспрашивать. Хотел бы я знать, как Всевластители воспитывают своих детей… если у них вообще есть дети.
На этот вопрос Чарльзу Сену так и не довелось получить ответ, но в других отношениях Инспектор оказался на диво словоохотлив. Приятно было смотреть, как он искусно уклоняется от неумелых попыток что-то выведать, а затем, когда и не ждешь, переходит на самый доверительный тон.
Первый подлинно задушевный разговор завязался, когда они ехали из школы, которая была в Колонии одним из главных предметов гордости.
— Готовить юные умы к будущему — огромная ответственность, — заметил доктор Сен. — К счастью, человек на редкость вынослив: непоправимый вред может нанести разве что уж очень скверное воспитание. Даже если мы ошибаемся в выборе цели, маловероятно, чтобы малыши стали жертвами наших ошибок, скорее всего, они их преодолеют. А сейчас, как вы видели, они выглядят вполне счастливыми.
Сен чуть помолчал, поглядывая снизу вверх на своего огромного пассажира. Инспектора с головы до пят окутывала ткань с серебристым отливом, защищая все тело от жгучих солнечных лучей. Но доктор Сен знал, что большие глаза, скрытые темными очками, следят за ним бесстрастным взглядом., может быть, этот взгляд и выражает какие-то чувства, но их все равно не разгадать.
— Мне кажется, задача, которую мы решаем, воспитывая наших детей, очень сходна с той, которая встала перед вами при встрече с человечеством. Вы не согласны?
— С одной стороны, согласен, — серьезно сказал Всевластитель. — А с другой, пожалуй, больше сходства с историей ваших колониальных держав. Именно поэтому нас всегда интересовали Римская и Британская империи. Особенно поучителен случай с Индией. Главное различие между нами и англичанами — что у них не было серьезных оснований идти в Индию, то есть не было осознанных целей, кроме таких мелких и преходящих, как торговля или вражда с другими европейскими государствами. Они оказались владельцами империи, еще не понимая, что с ней делать, и не обрели покоя, пока снова от нее не избавились.
Доктор Сен не устоял перед искушением, слишком удобный представился случай.
— А вы тоже избавитесь от своей империи, когда придет время? — спросил он.
— Без малейшего промедления, — ответил Инспектор.
Доктор Сен больше не расспрашивал. Ответ был недвусмысленный и не очень-то лестный; к тому же они как раз подъехали к Академии, где уже собрались педагоги и готовились испытать все силы ума на настоящем живом Всевластителе.

***

— Как уже говорил вам наш уважаемый коллега, — сказал декан новоафинского университета профессор Чане, — прежде всего мы стараемся поддержать в колонистах живость ума, помочь им развить и применить все их способности. Боюсь, что за пределами этого острова (взмахом руки он обвел всю остальную планету и отстранил ее от себя) человечество утратило волю к действию. Есть мир, есть изобилие… но ему некуда стремиться.
— Тогда как здесь, разумеется…? — учтиво вставил Всевластитель.
Профессор Чане, который сам признавал за собой нехватку чувства юмора, подозрительно взглянул на гостя.
— Здесь мы не страдаем от древнего предрассудка, будто праздность — порок. Но мы думаем, что быть просто созерцателями, потребителями развлечений — этого мало. Здесь, на острове, каждый стремится к одной цели, определить ее очень просто. Каждый хочет делать хоть что-то, пусть самую малость, лучше всех. Конечно, это идеал, которого далеко не всем из нас удается достичь. Но по нынешним временам важнее, чтобы у человека был хоть какой-то идеал. Удастся ли его достичь — не столь важно.
Инспектор, видимо, не собирался высказываться по этому поводу. Он сбросил защитный плащ, но темные очки не снял, хотя свет в профессорской пригасили. И декан спрашивал себя, нужны ли очки из-за особенностей зрения гостя или это просто маскировка. Из-за них, конечно, невозможно прочесть мысли Всевластителя — но, впрочем, это и так нелегко. Однако гость был как будто не против, что его забрасывали замечаниями, в которых звучал вызов. Чувствовалось, что оратору совсем не нравится политика Всевластителей по отношению к Земле.
Декан готов был продолжать атаку, но тут в борьбу вмешался директор Управления по делам науки профессор Сперлинг:
— Как вам, без сомнения, известно, сэр, одним из сложнейших противоречий нашей культуры была разобщенность искусства и науки. Я очень хотел бы узнать ваше мнение по этому вопросу. Согласны ли вы, что все люди искусства не вполне нормальны? Что их творчество — или, во всяком случае, сила, побуждающая их творить, — проистекает из какой-то глубоко скрытой психологической неудовлетворенности?
Профессор Чане многозначительно откашлялся, но Инспектор его опередил:
— Мне когда-то говорили, что все люди в какой-то мере художники и каждый человек способен что-то создать, хотя бы и на примитивном уровне. Вот, например, вчера я заметил, что в ваших школах особое внимание уделяется тому, как ребенок выражает себя в рисунке, в красках, в лепке. Видимо, стремление к творчеству присуще всем без исключения, даже тем, кто наверняка посвятит себя науке. Стало быть, если все художники не вполне нормальны, а все люди — художники, мы получаем любопытный логический вывод…
Все ждали завершения. Но Всевластители, когда им это необходимо, умеют быть безукоризненно тактичными.

***

Симфонический концерт Инспектор выдержал с достоинством, чего нельзя сказать о многих слушателях-людях. Единственной уступкой привычным вкусам была “Симфония псалмов” Стравинского, остальная программа — воинствующее сверхноваторство. Но как бы ни оценивать программу, исполнялась она блистательно, Новые Афины гордились тем, что в числе колонистов есть несколько лучших музыкантов мира, и это была не пустая похвальба. Между композиторами-соперниками разгорелся ожесточенный спор за честь участвовать в программе, хотя иные циники сомневались, честь ли это. Возможно, Всевластители начисто лишены музыкального слуха, ведь еще никто ни разу не убеждался в обратном.
Но после концерта Тхантхалтереско отыскал среди присутствующих трех композиторов и похвалил, как он выразился, их “великую изобретательность”. Услыхав такой комплимент, они удалились польщенные, но и несколько растерянные.
Джорджу Грегсону удалось встретиться с Инспектором только на третий день. В театре посетителя решили угостить не одним-единственным блюдом, но своего рода целым обедом: две одноактные пьесы, выступление всемирно известного мастера перевоплощения плюс балетная сюита. Все это опять-таки исполнено было с блеском, и предсказание некоего критика: “Теперь мы, по крайней мере, узнаем, умеют ли Всевластители зевать” — не оправдалось. Инспектор даже несколько раз засмеялся — и именно там, где надо.
И все же… никто не был уверен. Вдруг он и сам превосходный актер и следил только за логикой представления, а неведомых его чувств оно никак не затронуло, ведь и антрополог, оставаясь равнодушным, мог бы участвовать в каком-нибудь дикарском обряде. Да, он издавал подходящие звуки и откликался на все, как от него ждали, но это ровным счетом ничего не доказывает.
Джордж заранее твердо решил поговорить с Инспектором — и потерпел неудачу. После спектакля они успели только познакомиться, и гостя сразу увлекли прочь. Невозможно было хоть на минуту отделаться от его свиты, и Джордж ушел домой жестоко разочарованный. Он сам толком не знал, что скажет Всевластителю, если и сумеет остаться с ним наедине, но был уверен, что уж как-нибудь да сумеет завести речь о Джеффе. И вот случай упущен.
Два дня Джордж пребывал в дурном настроении. Инспектор отбыл среди несчетных заверений во взаимном уважении, и следствие визита обнаружилось позже. Никому и в голову не пришло спрашивать о чем-то Джеффа, а мальчик, должно быть, долго все обдумывал, прежде чем обратиться к отцу. Вечером, уже перед сном, он спросил:
— Пап, а ты знаешь Всевластителя, который к нам сюда приезжал?
— Знаю, — хмуро ответил Джордж.
— Ну вот, он приходил к нам в школу, и я слышал, как он разговаривал с учителями. Я не понял по-настоящему, что он сказал, а только мне кажется, голос знакомый. Это он мне велел бежать от той большой волны.
— Ты уверен?
Джефф чуть замялся
— Ну, не совсем только если это был не он, значит, другой Всевластитель. Я подумал, может, надо сказать ему спасибо. Но ведь он уже уехал, да?
— Да, — сказал Джордж — Боюсь, уже поздно. Но может быть, мы сумеем его поблагодарить в другой раз. А теперь больше не беспокойся об этом, будь умницей и ложись спать.
Джеффа благополучно отправили в детскую, Джин уложила дочку, вернулась и села на ковер возле кресла мужа, прислонясь к его ногам. Эта ее привычка казалась Джорджу нелепо сентиментальной, но не поднимать же шум из-за пустяка. Он только старался, чтобы коленки его торчали как можно угловатей.
— Ну, что ты теперь скажешь? — глухо, устало спросила Джин. — По-твоему, так было на самом деле?
— Было, — сказал Джордж, — и, пожалуй, зря мы беспокоимся. В конце концов, любые родители были бы только благодарны ну и я, конечно, благодарен. Наверно, объясняется это проще простого. Мы знаем, что Всевластители заинтересовались Колонией, так, уж конечно, они наблюдают за ней, хоть и обещали больше не пользоваться своими инструментами. Допустим, кто-то из них как раз шарил по нашим местам своим прибором обозрения и увидел, что идет цунами. Вполне естественно предупредить всякого, кому грозит опасность.
— Не забывай, он знал, как зовут Джеффа. Нет, за нами следят. Чем-то мы выделяемся, почему-то мы им интересны Я это давно чувствую, с той самой вечеринки у Руперта. Странно, как она все переменила и в твоей жизни, и в моей.
Джордж посмотрел на нее сверху вниз сочувственно, но не более того. Удивительно, как человек меняется за такой короткий срок. Он очень к ней привязан, она — мать его детей и прочно вошла в его жизнь. Но много ли сохранилось от той любви, какую некто полузабытый, кого звали Джордж Грегсон, питал к мечте по имени Джин Моррел? Теперь он делит свою любовь между Джеффом и Дженнифер с одной стороны — и Кэрол с другой. Навряд ли Джин знает про Кэрол, и непременно надо ей сказать, пока не сказал кто-нибудь посторонний. Но почему-то он никак не соберется об этом заговорить.
— Ну ладно… за Джеффом следят… в сущности, его охраняют. А не кажется тебе, что нам бы надо этим гордиться? Может быть, Всевластители готовят ему большое будущее. Хотел бы я знать какое.
Он понимал, что старается всего лишь успокоить Джин. Сам он не слишком встревожен, просто сбит с толку и слегка обескуражен. И вдруг новая мысль поразила его, об этом следовало подумать раньше. Джордж невольно посмотрел в сторону детской.
— А может быть, им нужен не только Джефф, — сказал он.

***

Как положено, Инспектор представил отчет о поездке на остров. Дорого бы дали колонисты, чтобы узнать, что там, в отчете. Все цифры и сведения поглотила ненасытная память мощных вычислительных машин, представляющих собою лишь малую часть незримых сил, которыми распоряжался Кареллен. Но еще прежде, чем бесстрастные электронные умы сделали какие-то выводы, Инспектор высказал свои соображения. В переводе на человеческую мысль и человеческий язык они прозвучали бы примерно так:
— В отношении Колонии нам незачем принимать какие-либо меры. Эксперимент любопытный, но он никак не может повлиять на будущее. Их увлечение искусством нас не касается, а никаких научных исследований в опасных направлениях они, по всей видимости, не ведут.
В соответствии с нашим планом я сумел узнать, как учится и ведет себя Номер Один, не привлекая чьего-либо внимания. Соответствующие данные приложены, и по ним можно убедиться, что пока нет никаких признаков чего-то необычного. Но, как нам известно, Прорыв редко дает о себе знать заранее.
Я встретился также с отцом Номера Один, и у меня создалось впечатление, что он хочет со мной поговорить. К счастью, мне удалось этого избежать. Несомненно, он что-то подозревает, хотя, разумеется, не может ни угадать истину, ни как-либо повлиять на исход дела
Чем дальше, тем больше я жалею этих людей.

***

Джордж Грегсон согласился бы с выводом Инспектора, что в Джеффе нет ничего необычного. Был только тот непонятный случай, пугающий, как единственный удар грома среди долгого ясного дня. И потом — тишина.
Как всякий семилетний мальчишка, Джефф представлял собой кладезь беспокойной энергии. Он был умен — когда давал себе труд быть умным, — но ему не грозила опасность превратиться в гения. Иногда кажется, чуть устало думала Джин, будто ее сын в точности сделан по классическому рецепту маленького мальчика — много шума в оболочке из грязи. Впрочем, насчет грязи нельзя быть уверенным — ее должно накопиться немало, пока она станет заметна на дочерна загорелой коже.
Джефф был то ласков, то угрюм, то замкнут, то весь нараспашку. Он не отдавал предпочтения ни одному из родителей, и появление младшей сестренки не вызвало у него ни малейшей ревности. Он отличался безупречным здоровьем, за всю жизнь ни дня не болел. Но по нынешним временам и при здешнем климате ничего необычного в этом не было.
В отличие от иных мальчишек, Джефф не скучал в обществе отца и не спешил удрать от него к сверстникам. Он явно унаследовал художнический талант Джорджа и чуть ли не сразу, как научился гулять самостоятельно, стал завсегдатаем театра Колонии. А театр его признал словно бы живым талисманом, приносящим счастье, и он уже наловчился подносить букеты заезжим звездам сцены и экрана.
Да, Джефф — самый обыкновенный мальчишка. В этом опять и опять уверял себя Джордж, когда они вдвоем бродили или катались на велосипедах по не слишком просторному острову. Они разговаривали, как испокон веку разговаривают сыновья и отцы, только времена изменились, и тем для разговоров появилось куда больше. Хотя Джефф никогда не уезжал с острова, всевидящее око — экран телевизора — помогало ему всласть наглядеться на окружающий мир. Как и все в Колонии, он немножко презирал остальное человечество. Колонисты-избранники, передовой отряд прогресса. Они приведут род людской к высотам, которых достигли Всевластители, а быть может, и выше. Не завтра, конечно, но настанет день… Они и не подозревали, как быстро этот день настанет…

18

Спустя полтора месяца начались сны.
Во тьме субтропической ночи Джордж Грегсон медленно всплыл из глубины сна. Он не понял, что его разбудило, и минуту–другую лежал в тупом недоумении. Потом сообразил — он один. Джин встала, неслышно ушла в детскую. И тихо разговаривает с Джеффом, так тихо, что слов не разобрать.
Джордж тяжело поднялся и пошел следом за женой. Из-за Пупсы такие ночные путешествия не редкость, но она поднимает такой рев, что поневоле проснешься. А тут ничего похожего, и непонятно, что разбудило Джин.
В детской слабо мерцали светящиеся узоры на стенах. И в этом приглушенном свете Джордж увидел — Джин сидит подле кровати Джеффа. Она обернулась, шепнула:
— Смотри не разбуди Пупсу.
— Что случилось?
— Я поняла, что нужна Джеффу, и проснулась.
Сказано так просто, будто все само собой разумеется. Джордж сразу почувствовал недоброе. “Я поняла, что нужна Джеффу”. А как ты это поняла, спрашивается? Но он спросил только:
— Разве прежде у него бывали кошмары?
— Не думаю, — сказала Джин. — Сейчас как будто все прошло. Но когда я вошла, он был испуган.
— Вовсе я не испуган, мамочка, — с досадой перебил тихий голосок. — Просто там было очень странно.
— Где это “там”? — спросил Джордж. — Расскажи-ка толком.
— Там стоят горы, — словно сквозь сон сказал Джефф. — Высокие-высокие, а снега на них нет, а раньше сколько я видел гор, на них всегда снег. И некоторые горели.
— Значит, это были вулканы?
— Не настоящие вулканы. Они все горели, сверху донизу, такими чудными синими огоньками. Я смотрел, и тут взошло солнце.
— А дальше что? Почему ты замолчал?
Джефф растерянно посмотрел на отца.
— Вот это тоже непонятно, папа. Солнце поднялось быстро-быстро, и оно было слишком большое. И… и какого-то не такого цвета. Голубое, очень красивое.
Настало долгое, леденящее душу молчание. Потом Джордж спросил негромко:
— Это все?
— Да. Мне почему-то стало одиноко, и тогда пришла мама и меня разбудила.
Джордж взъерошил растрепанные волосы сына, другой рукой поплотнее запахнул халат. Вдруг пробрало холодом, и он почувствовал себя маленьким и слабым. Но когда он опять заговорил с Джеффом, голос его ничего такого не выдал.
— Просто тебе приснился глупый сон, надо поменьше есть за ужином. Выкинь все это из головы и спи, будь умницей.
— Хорошо, папа, — отозвался Джефф. Минуту помолчал и прибавил задумчиво: — Надо бы еще разок там побывать.

***

— Голубое солнце? — всего лишь несколько часов спустя переспросил Кареллен. — Тогда совсем несложно определить, где это.
— Да, — сказал Рашаверак. — Несомненно, Альфанидон-два. И Серные горы это подтверждают. Любопытно отметить, как исказились масштабы времени. Планета вращается довольно медленно, так что он, видимо, за считанные минуты наблюдал многие часы.
— Больше ты ничего не мог узнать?
— Нет, если не расспрашивать ребенка в открытую.
— На это мы не можем пойти. Все должно идти своим чередом, нам нельзя пойти. Вот когда к нам обратятся родители… тогда, пожалуй, можно будет его расспросить.
— Может быть, они к нам и не придут. Или придут слишком поздно.
— Боюсь, тут ничего не поделаешь. Надо всегда помнить, при этих событиях наше любопытство не имеет значения. Оно значит не больше, чем счастье человечества.
Кареллен протянул руку, готовясь отключить связь.
— Разумеется, продолжай наблюдать и обо всем докладывай мне. Но никакого вмешательства.

***

Когда Джефф не спал, он как будто оставался прежним мальчишкой. И на том спасибо, думал Джордж. Но в душе его нарастал страх.
Для Джеффа это была просто игра, он пока ничуть не боялся. Сон есть сон, только и всего, каким бы он ни был странным, Джеффу больше не становилось одиноко в мирах, которые открывались ему во сне. Только в ту первую ночь он мысленно позвал Джин через неведомые, разделившие их бездны. А теперь один бесстрашно странствовал во Вселенной, которая перед ним раскрывалась.
По утрам родители расспрашивали его, и он рассказывал, сколько мог припомнить. Порой он сбивался, не хватало слов описать увиденное — такое, чего не только сам не встречал наяву, но что бессильно было представить человеческое воображение. Отец и мать подсказывали ему новые слова, показывали картинки и краски, пытаясь подхлестнуть его память, и из его ответов составляли, как могли, связные образы. Зачастую получалось нечто совершенно непонятное, хотя, видимо, самому Джеффу миры его снов представлялись ярко и отчетливо. Просто он не мог передать эти образы родителям. Впрочем, некоторые оказывались довольно ясными…

***

Пустое пространство — никакой планеты, ни гор, ни равнин вокруг, никакой почвы под ногами. Только звезды в бархатной тьме, и среди них громадное красное солнце, оно пульсирует, словно сердце. Вот оно огромное, но бледное, а потом понемногу съеживается и в то же время разгорается ярче, словно в его внутреннюю топку подбросили горючего. И окраска его меняется, вот оно уже не красное, а оранжевое, потом почти желтое, медлит на грани желтизны — и все обращается вспять, звезда расширяется, остывает, сызнова становится косматым кроваво-красным облаком…
(— Классический образчик пульсирующей переменной, — обрадовался Рашаверак. — И к тому же увиденный при неимоверном ускорении времени. Не могу определить точно, но, судя по описанию, ближайшая такая звезда — Рамсандрон-девять. А может быть, это Фаранидон-двенадцать.
— Что бы это ни было, он уходит все дальше, — заметил Кареллен.
— Намного дальше, — сказал Рашаверак…)

***

Тут было совсем как на Земле. Ярко-белое солнце повисло на синем небе в крапинках несущихся по ветру облаков. У подножья пологого склона пенился исхлестанный бешеным ветром океан. И при этом ничто не шелохнется: все застыло — недвижимо, будто на миг высвеченное вспышкой молнии. А далеко-далеко на горизонте виднелось такое, чего на Земле не увидишь, — вереница туманных, чуть сужающихся кверху колонн, которые вырастали из воды и тонули вершинами в облаках. Они шли на равном расстоянии друг от друга по всему горизонту, такие громадные, что никто не мог бы их построить, — и все же такие одинаковые, что не могли появиться сами собой.
(— Сиденеус-четыре и Рассветные столпы. — Голос Рашаверака дрогнул. — Он достиг центра Галактики.
— А ведь его путешествие только начинается, — сказал Кареллен.)

***

Планета была совершенно плоская. Непомерное тяготение давным-давно придавило и сровняло с поверхностью былые горы ее огненной юности — горы, чьи самые могучие вершины и тогда не превышали нескольких метров. И все-таки здесь была жизнь: все покрывали мириады словно бы с помощью линейки и циркуля вычерченных узоров, они двигались, переползали с места на место, меняли окраску. Это был мир двух измерений, и населяли его существа толщиной в малую долю сантиметра.
А в небе этого мира пылало солнце, какое не привиделось бы и курильщику опиума в самых безумных грезах. Раскаленное уже не добела, а еще того больше, почти до ультрафиолета, оно обдавало свои планеты смертоносным излучением, которое на Земле вмиг уничтожило бы все живое. На миллионы километров вокруг простирались завесы газа и пыли и, прорезаемые ультрафиолетовыми вспышками, лучились неисчислимыми переливами красок Рядом с этой звездой бледное светило Земли показалось бы слабеньким, точно светлячок в полдень.
(— Гексанеракс-два, такого нет больше нигде в изученной Вселенной, — сказал Рашаверак. — Очень немногие наши корабли там бывали, и никто не решился на высадку, ведь никому и в мысли не приходило, что на таких планетах возможна жизнь.
— По-видимому, вы, ученые, оказались не такими дотошными исследователями, какими себя считали, — заметил Кареллен. — Если эти… эти узоры… разумны, любопытно было бы установить с ними контакт. Хотел бы я знать, известно ли им что-нибудь о третьем измерении?)

***

Этот мир не ведал, что значат день и ночь, годы и времена года. Его небо делили между собою шесть разноцветных солнц, и темноты здесь не было никогда, только менялось освещение. Солнца спорили друг с другом, сталкивались или тянули каждое к себе различные поля тяготения, и планета странствовала по изгибам и петлям невообразимо сложной орбиты, никогда не возвращаясь на однажды пройденный путь. Каждый миг был единственным и неповторимым: рисунок, который образовывали сейчас в небе шесть солнц, уже не возобновится до конца времен.
Но даже и здесь существовала жизнь. Быть может, в какую-то эпоху планета обугливалась от близости к своим светилам, а в другую — леденела, удаляясь от них едва ли не за пределы досягаемости, и однако наперекор всему на ней обитал разум. Громадные многогранные кристаллы стояли группами, образуя сложные геометрические узоры; в эру холода они замирали, а когда планета снова прогревалась, медленно росли вдоль минеральных жил, что их породили. Пусть на то, чтобы додумать мысль, они потратят тысячелетие — неважно. Вселенная еще молода, и впереди у них — Время, а ему нет конца…
(— Я пересмотрел все наши отчеты, — сказал Рашаверак. — Нам неизвестна ни такая планета, ни такое сочетание солнц. Если бы они существовали в пределах нашей Галактики, астрономы обнаружили бы такую систему, будь она даже недосягаема для наших кораблей.
— Значит, он уже вышел за пределы Галактики.
— Да. Конечно, теперь ждать уже недолго.
— Кто знает? Он только видит сны. А когда просыпается, он все еще такой, как был. Это лишь первая фаза. Когда начнется перемена, мы очень быстро об этом узнаем.)

***

— Мы уже знакомы, мистер Грегсон, — серьезно сказал Все-властитель. — Меня зовут Рашаверак. Несомненно, вы помните нашу встречу.
— Да, — сказал Джордж. — На вечеринке у Руперта Бойса. Вряд ли я мог бы забыть. И я подумал, что надо бы увидеться еще раз.
— Скажите, а почему вы просили, чтобы я с вами встретился?
— Я думаю, вы уже сами знаете.
— Возможно. И все-таки нам обоим будет легче разобраться, если вы сами мне скажете. Пожалуй, вас это очень удивит, но я тоже стараюсь понять, что происходит, и в некоторых отношениях знаю так же мало, как и вы.
Изумленный Джордж во все глаза смотрел на Всевластителя. Этого он никак не ожидал. В подсознании его жила уверенность: Всевластители всеведущи и всемогущи, им совершенно ясно, что делается с Джеффом, и, скорее всего, они сами же в этом повинны.
— Как я понимаю, — сказал он, — вы видели записи, которые я передал психологу Колонии, а стало быть, знаете, какие нашему сыну снятся сны.
— Да, о снах мы знаем.
— Я никогда не верил, что это просто детские фантазии. Они настолько неправдоподобны, что… конечно, звучит нелепо, но у них наверняка есть какая-то реальная основа, иначе им неоткуда взяться.
Он впился взглядом в Рашаверака, сам не зная, чего больше боится — подтверждения или отрицания. Всевластитель промолчал, большие глаза его спокойно смотрели на Джорджа. Собеседники сидели почти лицом к лицу, потому что в комнате, явно предназначенной для таких вот свиданий, пол был на двух разных уровнях, и массивный стул Всевластителя стоял на добрый метр ниже, чем стул Джорджа. Этот знак дружелюбного внимания подбадривал, ведь у людей, которые просили о подобных встречах, чаще всего было не очень-то легко на душе.
— Мы беспокоились, но сначала всерьез не испугались. Когда Джефф просыпался, в нем ничего необычного не было заметно, и эти сны его как будто не тревожили. А потом однажды ночью… — Джордж запнулся и поглядел на Всевластителя, словно оправдываясь. — Я никогда не верил в какие-то сверхъестественные силы. Я не ученый, но, думаю, всему на свете существует какое-то разумное объяснение.
— Правильно, — сказал Рашаверак. — Я знаю, что вы тогда видели, я наблюдал.
— Так я и думал. А ведь Кареллен обещал, что ваши аппараты больше не будут за нами шпионить. Почему вы нарушили обещание?
— Я его не нарушал. Попечитель сказал, что за людьми мы больше следить не будем. Мы сдержали слово. Я наблюдал не за вами, а за вашими детьми.
Не сразу до Джорджа дошел смысл услышанного. Потом он понял, и лицо его залила мертвенная бледность.
— То есть… — Он задохнулся. Голос изменил ему, пришлось начать сызнова. — Тогда кто же они, мои дети?
— Вот это мы и стараемся узнать, — очень серьезно сказал Рашаверак.

***

Дженнифер Энн Грегсон, больше известная под именем Пупсы, лежала на спине, крепко зажмурясь. Она давно уже не открывала глаз и никогда больше не откроет: зрение для нее теперь так же излишне, как для наделенных многими иными чувствами тварей, населяющих непроглядную пучину океана. Она и так разбиралась в окружающем мире и еще во многом сверх того.
По непостижимой прихоти развития у нее с мимолетной поры младенчества сохранилась лишь одна привычка. Погремушка, что приводила ее когда-то в восторг, теперь не умолкала, отбивая в кроватке сложный, поминутно меняющийся ритм. Эти странные синкопы разбудили Джин среди ночи, и она кинулась в детскую. Но не только необычные звуки заставили ее отчаянным криком звать Джорджа, а еще и то, что она увидела.
Самая обыкновенная ярко раскрашенная погремушка висела в воздухе, в полуметре от какой-либо опоры, и не спеша отстукивала свое, а Дженнифер Энн лежала в кроватке, крепко стиснув пухлые пальчики, и мирно, счастливо улыбалась.
Она начала позже, но продвигалась быстро. Скоро она опередит брата, ведь ей гораздо меньше надо разучиваться.

***

— Вы очень разумно поступили, что не тронули игрушку, — сказал Рашаверак. — Едва ли вы сумели бы ее сдвинуть. Но если б вам это удалось, девочка, пожалуй, была бы недовольна. И право, не знаю, что бы тогда случилось.
— Так что же, вы, значит, ничего не можете сделать? — тупо спросил Джордж.
— Не хочу вас обманывать. Мы можем изучать и наблюдать, этим мы и занимаемся. Но вмешаться мы не можем, потому что не можем понять.
— Да как же нам быть? И почему такое случилось именно с нами?
— С кем-то это должно было случиться. Вас ничто не отличает от других, как ничто не отличает первый нейтрон, с которого начинается цепная реакция в атомной бомбе. Просто он оказался первым. Ту же роль сыграл бы любой другой нейтрон… вот и на месте Джеффри мог оказаться кто угодно. Мы называем это Всеобъемлющим Прорывом. Больше ничего не надо скрывать, и меня это только радует. Мы ждали Прорыва с тех самых пор, как пришли на Землю. Невозможно было предсказать, когда и где он начнется… но потом по чистой случайности мы встретились на вечере у Руперта Бойса. Вот тогда я понял, что почти наверняка первыми станут дети вашей жены.
— Но… но мы тогда еще не поженились. Мы даже не…
— Да, знаю. Но мысль мисс Морелл оказалась каналом, по которому, пусть на один миг, проникло знание, никому на Земле в ту пору недоступное. Оно могло прийти только через другой ум, теснейшим образом с нею связанный. Что ум этот еще не родился, не имело значения, ибо Время — нечто гораздо более странное, чем вы думаете.
— Начинаю понимать. Джефф знает то, чего не знает никто… Он видит другие миры и может сказать, откуда вы. И Джин как-то уловила его мысли, хотя он еще даже не родился.
— Все много сложнее… но сильно сомневаюсь, чтобы вы сумели когда-нибудь ближе подойти к истине. История человечества во все времена знала людей, которым необъяснимые силы словно бы помогали преодолевать пространство и время. Что это за силы, никто не понимал, а попытки их объяснить почти без исключения были сущим вздором. Я это знаю, я вдоволь всего перечитал! Но есть одно сравнение, которое… ну, как бы что-то подсказывает и помогает понять. Оно не раз возникает в вашей литературе. Представьте себе ум каждого человека островком среди океана. Кажется, будто эти островки разобщены, а на самом деле их связывает одна и та же основа — дно, с которого они поднимаются. Исчезни все океаны, не станет и островов. Все они составят единый континент и перестанут существовать каждый в отдельности. Примерно так и с тем, что у вас называется телепатией. При подходящих условиях отдельные умы сливаются, то, что знает один, становится достоянием другого, а потом, разъединясь вновь, каждый сохраняет память об испытанном. Способность эту в высшем ее проявлении не стесняют обычные рамки места и времени. Вот почему Джин почерпнула кое-что из знания своего еще не рожденного сына.
Наступило долгое молчание, во время которого Джордж пытался совладать с этими ошеломляющими открытиями. В мыслях стали вырисовываться черты происходящего. Невероятно, поразительно, но в этом есть своя внутренняя логика. И это объясняет (если такое слово применимо к чему-то совершенно непонятному) все, что случилось после вечера в доме Руперта Бойса. И еще теперь ясно, почему Джин так увлекалась всем таинственным, сверхъестественным.
— А с чего все началось? — спросил Джордж. — И к чему это приведет?
— Вот на этот вопрос мы ответить не можем. Но во Вселенной много видов разумных существ, и некоторые открыли эти силы и способности задолго до того, как появилось ваше племя, да и мое тоже. Они давно ждали, чтобы вы к ним присоединились, и теперь час настал.
— А как же в этом участвуете вы?
— Вероятно, как большинство людей, вы всегда считали нас вашими хозяевами. Это неверно. Мы всегда были только опекунами, исполняли долг, порученный нам… чем-то, что выше нас. Трудно определить, в чем заключается наш долг, пожалуй, самое правильное — считать, что мы акушеры при трудных родах. Мы помогаем появиться на свет чему-то новому и удивительному.
Рашаверак замялся; с минуту казалось, что он не находит нужных слов.
— Да, мы акушеры. Но сами мы бесплодны.
В этот миг Джордж понял, что перед ним трагедия еще тяжелее той, что постигла его самого. Казалось бы, невероятно, и все же это так. Да, Всевластители поражают могуществом, блистают умом и однако эволюция загнала их в капкан, в какой-то безвыходный тупик. Этот великий, благородный народ едва ли не во всех отношениях выше земного человечества, но будущего у них нет, и они это знают. Рядом с такой судьбой заботы Джорджа вдруг показались ему самому мелкими.
— Теперь я понимаю, почему вы все время следите за Джеффри, — сказал он. — Мой мальчик для вас — подопытный кролик
— Вот именно… только над опытом мы не властны. Не мы его начали… Мы только пытались наблюдать. И вмешивались, когда нельзя было не вмешаться.
Да, подумал Джордж, как тогда с цунами… Не дать же погибнуть ценному экземпляру. И тотчас устыдился этой недостойной горечи.
— Еще только один вопрос, — сказал он. — Как нам быть дальше с нашими детьми?
— Радуйтесь им, пока можете, — мягко ответил Рашаверак. — Они не надолго останутся вашими.
Такой совет можно было бы дать любым родителям в любую эпоху, но никогда еще он не таил в себе столь страшной угрозы.

19

Пришло время, когда мир снов Джеффа стал мало отличаться от его существования наяву. В школу он больше не ходил, и привычный порядок жизни Джорджа и Джин разрушился, как вскоре должен был разрушиться во всем мире.
Они стали избегать друзей, будто уже сознавали, что вскоре ни у кого не хватит сил им сочувствовать. Изредка по ночам, когда остров затихал и почти все уже спали, они подолгу бродили где-нибудь вдвоем. Никогда еще не были они так близки, кроме разве первых дней супружества, — теперь их соединяла еще неведомая, но готовая вот-вот разразиться трагедия.
Поначалу обоим совестно было оставлять спящих детей в доме одних, но они уже понимали, что Джефф и Дженни непостижимыми для родителей способами умеют и сами о себе позаботиться. Да и Всевластители, конечно, за ними присмотрят. Эта мысль успокаивала: они не совсем одиноки перед мучительной загадкой, рядом с ними несет стражу зоркий и сочувственный взгляд.
Дженнифер спала; никаким другим словом не определить ее нынешнее состояние. С виду она оставалась младенцем, но чувствовалось — от нее исходит устрашающая тайная сила, и Джин уже не могла заставить себя войти в детскую.
Да и незачем было входить. То, что называлось Дженнифер Энн Грегсон, еще не вполне созрело, в куколке только еще зарождались крылья, но и у этой спящей куколки довольно было власти над окружающим, чтобы ни в чем не нуждаться. Джин лишь однажды попробовала накормить то, что было прежде ее дочкой, но безуспешно. Оно предпочитало кормиться, когда пожелает и как пожелает.
Ибо всякая еда неспешным, но неиссякаемым ручейком ускользала из холодильника, а меж тем Дженнифер Энн ни разу не вылезла из кроватки.
Погремушка утихла и валялась в детской на полу, где никто не смел ее коснуться: вдруг она опять понадобится хозяйке. Иногда Дженнифер Энн заставляла мебель прихотливо передвигаться по комнате, и Джорджу казалось, что светящиеся краски на стене горят ярче, чем когда-либо раньше.
Она не доставляла никаких хлопот; она была недосягаема ни для их помощи, ни для их любви. Конечно же, развязка близка, и в недолгое время, что им еще оставалось, Джин и Джордж в отчаянии льнули к сыну.
Джефф тоже менялся, но еще признавал родителей. Раньше они следили, как он вырастал из туманного младенчества и сталовился мальчиком, личностью, а теперь час от часу черты его стирались, будто истаивали у них на глазах. Изредка он все же заговаривал с ними, как прежде, говорил об игрушках, о друзьях, словно не сознавая, что ждет впереди. Но гораздо чаще он просто не видел их, словно и не подозревал, что они тут, рядом. И никогда больше не спал, а им приходилось тратить время на сон, как ни жаль было упускать хоть малую долю этих последних еще оставшихся им часов.
В отличие от сестры, Джефф как будто не обладал сверхъестественной властью над неодушевленными предметами — возможно, потому, что был уже не так мал и меньше в них нуждался. Странной и чуждой стала лишь его духовная жизнь, в которой сны теперь занимали совсем немного места. Часами он пребывал в неподвижности, крепко зажмурясь, будто прислушивался к звукам, которых никто больше не мог услышать. Его ум вбирал поток знаний, льющийся из неведомых далей или времен, и скоро этот поток должен был окончательно затопить и разрушить то полуоформившееся создание, что было прежде Джеффри Энгусом Грегсоном.
А Фэй сидела и смотрела на него снизу вверх печальными и озадаченными глазами, недоумевая, куда девался ее хозяин и когда он к ней вернется.

***

Джефф и Дженни оказались первыми во всем мире, но они недолго оставались в одиночестве. Словно эпидемия стремительно перекидывалась с материка на материк, поражая превращением весь род людской. Никого старше десяти лет оно не коснулось, и ни один ребенок, не достигший десяти лет, его не избежал.
Это означало конец цивилизации, конец всему, к чему стремились люди испокон веков. Всего за несколько дней человечество лишилось будущего, ибо сердце всякого народа разбито и воля к жизни погибла безвозвратно, если у народа отняли детей.
Столетием раньше разразилась бы паника, теперь этого не случилось. Мир оцепенел, большие города застыли в безмолвии. Продолжали работать только предприятия, необходимые для жизнедеятельности. Казалось, что сама планета в трауре оплакивала все, чему уже не суждено сбыться.
И вот тут, как когда-то в давние, позабытые времена, Кареллен снова, в последний раз заговорил с человечеством.

20

— Моя работа почти закончена, — раздался голос Кареллена в миллионах радиоприемников. — Наконец, после целого столетия, я могу сказать вам, в чем она заключалась. Мы вынуждены были многое скрывать от вас, как скрывались сами половину времени, которое пробыли на Земле. Я знаю, некоторые из вас считали эту скрытность излишней. Вы привыкли к нашему присутствию, вы уже и вообразить не можете, как отнеслись бы к нам ваши предки. Но теперь вы наконец поймете, чем вызывалась наша скрытность, и узнаете, что мы поступали так не без причины.
Главное, что мы хранили от вас в тайне, — это цель нашего прибытия на Землю, о которой вы столько гадали. До сих пор мы ничего не могли вам объяснять, ибо тайна эта не наша, и мы были не вправе ее раскрыть.
Сто лет назад мы пришли на вашу планету и помешали вам уничтожить самих себя. Этого, думаю, никто отрицать не станет, но вы и не догадываетесь, что за самоубийство вам грозило.
Поскольку мы запретили ядерное оружие и все другие смертоносные игрушки, которые вы копили в своих арсеналах, опасность физического уничтожения отпала. В этом вы видели единственную опасность. Нам и нужно было, чтобы вы в это верили, но правда заключалась в другом. Вас ждала опасность более грозная, совсем иная по своей природе — и она касалась не вас одних.
Многие миры, чьи пути сходились на открытии ядерной мощи, сумели избежать катастрофы, шли дальше, создавали мирную, счастливую культуру — и затем разрушались силами, о которых не имели ни малейшего понятия. В двадцатом веке вы впервые по-настоящему принялись играть этими силами. Вот почему нам пришлось вмешаться.
На протяжении того столетия человечество постепенно приближалось к пропасти, о которой даже и не подозревало. Лишь один-единственный мост перекинут через эту пропасть, и обитатели очень немногих планет находили его без посторонней помощи. Иные повернули вспять, пока было еще не поздно, и тем самым избегли опасности, но и не достигли вершины. Миры эти стали райскими островками легко обретенного довольства и уже не играют никакой роли в истории Вселенной. Но вам не суждена была такая участь — или такое счастье. Для этого ваше племя слишком деятельно. Оно ринулось бы навстречу гибели и увлекло за собой других, ибо вы никогда не сумели бы найти мост через пропасть.
Боюсь, почти все, что я должен вам сказать, нужно передавать такими вот сравнениями. У вас нет ни слов, ни понятий для многого, что я хочу вам объяснить, да и ваши познания в этой области, увы, еще очень скудны. Чтобы понять меня, вам надо вернуться к прошлому и вспомнить то, что вашим предкам показалось бы хорошо знакомым, но о чем вы забыли — и мы намеренно помогали вам забыть. Ибо весь смысл нашего пребывания здесь был в величайшем обмане, в том, чтобы скрыть от вас правду, к которой вы были не готовы.
В столетия, что предшествовали нашему появлению, ваши ученые раскрыли тайны физического мира и привели вас от энергии пара к энергии атома. Вы предоставили суеверия прошлому, истинной религией человечества сделалась Наука. Она была даром западного меньшинства остальным народам и разрушила все другие верования. Те, которые мы еще застали у вас, готовы были умереть. Чувствовалось, что наука может объяснить все на свете — нет таких сил, которыми она не овладеет, нет явлений, которых она в конце концов не постигнет. Секрет возникновения Вселенной, быть может, так и останется нераскрытым, но все, что происходило позднее, подчинялось законам физики.
Однако ваши мистики, хоть и путались в заблуждениях, разглядели долю истины. Существуют силы разума — и существуют силы выше разума, силы, которые ваша наука не могла бы втиснуть в свои рамки, не разбив их вдребезги. От всех веков сохранились бесчисленные рассказы о непонятных явлениях — о призраках, о передаче мыслей, о предсказании будущего, и вы дали всему этому названия, но объяснить так и не сумели. На первых порах Наука не замечала этих явлений, потом, наперекор свидетельствам, накопленным за пять тысячелетий, стала начисто их отрицать. Но они существуют, и любая теория Вселенной останется неполной, если не будет с ними считаться.
В первой половине двадцатого века некоторые ваши ученые начали исследовать эти явления. Сами того не зная, они легкомысленно пытались открыть ящик Пандоры. Они едва не выпустили на свободу силы, несравнимо более разрушительные, чем вся мощь атома. Ибо физики погубили бы только Землю, хаос же, развязанный парафизиками, захлестнул бы и звезды.
Этого нельзя было допустить. Я не могу объяснить до конца природу воплощенной в вас опасности. Она грозила не нам и потому нам непонятна. Скажем так: вы могли обратиться в некий телепатический рак, в злокачественную опухоль мысли, которая отравила бы своим разложением другие, превосходящие вас величием виды разума.
И тогда мы пришли — были посланы — на Землю. Мы прервали ваше развитие во всех областях, но тщательней всего следили за любыми сколько-нибудь серьезными опытами в области сверхъестественного. Я прекрасно понимаю, что сама встреча наших цивилизаций, слишком разных по уровню, помешала развиваться и всем другим видам творчества. Но это просто побочный эффект и никакого значения не имеет.
А теперь я должен сказать вам то, что вас поразит и даже покажется невероятным. Самим нам все эти скрытые внутренние силы и возможности не даны, более того, непонятны. Разум наш гораздо могущественней, но вашему уму присуще нечто такое, чего мы не можем уловить. С тех пор как мы пришли на Землю, мы непрестанно вас изучали, мы очень многое узнали и еще узнаем, но сомневаюсь, чтобы нам когда-либо удалось постичь все до конца.
Между нашими племенами немало общего, потому-то нам и поручена эта работа. Но в других отношениях мы завершаем две разные ветви эволюции. Наш разум достиг предела своего развития. Ваш, в теперешнем его виде — тоже. Однако вы можете рывком достичь новой ступени, этим вы и отличаетесь от нас. Наши внутренние возможности исчерпаны, ваши еще и не тронуты. Каким-то образом, для нас непонятным, они связаны с теми силами, о которых я упоминал, и сейчас эти силы пробуждаются на вашей планете.
Мы задержали ход времени, мы заставляли вас топтаться на месте, пока не разовьются скрытые силы и не хлынут по каналам, которые для них готовятся. Да, мы сделали вашу планету лучше, подняли благосостояние, принесли вам справедливость и мир — все это мы бы сделали при любых условиях, раз уж нам пришлось вмешаться в вашу жизнь. Но столь внушительные перемены заслоняли от вас правду и тем самым помогли нам выполнить свою задачу.
Мы — ваши опекуны, не больше. Должно быть, вы нередко спрашивали себя, насколько высокое место занимает мой народ во Вселенной. Так же как мы стоим выше вас, нечто иное стоит выше нас и пользуется нами в своих целях. Мы до сих пор не открыли, что это такое, хотя уже многие века служим ему орудием и не смеем его ослушаться. Опять и опять мы получали приказ, отправлялись в какой-нибудь далекий мир, чья культура только еще расцветала, и вели его по пути, по которому сами пойти не можем, — по пути, на который теперь вступили и вы.
Вновь и вновь мы изучали ход развития, которое посланы были оберегать, в надежде узнать, как нам самим вырваться из тесных пределов. Но лишь мельком уловили смутные очертания истины. Вы называли нас Всевластителями, не ведая, какой насмешкой это звучит. Скажем так: над нами стоит Сверхразум, и он пользуется нами, как пользуется гончарным крутом гончар.
А вы, человечество, — глина, которая обретает форму на этом круге.
Мы думаем — хотя это всего лишь теория, — что Сверхразум старается расти, расширять свою мощь и свои познания о Вселенной. Теперь он, должно быть, соединил в себе великое множество племен и давно освободился от тиранической власти материи. Где бы ни появилась разумная жизнь, он это ощущает. И когда он узнал, что вы почти уже готовы к этому, он послал нас сюда исполнить его волю, подготовить вас к преображению, которое теперь совсем близко.
Все перемены, какие раньше пережило человечество, совершались веками. Однако сейчас преображается не тело, но дух. По меркам эволюции перемена будет мгновенной, как взрыв. Она уже началась. Вам придется понять и примириться с этим: вы — последнее поколение Homo sapiens.
Мы почти ничего не можем сказать о том, какова природа наступающей перемены. Мы не знаем, как она возникает, каким образом Сверхразум вызывает ее, когда решит, что для нее настало время… Мы только выяснили это начинается в какой-то одной личности — всегда в ребенке — и сразу охватывает все вокруг, подобно тому как вокруг первого ядра образуются кристаллы в насыщенном растворе. Взрослых перемена не затрагивает, их ум уже прочно застыл в определенных рамках.
Через несколько лет все закончится, человечество разделится надвое. Возврата нет, и у того мира, который вам знаком, нет будущего. Со всеми надеждами и мечтами людей Земли покончено. Вы породили своих преемников, и трагедия ваша в том, что вам их не понять, их разум навсегда останется закрыт для вас. Да они и не обладают разумом в вашем понимании. Все они сольются в единое целое подобно тому, как любой из вас — единый организм, состоящий из мириадов клеток. Вы не станете считать их людьми — и не ошибетесь.
Я сказал вам все это, чтобы вы знали, что вам предстоит. Считанные часы отделяют нас от крутого перелома. Моя задача и мой долг — защитить тех, кого меня прислали оберегать. Как ни велики пробуждающиеся в них силы, они могут быть раздавлены людской толпой — даже их собственными отцами и матерями, когда они осознают истину. Я должен забрать детей, отделить от родителей — ради их безопасности и ради вашей тоже. Завтра за ними придут мои корабли. Не стану осуждать вас, если вы попробуете воспротивиться разлуке, но это будет бесполезно. Сейчас пробуждаются силы, намного превосходящие мою; я — всего лишь одно из их орудий.
А потом… что должен я делать с вами, теми, кто еще жив, но свою роль уже сыграл? Всего проще, а пожалуй, и всего милосердней было бы уничтожить вас, как вы бы уничтожили любимого ручного зверька, если он смертельно ранен. Но этого я сделать не могу. Вы сами выберете, как провести оставшиеся вам годы, я только надеюсь, что человечество кончит свой век мирно, с сознанием, что жизнь его не была напрасной.
Ибо вы принесли в мир нечто, пусть вам совершенно чуждое, пусть оно не разделяет ни ваших желаний, ни ваших надежд, пусть величайшие ваши свершения в его глазах лишь детские игрушки, но само оно — великое чудо, и это вы его создали. Настанет срок, и наше племя забудется, а частица вашего будет жить. Так не осуждайте же нас за то, как мы вынуждены были поступить. И помните — мы всегда будем вам завидовать.

21

Джин плакала раньше, теперь она уже не плачет.
Жестокий, равнодушный солнечный свет позолотил Новые Афины, и над близнецами-вершинами Спарты снижается корабль. На том скалистом острове не так давно ее сын избежал смерти — избежал чудом, которое теперь ей слишком понятно. Порой она думала: пожалуй, было бы лучше, если бы Всевластители не вмешались и оставили его на произвол судьбы. Со смертью она примирилась бы, как мирилась и прежде, смерть — естественна, она в природе вещей. А то, что сейчас, непостижимей смерти — и непоправимей. До этого дня люди умирали, но человечество продолжало жить.
Среди детей не было слышно ни звука, ни движения. Они стояли группами по несколько человек на песчаном берегу и, похоже, не замечали друг друга, не помнили о доме, который покидают навсегда. Многие держали на руках малышей — таких, что еще не могли ходить, а может быть, не хотели проявлять способности, при которых и ходить незачем. Если они могут передвигать неодушевленные предметы, думал Джордж, то, наверное, могли бы двигаться и сами. И зачем, в сущности, корабли Всевластителей их забирают?
Все это неважно. Они уходят — и решили уйти так, а не иначе. Джордж наконец понял, что за воспоминание не дает ему покоя. Где-то когда-то он видел столетней давности фильм о таком вот великом исходе. Наверное, фильм относился к началу первой мировой войны… а может быть, и второй. Длинные поезда, переполненные детьми, медленно тянулись прочь от городов, которым угрожал враг, а родители оставались позади, и многим детям не суждено было снова их увидеть. Лишь редкие дети плакали, иные смотрели растерянно, боязливо сжимали в руках свои узелки или чемоданчики, а большинство, похоже, нетерпеливо предвкушало какие-то увлекательные приключения.
Но нет… сравнение неверно. История не повторяется. Те, что уходят теперь, кто бы они ни были, уже не дети. И на этот раз ни одна семья не соединится вновь.
Корабль опустился у самой воды, глубоко погрузившись в мягкий песок. Словно по взмаху дирижерской палочки разом скользнули вверх громадные выгнутые пластины, и на берег металлическими языками протянулись трапы. Рассеянные по берегу невообразимо одинокие фигурки стали сближаться, сошлись в толпу, она двигалась совсем так же, как движутся людские толпы.
Одинокие? Откуда взялась такая мысль? — спросил себя Джордж. Что-что, а одинокими они уже никогда не будут. Одинока может быть только отдельная личность… только человек Когда преграды между людьми наконец падут, исчезнет индивидуальность, а с нею не станет и одиночества. Несчетные капли дождя растворятся в океане.
И тут Джин судорожно, крепче прежнего сжала его руку.
— Смотри, — прошептала она, — вон там Джефф. У второй двери.
Очень далеко, трудно сказать наверняка, да еще глаза Джорджу будто застлало туманом. Но это был Джефф, теперь он мог узнать сына — тот уже ступил одной ногой на металлический трап.
И Джефф оглянулся, посмотрел в их сторону. Лицо его казалось просто бледным пятном; с такого расстояния не разглядеть, есть ли на нем хоть намек на то, что он узнал их, хоть тень воспоминания обо всем, что он покидает. И уже не узнать Джорджу, обернулся ли Джефф случайно или знал в те последние секунды, пока еще он был их сыном, что они стоят и смотрят, как он уходит в неведомую страну, куда им никогда не попасть.
Громадные люки начали закрываться. И тогда Фэй вскинула мохнатую морду и негромко, протяжно завыла. Потом подняла чудесные влажные глаза на Джорджа, и он понял — она потеряла хозяина. У него больше нет соперника.

***

Перед теми, кто остался, лежало много дорог, но в конце все придут к одному и тому же. Кое-кто говорил: мир все еще прекрасен; когда-нибудь придется его покинуть, но зачем торопиться?
Но другие, те, кто больше дорожил будущим, чем прошлым, и утратил все, ради чего стоило жить, не захотели ждать. Они уходили — иные в одиночку, иные вместе с друзьями, смотря кто к чему был склонен.
Так было и в Афинах. Некогда остров этот родился в пламени — и в пламени решил умереть. Кто захотел уехать, уехали, но большинство осталось и готовилось встретить конец среди обломков всего, о чем прежде мечтали.

***

Предполагалось, что часа никто заранее знать не будет. Но глубокой ночью Джин проснулась и минуту лежала, глядя в потолок, где мерцали призрачные отсветы. Потом потянулась, схватила Джорджа за руку. Он всегда спал как убитый, но тут сразу проснулся. Они не заговорили, ибо на свете не было нужных слов.
Джин больше не было ни страшно, ни грустно. Она прошла через все это к некоей тихой заводи, и уже ничто ее не волновало. Только одно еще остается сделать, и она знала, что времени очень мало.
Все так же молча Джордж пошел за нею по безмолвному дому. Они пересекли полосу лунного света, льющегося через стеклянную крышу студии, прошли неслышно, как отброшенные луною тени, и ступили в опустевшую детскую.
Тут ничего не изменилось. По-прежнему мерцали на стенах светящиеся узоры, которые так усердно рисовал когда-то Джордж. И погремушка — давняя забава Дженнифер Энн — еще лежала там, где дочка уронила ее, когда разумом унеслась в непостижимую даль, ставшую ей домом.
Она бросила свои игрушки, подумал Джордж, а наши уйдут отсюда вместе с нами. Он подумал о царственных детях фараонов, бусы и куклы которых были похоронены вместе с хозяевами пять тысяч лет назад. Так будет снова. Никому больше не полюбятся наши сокровища, думал Джордж, мы возьмем их с собой, мы с ними не расстанемся.
Джин медленно обернулась к нему, припала головой к его плечу. Он обнял ее за талию, и давняя любовь вернулась, будто слабое, но явственное эхо, отраженное грядой далеких гор. Теперь поздно говорить все, что он должен бы сказать ей, и жалеет он не столько об изменах, сколько о прежнем своем равнодушии.
А потом Джин тихо сказала: “Прощай, милый” — и крепче обхватила его руками. Джордж не успел ответить, но даже в этот последний краткий миг изумился, откуда она знает, что миг настал.
В каменных недрах острова ринулись друг к другу пластины урана, стремясь к недостижимому для них единению.
И остров вознесся навстречу рассвету.

22

Корабль Всевластителей скользил по светящемуся, точно от метеорита, следу из самого сердца созвездия Карина. Еще у внешних планет он начал неистово гасить скорость, но даже возле Марса она составляла значительную часть световой. Исполинские поля, окружающие земное Солнце, медленно поглощали его инерцию, а позади на миллионы километров в небе тянулась огненная черта избыточной энергии звездолета.
Став старше на полгода, Ян Родрикс возвращался домой, в мир, что он покинул восемьдесят лет назад.
Теперь он уже не прятался в тайном укрытии. Он стоял позади трех пилотов (недоумевая про себя, зачем нужны сразу трое) и смотрел, как вспыхивают и гаснут знаки на громадном экране, что главенствовал в рубке. На экране сменялись краски и очертания, ему непонятные, — надо думать, они означали данные, какие на корабле, построенном людьми, передавались бы циферблатами и стрелками. Но порой экран показывал расположение окрестных звезд, и, надо надеяться, уже скоро на нем появится Земля.
Он был рад вернуться домой, хоть и затратил немало усилий на бегство. За минувшие месяцы он стал взрослее. Столько он видел, в такой дали побывал — и стосковался по родному, привычному миру. Теперь он понимает, почему Всевластители отгородили Землю от звезд. Человечество должно пройти еще немалый путь, прежде чем оно сумеет стать хотя бы малой частью цивилизации, которую он мимолетно увидел.
Быть может, хотя все в Яне восстает против этой мысли, человечество навсегда останется лишь какой-то низшей породой в подобии зоологического сада на далекой окраине, под надзором Всевластителей. Не это ли крылось в двусмысленном предостережении Виндартена перед самым отлетом? “За то время, которое прошло на вашей планете, многое могло случиться, — сказал Все-властитель. — Возможно, когда ты опять увидишь свой мир, ты его не узнаешь”.
Может, и не узнаю, думал Ян: восемьдесят лет — большой срок, и хоть он молод и способен освоиться в новых условиях, пожалуй, нелегко будет понять все происшедшие за это время перемены. Но в одном сомнений нет — люди непременно захотят выслушать его и узнать, что успел он узнать о мире Всевластителей.
Как Ян и ожидал, с ним обошлись снисходительно. О полете с Земли он ничего не знал: когда действие снотворного кончилось и он очнулся, корабль уже входил в солнечную систему Все-властителей. Выбравшись из своего фантастического тайника, он с облегчением убедился, что кислородная маска не нужна. Душновато, воздух тяжелый, но дышать можно. Он оказался в тусклом красном сумраке громадного трюма, среди множества других ящиков с грузом и еще всякой всячины, какую можно встретить на океанском или воздушном лайнере. Почти час он плутал в этом лабиринте, прежде чем добрался до рубки и предстал перед командой.
К его недоумению, они ничуть не удивились: Ян знал, что Все-властители редко обнаруживают какие-либо чувства, но ждал хоть чего-то, хоть искорки. А они просто продолжали делать свое дело, следили за экраном, перебирали несчетные клавиши пультов управления. Тут он понял, что корабль идет на посадку: на экране опять и опять, с каждым разом вырастая, вспыхивало изображение планеты. Но совсем не ощущалось ни движения, ни ускорения, и ничуть не колебалась сила тяжести, которая, как определил Ян, была примерно впятеро меньше земной. Очевидно, могучие силы, движущие кораблем, уравновешивались с поразительной точностью.
А потом трое Всевластителей одновременно встали со своих мест, и стало ясно — путешествие окончено. Они еще не говорили ни с пассажиром, ни друг с другом, и когда один знаком поманил землянина за собой, Ян понял то, о чем следовало подумать раньше. Вполне возможно, что здесь, на другом конце безмерно длинного пути, по которому доставляются Кареллену грузы, никто не поймет ни единого человеческого слова.
Они серьезно следили за ним, когда перед его нетерпеливым взглядом распахнулись громадные створы люка. Вот она, великая минута его жизни, он — первый из людей, кому дано увидеть мир, освещенный иным солнцем. В корабль хлынул свет звезды НГС-549672, и Яну открылась планета Всевластителей.
Чего он ждал? Он и сам толком не знал. Громадные здания, города с башнями, чьи вершины теряются в облаках, невообразимые машины — все это его бы не удивило. Но увидел он безликую плоскую равнину, уходящую к неестественно близкому горизонту. Однообразие нарушали только еще три корабля Всевластителей, которые возвышались в нескольких километрах отсюда.
На минуту в Яне поднялось горькое разочарование. Потом он пожал плечами — все очень просто, где же и находиться космическому порту, если не в таком вот пустынном, необжитом месте.
Было холодно, но не слишком. Большое красное солнце висело низко над горизонтом, света его вполне хватало человеческому глазу, но Ян подумал, что, пожалуй, быстро затоскует по зеленым и голубым краскам. А потом увидел: в небе выгнулся огромный тонкий полумесяц, как будто возле солнца натянули гигантский лук Ян долго разглядывал его, потом сообразил, что путешествие не совсем еще закончилось. Этот полумесяц и есть планета Всевластителей. А здесь, должно быть, ее спутник, всего лишь база, откуда уходят в космос звездолеты.
Его повели к другому кораблю, небольшому, не крупней земного пассажирского самолета. Чувствуя себя каким-то пигмеем, он вскарабкался на одно из высоких сидений, пытаясь в иллюминатор разглядеть хоть что-нибудь на приближающейся планете. Перелет был так стремителен, что он не смог различить отдельные черты ширящегося внизу небесного тела. Похоже, даже здесь, так близко от дома, Всевластителям служила разновидность того же межзвездного двигателя; уже через несколько минут корабль погрузился в плотную, усеянную облаками атмосферу. Двери открылись, и все вышли в подобие ангара, своды которого, должно быть, тотчас сомкнулись — над головой Ян не заметил никаких следов входного отверстия.
Из этого здания он вышел только через два дня. Никто не ждал такого груза, и девать его было некуда. Да еще, на беду, ни один Всевластитель не понимал английского. Объясняться было невозможно, и Ян с горечью осознал, что войти в контакт с инопланетянами совсем не так просто, как это порой изображали в романах. Язык жестов оказался совершенно бесполезен, поскольку был основан прежде всего на выразительности мимики и жестов, а в этом у людей нет ничего общего со Всевластителями.
Если язык людей знают лишь те Всевластители, которые остались на Земле, думал Ян, тогда все напрасно. Оставалось ждать и надеяться. Уж наверное, какой-нибудь здешний ученый, специалист по чужим обитаемым мирам, придет и займется им! Или он такое ничтожество, что никого не станут из-за него беспокоить?
Сам выбраться из здания он не мог, у огромных дверей не видно было ни ручек, ни кнопок. Когда к ним подходил Всевластитель, они открывались сами собой. Ян тоже пытался на них подействовать, махал чем попало высоко над головой, рассчитывая прервать какой-нибудь следящий луч, перепробовал все способы, до каких мог додуматься, — но безуспешно. Наверное, таким же беспомощным оказался бы пещерный житель доисторических времен, заброшенный в здание современного города. Потом Ян попытался выйти вместе с одним из Всевластителей, но его вежливо отстранили. И он отступился, вовсе не желая рассердить хозяев.
Виндартен явился прежде, чем Ян успел прийти в отчаяние. Этот Всевластитель говорил по-английски прескверно и притом чересчур быстро, но, что поразительно, чуть не с каждой минутой все лучше. Через несколько дней они уже довольно легко беседовали на любую тему, которая не требовала специальной терминологии.
Как только Ян очутился под опекой Виндартена, ему не о чем стало тревожиться. Правда, он отнюдь не мог заниматься, чем ему хочется, — почти все его время уходило на встречи с учеными. Всевластители жаждали исследовать его непонятными способами, при помощи сложных инструментов. Яна эти машины порядком пугали, а после опыта с каким-то гипнотическим устройством у него несколько часов голова раскалывалась от боли. Он готов был всячески помогать исследователям, но сомневался, ясны ли им пределы его душевных и физических сил. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось убедить Всевластителей, что через определенные промежутки времени ему необходим сон.
В короткие передышки между исследованиями Ян мельком видел город и понял, как трудно — да и опасно — было бы по нему передвигаться. В сущности, улиц вовсе не было, как и какого-либо транспорта. Ведь обитатели этого мира умели летать, и им нестрашна была сила тяжести. Потому он вдруг оказывался на краю пропасти глубиной в сотни метров, от одного взгляда в которую кружилась голова. Или же вдруг выяснялось, что единственный вход в здание — отверстие высоко в стене. Самыми разными способами Ян поминутно убеждался, что психология крылатого племени не может не отличаться коренным образом от психологии тех, кто прикован к поверхности планеты.
Странно было видеть Всевластителей летающими среди городских башен, точно огромные птицы; поражали мощью неспешные взмахи крыльев. Тут таилась какая-то загадка для науки. Планета велика, больше Земли, но сила тяжести здесь ничтожная, поэтому непонятно, откуда взялась такая плотная атмосфера. Ян стал расспрашивать Виндартена, и выяснилось, как он отчасти и ожидал, что это не родная планета Всевластителей. Племя их возникло на другой, гораздо меньшей планете, а этот мир они освоили, изменив не только его атмосферу, но и тяготение.
Архитектура у них оказалась уныло функциональной. Ян не видел никаких украшений, каждая мелочь для чего-нибудь да предназначалась, хотя ее назначение чаще всего оставалось неясным. Если бы этот город в неярком красном свете и его крылатых обитателей увидел человек средневековья, он наверняка решил бы, что очутился в аду. Даже Ян, при всей своей пытливости и присущем ученому бесстрастии, порой ощущал: вот-вот нахлынет ужас, неподвластный рассудку. Даже самый ясный и трезвый ум может утратить равновесие, когда нет кругом ни единой знакомой приметы и не на что опереться.
А тут было очень много непонятного, такого, чего Виндартен даже не пытался ему объяснить — то ли не мог, то ли не желал. Что за мгновенные вспышки и переменчивые тени мелькают в воздухе, стремительные, неуловимые, можно даже подумать, будто они лишь мерещатся? Быть может, это что-то грозное, величественное — а может, просто бьющая в глаза чепуха, вроде неоновых реклам на старинном Бродвее.
И еще Ян чувствовал, что мир Всевластителей полон звуков, недоступных его слуху. Порой какие-то сложные летучие ритмы уносились выше и выше или, напротив, все ниже — и исчезали за пределами восприятия. Виндартен словно не понимал, что имеет в виду Ян, когда заговаривает о музыке, а потому в этой загадке так и не удалось разобраться.
Город был не так уж велик, гораздо меньше, чем Лондон или Нью-Йорк в пору их расцвета. Виндартен объяснил, что по планете разбросано несколько тысяч таких городов и у каждого свое особое назначение. Этот, скорее всего, можно сравнить с каким-нибудь университетским городом на Земле, только специализация здесь зашла куда дальше. Ян быстро понял, что весь этот город занят изучением инопланетных цивилизаций.
Во время одного из первых выходов Яна за пределы совершенно пустой каморки, где его поселили, Виндартен повел его в музей. Яну изрядно прибавил бодрости визит в такое место, смысл и назначение которого вполне понятны! Если не думать о масштабах, этот музей можно было принять за земной. Путь туда был долгим: они медленно опускались на громадной платформе, которая двигалась, точно поршень, в вертикальном цилиндре неизвестной длины. Не было видно никаких кнопок, рукояток или клавиш, но в начале и в конце спуска ясно чувствовалось ускорение. Должно быть, у себя дома Всевластители не тратят энергию поля, уравновешивающего тяготение. Ян спрашивал себя, не изрыта ли вся планета внутренними помещениями и переходами? И почему, ограничив размеры города, Всевластители уводят его в глубь, а не растят в вышину? Еще одна загадка, которую он так и не решил.
На осмотр громадных залов музея не хватило бы целой земной жизни. Здесь была собрана добыча, вывезенная со множества планет, достижения невесть скольких цивилизаций. Но Яну мало что удалось увидеть. Виндартен осторожно поставил его на полосу, которую Ян принял сперва за часть узора на полу. Потом он вспомнил, что в городе нет никаких украшений, — и тотчас неведомая сила подхватила его и повлекла вперед. Его несло мимо громадных витрин, мимо видений невообразимых миров со скоростью двадцати или тридцати километров в час.
Всевластители решили проблему усталости посетителей музея. Здесь им не было надобности ходить пешком.
Потом провожатый опять подхватил Яна и взмахом могучих крыльев поднял над невидимой дорожкой, которая пронесла их, наверное, несколько километров. Впереди открылся огромный, наполовину пустой зал, залитый знакомым светом, какого Ян не видел с тех пор, как покинул Землю. Несомненно, это был свет земного Солнца, смягченный, чтобы не пострадали чувствительные глаза Всевластителей. Ян никогда бы не подумал, что от чего-то столь простого, столь обычного в сердце его проснется такая тоска.
Итак, перед ним выставка экспонатов с Земли. Они прошли несколько шагов, миновали прекрасную модель Парижа, потом нелепую смесь произведений искусства, представляющих добрый десяток разных столетий, потом новейшие вычислительные машины в соседстве с топорами каменного века, телевизоры — и рядом паровую турбину Герона Александрийского. Перед ними открылась высоченная дверь, и они вошли в кабинет главы Отдела Земли.
Может быть, он видит человека впервые? — подумал Ян. Побывал он хоть раз на Земле, или для него она — лишь одна из многих планет, которыми он ведает, даже не зная толком, где они находятся? На земном языке он, во всяком случае, не говорил и не понимал ни слова, пришлось Виндартену стать переводчиком.
Ян пробыл здесь несколько часов, хозяева показывали ему разные земные предметы, а он старался объяснить записывающему аппарату их назначение. Со стыдом он убедился, что многие вещи ему совершенно незнакомы. Его незнание дел и достижений собственного племени оказалось поразительным, и он спрашивал себя: смогли ли Всевластители разобраться во всех сложностях человеческой культуры?
Из музея Виндартен повел его другой дорогой. Они снова без малейшего усилия плыли по огромным сводчатым коридорам, но теперь уже не мимо искусственных плодов разумной мысли, а мимо того, что создано природой. Салливен жизни не пожалел бы, лишь бы попасть сюда и увидеть, какие чудеса сотворила эволюция в сотне разных миров, подумалось Яну. Но ведь Салливен, скорее всего, давно умер…
Неожиданно они очутились на галерее, высоко над круглым помещением, наверное, около ста метров в поперечнике. Как обычно, никаких перил; Ян чуть замешкался, прежде чем подойти к краю. Но Виндартен, стоя на самом краю галереи, спокойно смотрел вниз, и Ян осторожно придвинулся к нему.
Дно оказалось всего лишь в двадцати метрах под ним… так близко, слишком близко! Позже Яну казалось, что Виндартен вовсе не хотел его поразить, напротив, сам был ошеломлен его реакцией. Потому что Ян с отчаянным воплем отскочил назад, пытаясь укрыться от того, что лежало там, внизу. Лишь когда в плотном воздухе замерло приглушенное эхо его крика, он собрался с духом и опять подошел к краю.
Конечно, он был безжизненный, а не уставился на посетителя осмысленным взглядом, как сперва вообразил перепуганный Ян. Он занимал почти весь этот круглый бассейн, и в прозрачной глубине его мерцали, вздрагивали рубиновые отсветы.
Это был гигантский глаз.
— Почему ты так шумел? — спросил Виндартен.
— Мне стало страшно, — смущенно признался Ян.
— Почему? Не думал же ты, что тут может быть какая-то опасность?
Можно ли ему объяснить, что такое рефлекс? Ян решил не пытаться.
— Всякая неожиданность пугает. Пока не разберешься в том, что совсем ново и незнакомо, безопасней предположить худшее.
Ян опять посмотрел вниз, на чудовищный глаз, сердце его все еще неистово колотилось. Впрочем, возможно, это лишь непомерно увеличенная модель, наподобие микробов и насекомых в земных музеях. Но, задавая себе этот вопрос, Ян уже знал с тошнотворной уверенностью, что глаз самый настоящий, в натуральную величину.
Виндартен мало что мог объяснить: он занимался другой областью науки и в остальном был не слишком любопытен. С его слов в воображении Яна вырисовалась огромная одноглазая тварь, обитающая среди мелких астероидов подле какого-то далекого солнца; не стесненный силами тяготения, циклоп вырастает до неимоверных размеров, а его пропитание и сама жизнь зависят от того, как далеко и ясно видит его единственное око.
Похоже, для Природы, когда ей это понадобится, границ не существует, и Ян бездумно обрадовался открытию, что и Всевластителям не все на свете доступно. Они привезли с Земли целого кита, но за такой экспонат не взялись и они.

***

А в другой раз он поднимался все выше и выше, без конца, пока стенки лифта не стали матовыми, а потом прозрачными, как хрусталь. Он стоял, словно бы ни на что не опираясь, среди высочайших вершин города, и ничто не отделяло его от бездны. Но голова не кружилась, как не кружится в самолете, потому что поверхность планеты далеко внизу не ощущалась вовсе.
Он стоял над облаками, наравне с ним в небе виднелись только несколько металлических или каменных шпилей. Ниже лениво плескалось алое море сплошных облаков. Невдалеке от тусклого солнца чуть светились две крохотные луны. Почти посередине этого расплывшегося красного диска темнел маленький аккуратный кружок. Быть может, солнечное пятно, а может, проходила мимо еще одна луна.
Ян медленно обводил взглядом горизонт. Облачный покров тянулся до самого края огромной планеты, но в одном месте, в невообразимой дали, проступали какие-то пятнышки, возможно, башни еще одного города. Ян долго всматривался, потом перевел испытующий взгляд дальше.
Описав глазами полукруг, он увидел гору. Она поднималась не на горизонте, но позади него — одинокая зубчатая вершина вздымалась над краем планеты, склоны уходили куда-то вниз, основания не разглядеть — так скрывается под водой громада айсберга. Ян пытался на глаз угадать ее размеры, но тщетно. Просто не верилось, что даже на планете, где сила тяжести совсем мала, могут существовать такие горы. Любопытно, может быть, Всевластители поднимаются на эти откосы и парят, подобно орлам, среди исполинских зубцов этой крепости?
А потом у него на глазах гора стала медленно менять свой облик. Когда Ян впервые заметил ее, она была темно-багровая, почти зловещего оттенка, с несколькими неясными отметинами у самой вершины. Он все старался рассмотреть их и вдруг понял, что они движутся…
Сперва Ян не поверил своим глазам. Потом напомнил себе, что все привычные понятия здесь бесполезны — нельзя позволить рассудку отбросить хотя бы малость из того, что воспринимают чувства и передают в тайники мозга. Нельзя и пытаться понять, надо только наблюдать. Понимание придет после — или не придет совсем.
Гора — Ян все еще считал, что это гора, никакое другое слово -гут не подходило — казалась живой. Ему вспомнился чудовищный глаз там, в склепе, в недрах планеты… но нет, немыслимо. Сейчас перед ним не органическая жизнь, быть может, даже и не материя в привычном понимании.
Тусклый багрянец гневно разгорался. Его рассекли яркие желтые полосы, и Ян подумал было, что это вулкан извергает потоки лавы вниз, на равнину. Но приметил движение каких-то пятен и крапинок и понял — потоки эти устремляются вверх!
И вот что-то новое поднимается из алых облаков, опоясывающих основание горы. Громадное кольцо, безупречно ровное по горизонтали, безупречно круглое — и того цвета, что Ян оставил далеко позади: так ясно голубеет только небо над Землею. Еще ни разу в мире Всевластителей он не видел такой лазурной синевы, и у него захватило дух от тоски и одиночества.
А голубое кольцо поднималось, ширилось. Вот оно уже взмыло над вершиной горы, а ближний край его мчится сюда, к Яну. Конечно же, это какой-то вихрь, кольцо газа или дыма, разросшееся уже до нескольких километров в поперечнике. Однако никакого вращения не было видно, и, разрастаясь вширь, кольцо как будто не становилось менее плотным.
Тень его пронеслась мимо задолго до того, как само кольцо, поднимаясь все выше, величаво проплыло над головой Яна. Ян следил за ним, пока оно не обратилось в тонкую голубую ниточку, которую он едва различал в багряном небе. Когда оно совсем скрылось из виду, ширина его, должно быть, измерялась уже тысячами километров. И оно продолжало расти.
Ян опять посмотрел на гору. Теперь она была вся золотая, без единого пятнышка. Может быть, Яну только почудилось — теперь он готов был поверить чему угодно, — но она словно сузилась, стала выше и вращалась вокруг своей оси, точно смерч. Только теперь, оцепенелый, ошеломленный чуть не до потери сознания, Ян вспомнил о своем фотоаппарате. Поднес его к глазам и начал наводить на эту невозможную, умом непостижимую загадку.
Виндартен поспешно шагнул к нему и все заслонил. Решительно, неумолимо огромные ладони закрыли объектив и отвели аппарат книзу. Ян и не пробовал воспротивиться; конечно, это и не удалось бы, но он вдруг ощутил смертельный ужас перед тем, неведомым, на краю чужого мира… нет, лучше об этом не знать.
До этого, где бы он ни побывал, ему никто не мешал фотографировать, и сейчас Виндартен никак не объяснил запрета. Зато долго и подробно, до мелочей, расспрашивал Яна, как и что он видел.
Тогда-то Ян понял, что глазам Виндартена представилось нечто совсем другое, и тогда же впервые догадался, что Всевластители тоже кому-то подчиняются.

***

И вот он возвращается домой, оставив позади все чудеса, все страхи и тайны. Корабль, наверное, тот же самый, но команда наверняка другая. Как ни долог век Всевластителей, трудно поверить, чтобы они охотно отрывались от дома на десятилетия, которые отнимает межзвездный перелет.
Разумеется, относительность времени при околосветовой скорости — медаль о двух сторонах. Всевластители в полете до Земли станут старше всего лишь на четыре месяца, но к их возвращению друзья их постареют на восемьдесят лет.
Если бы Ян захотел, он, несомненно, мог бы остаться здесь до конца жизни. Но Виндартен предупредил его, что следующий корабль отправится на Землю только через несколько лет, и посоветовал не упускать случая. Возможно, Всевластители поняли, что рассудок человека может не выдержать наплыва впечатлений. А может быть, он просто стал помехой, и на него решили не тратить время.
Теперь все это неважно, впереди Земля. Сто раз он видел ее вот так, с высоты, но всегда — холодным, искусственным глазом телекамеры. А теперь наконец он и сам смотрит из космоса, разыгрывается заключительный акт его осуществленной мечты, и Земля кружит под ним на вечной своей орбите.
Огромный сине-зеленый серп виден в первой четверти, остальное еще скрывает ночная тьма. Облаков почти нет, лишь кое-где протянулись полосы вдоль направления пассатов. Сверкает ледяная шапка полюса, но еще ярче, ослепительней отражение солнечных лучей в водах Тихого океана.
В этом полушарии так мало суши. Можно подумать, будто вся планета покрыта водой. Из материков виднеется только Австралия — здесь чуть гуще дымка атмосферы, обволакивающая планету.
Корабль входил в огромный темный конус — тень Земли; блестящий серп сузился в тонкую огненную полоску, в пылающий изогнутый лук, прощально мигнул и исчез. Внизу темнота и ночь. Мир погрузился в сон.
И тогда Ян понял, что же тут неладно. Под ним суша, но где мерцающие ожерелья огней, блистательный фейерверк возведенных людьми городов? Все полушарие во мраке, ни единая искра не разгоняет ночную тьму. Ни следа миллионов киловатт, чей свет когда-то щедро изливался в небеса. Казалось, перед глазами Яна Земля, какой она была до появления человека.
Не таким представлял он себе возвращение домой. Оставалось только ждать, а в душе нарастал страх перед неведомым. Что-то случилось… что-то непостижимое. А меж тем корабль, уверенно снижаясь, описал широкую дугу и опять вышел на освещенную солнцем сторону планеты.
Ян не видел посадки — изображение Земли на экране внезапно сменилось непонятными узорами линий и огней. А когда экран опять прояснился, путешествие кончилось. Теперь вдали виднелись высокие здания, вокруг двигались какие-то машины, за ними следили несколько Всевластителей.
Где-то приглушенно загудела воздушная струя — давление воздуха в корабле уравнивалось с наружным, потом Ян услыхал, как раскрываются огромные створы. Он не мог больше ждать; молчаливые великаны то ли снисходительно, то ли равнодушно смотрели, как он бегом кинулся вон из рубки.
Он дома, он опять видит сияние знакомого солнца, вдыхает тот же воздух, который впервые омыл его легкие при появлении на свет. Трап уже спустили, но Яну пришлось чуть помедлить, чтобы освоиться со слепящим сиянием дня.
Кареллен стоял поодаль от остальных, возле огромной платформы, груженой ящиками. Ян и не задумался, каким образом он узнал Попечителя, не удивился, что тот ничуть не изменился. Кажется, лишь к этому он был готов — что не встретит в Кареллене перемены.
— Я ждал тебя, — сказал Кареллен.

23

— Вначале нам неопасно было появляться среди них, — сказал Кареллен. — Но они в нас больше не нуждались: наша работа была закончена, когда мы собрали их всех вместе и поселили на отдельном материке. Смотри.
Стена перед Яном исчезла. Теперь с высоты в несколько сот метров он смотрел на приветливую лесистую местность. Казалось, между ним и землей нет никакой преграды, и на миг у Яна закружилась голова.
— Так было пять лет спустя, когда началась вторая фаза.
Внизу двигались какие-то фигуры, и кинокамера стремглав спускалась на них, словно хищная птица.
— Это огорчит тебя, — сказал Кареллен. — Но помни, прежние мерки тут неприменимы. Эти дети — не люди.
Однако Ян увидел в них детей, и никакая логика не могла рассеять это впечатление. Они казались дикарями, исполняющими какой-то сложный обрядовый танец. Все они голые, грязные, за всклокоченными волосами не видно глаз. Насколько Ян мог разобрать, они были разного возраста, от пяти до пятнадцати, однако все двигались одинаково быстро, уверенно, не обращая ни малейшего внимания на окружающее.
А потом Ян разглядел их лица. Он с трудом проглотил ком в горле, заставляя себя не отворачиваться. Совершенно пустые лица, хуже, чем мертвые, потому что и черты мертвеца сохраняют какой-то отпечаток, наложенный Временем, говорящий даже тогда, когда уже немы уста. А в этих лицах волнения, чувства не больше, чем у змеи или у насекомого. Даже Всевластители — и те с виду более человечны.
— Ты ищешь то, чего здесь больше нет, — сказал Кареллен. — Запомни, в них нет ничего от личности, как не обладает личностью отдельная клетка человеческого тела. Но в единстве они составляют нечто несравнимо более великое, чем человек.
— Почему они все время так двигаются?
— Мы это называем Долгим танцем, — отвечал Кареллен. — Они никогда не спали, и это длилось примерно год. Их триста миллионов, и они образовывали строго определенный движущийся рисунок от края до края материка. Мы без конца пытались найти в этом рисунке смысл — и не находили, быть может, потому, что видели только физическую сторону, только небольшую часть — то, что здесь, на Земле. Вероятно, то, что мы называем Сверхразумом, еще обучало их, лепило из них некое единство, чтобы потом вобрать в себя без остатка.
— Но как же они обходятся без еды? И что если они наткнутся на какое-нибудь препятствие — на дерево, скалу, реку?
— Река не имеет значения, утонуть они не могут. О препятствия иногда ушибаются, но даже не замечают ушибов. А что до еды… что ж, тут хватает и плодов, и дичи. Но в еде они больше не нуждаются, как и во многом другом. Ведь пища — это прежде всего источник энергии, а ее они научились черпать из более мощных источников.
Перед глазами что-то мелькнуло, будто все заволокло знойной дымкой. А когда картина прояснилась, внизу уже не было движения.
— Смотри, — сказал Кареллен. — Это еще три года спустя.
Маленькие фигурки, совсем беспомощные и жалкие, если не знать правды, недвижимо застыли в лесу, на прогалине, на равнине. Кинокамера неустанно переходила от одного к другому, и Яну показалось, будто все они теперь на одно лицо. Когда-то ему случилось видеть странные фотографии, их печатали, накладывая один на другой десятки негативов, и получали некие “средние” черты. Те лица были так же пусты, безжизненны, лишены индивидуальности, как эти.
Казалось, стоящие спят или оцепенели. Веки у всех сомкнуты, и, похоже, существа эти сознают окружающее не больше, чем деревья, под которыми они застыли. Какие мысли рождаются в сложном переплетении, в котором разум каждого не больше — но и не меньше, чем нить исполинской ткани? — спросил себя Ян. И вдруг понял, что ткань эта окутывает множество миров и множество племен — и продолжает расти.
Это случилось с быстротой, которая затмила зрение и ошеломила рассудок. Секунду назад перед ним был приветливый, плодородный край, где только и было странного, что разбросанные по нему из конца в конец (но не совсем беспорядочно) несчетные маленькие изваяния. И внезапно деревья и травы, и все живые твари, которым они служили приютом, исчезли, сгинули без следа. Остались лишь тихие озера, извилистые реки, округлые холмы — бурые, разом утратившие свой зеленый покров, — и молчаливые равнодушные статуи, виновники этого внезапного разрушения.
— Зачем они сделали это? — ахнул Ян.
— Возможно, им мешало присутствие чужого разума — даже самого примитивного, разума животных и растений. Нас не удивит, если наступит день, когда они сочтут помехой весь материальный мир. И как знать, что тогда произойдет? Теперь ты понимаешь, почему, исполнив свой долг, мы устранились. Мы все еще пробуем изучать их, но никогда больше не бываем там у них и не посылаем туда наши приборы. Мы только и решаемся наблюдать за ними сверху.
— Это случилось много лет назад, — сказал Ян. — Но что было потом?
— Почти ничего. За все это время они не шевельнулись, не обращали внимания — день ли в их краю или ночь, лето или зима. Они все еще пробуют свои силы. Некоторые реки изменили русло, а одна теперь течет в гору. Но до сих пор все, что они делают, кажется бесцельным.
— А вас они совсем не замечают?
— Да, но тут нет ничего удивительного. Тому… целому… частью которого они стали, о нас все известно. Наши попытки его изучить ему, видимо, безразличны. Когда оно захочет, чтобы мы ушли отсюда, или пожелает поручить нам работу в другом месте оно сообщит о своем намерении вполне ясно. А до тех пор мы останемся здесь, пусть наши ученые узнают как можно больше.
Так вот он, конец человечества, подумал Ян с покорностью, превосходящей самую горькую скорбь. Конец, какого не предвидел ни один пророк, в каком не остается места ни надежде, ни отчаянию.
И однако есть в этом какая-то закономерность, высшая неизбежность, законченность, словно в великом произведении искусства. Хоть и мельком, но Ян видел Вселенную во всей ее грозной необъятности, и теперь он знал — человеку в ней не место. Теперь он понимал, какой напрасной в конечном итоге была мечта, что заманила его к звездам.
Ибо дорога к звездам раздваивается, и в какую сторону ни пойдешь, в конце пути нет ничего, что хоть в малой мере отвечало бы надеждам или страхам человечества.
В конце одного пути — Всевластители. Каждый сохранил свою личность, свое независимое “я”; они обладают самосознанием, и местоимение “я” в их языке полно смысла. Они способны чувствовать, и хотя бы некоторые свойственные им чувства — те же, что и у людей. Но теперь ясно, что они зашли в тупик, откуда нет и не будет выхода. Их разум в десятки, а возможно, и в сотни раз могущественней человеческого. Но по большому счету это неважно. Они так же беспомощны, их так же подавляет невообразимая сложность Галактики, соединяющей в себе сто тысяч миллионов солнц, и космоса, в котором сто тысяч миллионов галактик.
А в конце другого пути? Там — Сверхразум, что бы ни означало это понятие, и человек перед ним — то же, что амеба перед человеком. По сути своей бесконечный, беспредельный, бессмертный — сколько времени вбирал он в себя одно разумное племя за другим, ширясь и ширясь среди звезд? Есть ли у него желания, есть ли цели, которые он смутно осознает, но которых, быть может, никогда не достигнет? Теперь он вобрал в себя и все то, чего достигло за время своего бытия земное человечество. Это не трагедия, но свершение. Миллиарды мыслящих искр, из которых состояло человечество, мелькнули светлячками в ночи и угасли навсегда. Но жизнь их была не совсем уж напрасной.
Ян понимал, что последний акт драмы еще впереди. Возможно, он наступит завтра, а быть может, через столетия. Даже Всевластители не знают этого точно.
Теперь ясно, чего они добиваются, что сделали для человечества и почему все еще не уходят с Земли. Перед ними чувствуешь себя ничтожеством, и нельзя не восхищаться их непоколебимым терпением. Ведь они ждут так долго…
Яну не удалось узнать, каким образом возникли странные узы, соединяющие Сверхразум с его слугами. По словам Рашаверака, Сверхразум присутствовал в истории его народа с самого начала, но распоряжаться Всевластителями начал, лишь когда они создали высоконаучную цивилизацию и смогли странствовать в космосе, исполняя его поручения.
— Но зачем вы ему нужны? — недоумевал Ян. — При такой невообразимой мощи для него наверняка нет невозможного.
— Есть, — сказал Рашаверак. — Для него тоже есть пределы. Мы знаем, в прошлом он пытался воздействовать непосредственно на сознание других разумных существ и влиять на развитие их культуры. И всякий раз терпел неудачу — возможно, нагрузка оказывалась слишком велика. Мы его переводчики… мы опекуны, или, если взять одно из ваших сравнений, мы возделываем поле и ждем, пока придет пора жатвы. Сверхразум собирает урожай, а мы переходим на новое поле. Вы — уже пятое разумное племя, на наших глазах достигшее вершины. И каждый раз к нашим знаниям что-то прибавляется.
— Неужели вас не возмущает, что Сверхразум пользуется вами как орудием?
— Это дает нам и некоторые преимущества; притом только тот, кто неразумен, возмущается неизбежным.
Вот с чем никогда не могло по-настоящему примириться человечество, хмуро подумал Ян. Есть вещи, которые не поддаются логике, и вот их-то Всевластителям не понять.
— Странно, почему же Сверхразум выбрал именно вас своим орудием, если вы ни в малейшей мере не обладаете сверхчувственными силами, какие скрыты в людях. Как же он с вами общается, как дает вам знать, чего он хочет?
— На это я не могу ответить — и не могу объяснить, почему должен скрывать от тебя некоторые факты. Возможно, настанет день, когда ты узнаешь долю истины.
Ян на время задумался, но понял: дальше об этом расспрашивать бесполезно. Придется переменить тему в надежде, что после все же отыщется ключ к загадке.
— Тогда скажите вот о чем, этого вы тоже никогда не объясняли. Что случилось, когда ваше племя явилось на Землю впервые, в далеком прошлом? Почему вы стали для нас воплощением зла и страха?
Рашаверак улыбнулся. Это ему удавалось не совсем так, как Кареллену, но все-таки улыбка вышла похожей.
— Никто не мог догадаться, и теперь ты понимаешь, отчего мы не могли вам объяснить. Только одно событие способно было до такой степени потрясти человечество. Но это случилось не на заре вашей истории, а в самом ее конце.
— То есть как? — не понял Ян.
— Когда наши корабли полтораста лет назад появились в вашем небе, это была первая встреча наших народов, хотя, конечно, на расстоянии мы вас уже изучали. И все же вы боялись нас и узнали, и мы заранее знали, что так будет. Это, в сущности, не память. Ты сам убедился на опыте, время гораздо сложнее, чем представлялось вашей науке. То была память не о прошлом, но о будущем, об этих последних годах, когда — человечество знало — для него все кончится. Как мы ни старались, конец оказался нелегким. Но мы присутствовали при нем — и поэтому люди увидели в нас воплощение своей гибели. А ведь до конца оставалось еще десять тысячелетий! Это было словно искаженное эхо; отдаваясь в замкнутом кольце Времени, оно пронеслось из будущего в прошлое. Его можно назвать не памятью, но предчувствием.
Непросто было в этом разобраться, и Ян помолчал, пытаясь осмыслить нежданное открытие. А между тем не так уж это неожиданно — разве он не убедился на опыте, что причина и следствие подчас меняются местами?
Очевидно, существует некая племенная, родовая память, и память эта каким-то образом перестает зависеть от времени. Будущее и прошлое для нее одно и то же. Вот почему тысячи лет назад затуманенные смертельным ужасом человеческие глаза уже уловили искаженный облик Всевластителей.
— Теперь я понимаю, — сказал последний человек.

***

Последний человек! Ян лишь с большим трудом мог думать об этом. Улетая в космос, он мирился с мыслью, что, быть может, навсегда отрывается от людей, но еще не чувствовал одиночества. Пожалуй, с годами появится и даже станет мучительным желание увидеть человеческое лицо, но до поры в обществе Всевластителей ему не совсем уж одиноко.
Всего лишь за десять лет до его возвращения на Земле еще оставались люди, но то были последыши, выродки, и Яну не стоило жалеть, что он их не застал. Детей больше не было — Всевластители не могли объяснить, почему на свет не родились новые дети взамен ушедших, но Ян подозревал, что причины тут прежде всего психологические. Homo Sapiens вымер.
Возможно, где-то в одном из еще не тронутых разрушением городов сохранилась рукопись какого-нибудь запоздалого Гиббона, повествующая о последних днях рода людского. Но если и так, Ян не стремился ее прочесть; с него довольно было того, что рассказывал Рашаверак.
Те, кто не покончил с собой, в поисках забвения предавались лихорадочной деятельности или какому-нибудь безрассудному, самоубийственному спорту, подчас напоминающему небольшую войну. Численность населения быстро уменьшалась, остающиеся, старея, жались друг к другу — разбитая армия смыкала ряды в последнем своем отступлении.
Должно быть, перед тем как навеки опустился занавес, заключительный акт трагедии озаряли вспышки героизма и преданности, омрачали варварство и эгоизм. Кончилось ли все отчаянием или смирением, Яну никогда уже не узнать.
Ему и без того было о чем подумать. Примерно в километре от базы Всевластителей находилась заброшенная вилла, и Ян не один месяц потратил, приводя ее в порядок, перевез туда из ближнего города, километров за тридцать, всякие нужные в обиходе приборы и устройства. В город с ним летал Рашаверак, чья дружба, как подозревал Ян, была не совсем уж бескорыстной. Всевластитель, специалист-психолог, все еще изучал последнего представителя Homo Sapiens.
Видимо, жители покинули этот город раньше, чем настал конец; дома и даже кое-что из инфраструктуры, например, водопровод, еще оставались в целости и сохранности. Совсем нетрудно было бы пустить в ход электростанцию, наполнив широкие улицы видимостью жизни. Ян недолго тешился этой мыслью — нет, не стоит, в этом есть что-то нездоровое. Ясно одно: лить слезы о прошлом он не желает. Под рукой все необходимое, до самого конца он ни в чем не будет нуждаться, но непременно надо отыскать электронный рояль и кое-какие переложения Баха. Ему всегда хотелось всерьез заниматься музыкой, и вечно не хватало времени, теперь он это наверстает. Когда Ян не играл сам, он включал записи великих симфоний и концертов, так что музыка в его жилище не умолкала. Музыка сделалась его талисманом, защитой от одиночества, которому рано или поздно предстояло стать для него непосильным гнетом.
Часто он подолгу бродил по холмам и думал обо всем, что случилось за немногие месяцы с тех пор, как он в последний раз видел Землю. Не думал он, когда прощался с Салливеном восемьдесят земных лет назад, что уже готово родиться последнее поколение людей.
Каким же юным дурнем был он тогда! Но вряд ли стоит раскаиваться, ведь останься он на Земле, пришлось бы воочию видеть те последние годы, скрытые теперь завесой времени. А он миновал их, перескочил в будущее и узнал ответы на вопросы, на которые не получит ответа никто из людей. Его любопытство почти утолено, лишь порой он спрашивает себя, чего ждут Всевластители, почему еще медлят здесь и чем же в конце концов будет вознаграждено их терпение?
Но чаще всего со спокойной покорностью, какая обычно приходит к человеку лишь в конце долгой, полной трудов жизни, он проводил время за роялем, упиваясь музыкой Баха. Возможно, он обманывал себя, а может, то была благотворная прихоть рассудка, но теперь Яну казалось: только об этом он всегда и мечтал. Жажда, что скрывалась в тайниках души, осмелилась наконец выйти на свет сознания.
Ян всегда был неплохим пианистом, а теперь он — лучший в мире.

24

Новость ему сообщил Рашаверак, но он уже догадывался и сам. Незадолго до рассвета он очнулся от какого-то страшного сна и уснуть больше не мог. И не удалось вспомнить, что же привиделось, а это очень странно, ведь он издавна был убежден: любое сновидение можно вспомнить сразу, едва проснешься, надо лишь как следует постараться. Он вспомнил только, что во сне он опять маленький мальчик, стоит на огромной пустой равнине и прислушивается, а неведомый властный голос зовет на незнакомом языке.
Сон все еще тревожил — может быть, это одиночество нанесло первый удар его рассудку? Яну не сиделось дома, и он вышел на заброшенную, заросшую лужайку.
Полная луна омывала все золотистым ярким светом, отчетливо видна была каждая мелочь. Исполинский цилиндр Карелленова корабля мерцал позади базы Всевластителей, по сравнению с ним здания базы казались всего лишь делом рук человеческих. Ян смотрел на корабль, пытаясь вспомнить, какие чувства будил в нем когда-то вид этой громадины. Тогда казалось, это — недостижимая цель, символ всего, к чему стремишься понапрасну. А теперь вид его нисколько не волнует.
Каким тихим и спокойным было все вокруг! Конечно, Всевластители, как всегда, чем-то заняты, но сейчас их не видно. Словно Ян совсем один на Земле… да, в сущности, так оно и есть. Он посмотрел на луну, хоть глаза и мысли отдохнут на чем-то знакомом, привычном.
Вот они, древние, издавна памятные лунные моря. Ян побывал в глубине космоса, на расстоянии сорока световых лет, но ему так и не довелось пройти по этим пыльным безмолвным равнинам, до которых всего лишь две световые секунды. С минуту он для развлечения старался найти кратер Тихо. А когда нашел, удивился: светящееся пятнышко оказалось дальше от середины лунного диска, чем он думал. И вдруг он понял, что темный овал Моря Кризисов куда-то исчез.
Спутник Земли обратил к ней совсем не то лицо, которое смотрело на нее с начала времен. Луна стала вращаться вокруг своей оси.
Это могло означать только одно. В другом полушарии Земли, на материке, с которого они так внезапно смели все живое, те очнулись от долгого оцепенения. Как ребенок, просыпаясь, протягивает руки навстречу свету дня, они, разминая мышцы, играли своими вновь обретенными силами.

***

— Да, ты угадал, — сказал Рашаверак. — Нам небезопасно дольше здесь оставаться. Может быть, пока они еще не обращают на нас внимания, но рисковать нельзя. Мы улетим, как только все погрузим, — часа через два, через три.
Он посмотрел на небо, словно боялся, что там вот-вот вспыхнет какое-нибудь новое чудо. Но нет, все спокойно; луна зашла, лишь редкие облака плывут в вышине, подгоняемые западным еетром.
— Баловство с Луной еще не так опасно, — прибавил Рашаверак — Ну а если они вздумают повернуть и Солнце? Разумеется, мы оставим здесь приборы и через них узнаем, что будет дальше.
— Я остаюсь, — вдруг сказал Ян. — На Вселенную я насмотрелся. Теперь мне интересно только одно — судьба моей родной планеты.
Почва под ногами тихонько дрогнула.
— Я этого ждал, — продолжал Ян. — Раз они изменили вращение Луны, где-то должен измениться момент интенсивности движения. И теперь замедляется вращение Земли. Даже не знаю, что меня больше поражает, — как они это делают или зачем.
— Они все еще играют, — сказал Рашаверак. — Много ли логики в поступках ребенка? А то целое, которое возникло из вашего племени, во многих отношениях еще ребенок. Оно еще не готово соединиться со Сверхразумом. Но очень скоро и это придет, и тогда вся Земля останется в твоем распоряжении.
Он не докончил мысль, Ян договорил за него:
— Если только сама Земля не перестанет существовать.
— Ты понимаешь, что есть и такая опасность, и все равно хочешь остаться?
— Да. Я провел дома пять лет… или уже шесть? Будь что будет, я ни о чем не пожалею.
— Мы и надеялись, что ты захочешь остаться, — медленно заговорил Рашаверак. — Если останешься, ты сможешь кое-что сделать для нас…

***

Огненный след звездолета истончился и угас где-то за орбитой Марса. Из миллиардов людей, что жили и умерли на Земле, только он, Ян, проделал однажды этот путь, думал он теперь. И уже никто никогда больше им не пройдет.
Вся Земля принадлежит ему. Ни в чем нет недостатка, доступны все материальные блага, каких только можно пожелать. Но его это больше не привлекает. И не страшат ни одиночество на безлюдной планете, ни присутствие того, что еще здесь, близко, но очень скоро пустится на поиски своей неведомой доли. И уж наверное, уносясь прочь, оставит за собой такой бурный, вспененный след, что Яну со всеми загадками, которые его еще занимают, не уцелеть.
Вот и хорошо. Он добился всего, чего хотел, и после этого было бы нестерпимо скучно влачить бесцельное существование на опустелой планете. Можно бы улететь вместе со Всевластителями, но какой смысл? Ведь он как никто другой знает, что Кареллен сказал когда-то чистую правду “Звезды — не для человека”.
Ян повернулся спиной к ночной тьме и через широкие ворота вошел на базу Всевластителей. Ее размеры ничуть не подавляли, такая огромность для него давно уже ничего не значила. Тускло горят красноватые светильники — энергии, что их питает, хватило бы еще на века. По обе стороны дороги лежат брошенные Всевластителями машины, тайны устройства и назначения которых он уже никогда не узнает. Он миновал их, неловко вскарабкался по громадным ступеням и, наконец, добрался до рубки.
Здесь еще жил дух Всевластителей, еще работали их машины, выполняя волю теперь уже далеких своих владык. Что же мог Ян прибавить к потоку сведений, который они неутомимо извергали в пространство?
Он забрался в громадное кресло пилота, постарался устроиться поудобнее. Его ждал уже включенный микрофон; наверное, за каждым его шагом следило какое-нибудь подобие телекамеры, но обнаружить ее не удалось.
За панелью управления со множеством непонятных инструментов глядели в звездную ночь широкие окна. За ними виднелась долина, спящая под слегка идущей на ущерб луной, и далекий горный хребет. По долине вилась река, там и сям поблескивали в лунном свете то воронка, то плеснувшая волна. Везде такой покой. Быть может, и при рождении человечества все было так же, как в его последний час.
Где-то в миллионах километров от него, конечно, ждет Кареллен. Странно думать, что корабль Всевластителей мчится от Земли почти с той же скоростью, как сигнал, который Ян пошлет вдогонку. Почти — и все же не так быстро. Долгая будет погоня, но слова его дойдут до Попечителя, и тем самым Ян отдаст ему свой долг.
Любопытно, многое ли из случившегося раньше входило в планы Кареллена и какая часть была мастерской импровизацией? Неужели Попечитель почти сто лет назад умышленно дал ему тайком бежать с Земли, чтобы, возвратясь, он мог сыграть нынешнюю свою роль? Нет, это уж слишком невероятно. Однако ясно одно: Кареллен заранее вынашивал какой-то грандиозный, сложный замысел. Он служил Сверхразуму — и в то же время изучал его всеми средствами. Ян подозревал, что Попечителем движет не только пытливость ученого; быть может, Всевластители мечтают когда-нибудь узнать достаточно о могучих силах, которым служат, и освободиться от этого странного порабощения.
Только трудно поверить, будто Ян сейчас может хоть что-то прибавить к их познаниям. “Говори нам, что ты видишь, — сказал ему Рашаверак. — Картину, которая будет у тебя перед глазами, передадут и наши камеры. Но поймешь и осмыслишь ты ее, вероятно, совсем иначе, и это, возможно, многое нам объяснит”. Что ж, он сделает все, что ему по силам.
— Все еще ничего нового, — начал он. — Несколько минут назад я видел, как исчез в небе след вашего корабля. Луна как раз начинает убывать, и та ее сторона, которой она всегда была обращена к Земле, теперь почти наполовину не видна… впрочем, вы, наверно, это уже знаете.
Ян умолк, чувствуя себя довольно глупо. Что-то есть в его поведении неуместное, даже немножко нелепое. Завершается история Целого мира, а он — будто радиокомментатор на скачках или на состязаниях по боксу. Но тут же, пожав плечами, он отмахнулся от этой мысли. В минуты величия поблизости всегда ухмылялась пошлость но здесь, кроме него самого, некому ее заметить.
— За последний час было три небольших землетрясения, — продолжал он. — Они замечательно управляют вращением Земли, но все-таки не в совершенстве… Право, Кареллен, я все больше убеждаюсь, как трудно сказать вам что-нибудь такое, чего вам уже не сообщили ваши приборы. Наверно, было бы легче, если б вы хоть намекнули, чего мне ждать, и предупредили, долго ли надо ждать. Если ничего не случится, выйду опять на связь через шесть часов, как мы условились…
Нет, слушайте! Наверно, они только и ждали вашего отлета. Что-то начинается. Звезды тускнеют. Похоже, все небо со страшной скоростью заволакивает огромное облако. Только на самом деле это не облако. В нем есть какая-то система. Трудно различить, но что-то вроде туманной сетки из лент и полос, и они все время перемещаются. Будто звезды запутались в огромной призрачной паутине.
Вся эта сеть засветилась… светится и пульсирует совсем как живая. Наверно, и правда живая или это что-то выше, чем жизнь, как все живое выше неорганического мира? Кажется, свечение сдвигается в один край неба… подождите минуту, я перейду к другому окну.
Ну да… я мог бы и раньше догадаться. На западе над горизонтом огромный пылающий столб, какое-то огненное дерево. Оно очень далеко, на той стороне Земли. Я знаю, откуда оно растет, это они наконец пустились в путь, чтобы соединиться со Сверхразумом. Обучение закончилось, и теперь они отбрасывают последние остатки материи.
Огненный столб поднимается выше, а та сетка становится отчетливей, она теперь не такая туманная. Местами как будто совсем плотная хотя звезды еще немножко просвечивают сквозь нее.
А, понял. Кареллен, я видел, над вашей планетой вырастало что-то очень похожее, хотя и не совсем такое. Может, это была часть Сверхразума? Наверно, вы скрывали от меня правду, чтобы у меня не возникли предвзятые идеи чтоб я стал непредубежденным наблюдателем. Хотел бы я знать, что вы сейчас видите на своих экранах, и сравнить с тем, что мне сейчас представляется!
Наверно, вот так он с вами и говорит, Кареллен, — такими вот очертаниями и красками? Я помню, в рубке вашего корабля по экранам бежали какие-то узоры, это был зримый язык, понятный вашим глазам.
Теперь среди звезд видно мерцание, как при северном сиянии. Ну конечно, наверняка так оно и есть — сильнейшая магнитная буря. Долина, горы — все осветилось ярче, чем днем красные, золотые, зеленые полосы пробегают по небу… никакими словами не опишешь, просто несправедливо, что я один вижу такое… даже не думал, что возможны такие цвета…
Буря утихает, но та огромная туманная сеть еще тут. Пожалуй, северное сияние только побочный продукт какой-то энергии, которая высвобождается там, в стратосфере…
Одну минуту, что-то новое. Какая-то легкость во всем теле. Что это значит? Роняю карандаш — падает медленно. Что-то происходит с силой тяжести… поднимается сильный ветер на равнине ветви деревьев ходят ходуном.
Понятно… атмосфера улетучивается. Камни и палки поднимаются вверх, будто сама Земля хочет рвануться за теми в небо. Вихрем подняло тучу пыли. Ничего не разглядеть… может, скоро прояснится, и я смогу увидеть, что случилось.
Да… теперь лучше. Все, что могло двигаться, унеслось… пыль рассеялась. Любопытно, долго ли продержится это здание? И становится трудно дышать… попробую говорить медленней.
Вижу опять хорошо. Тот огненный столб еще на месте, но сжимается, сужается… будто смерч, уходящий в облака. И… как это передать? — меня захлестнуло таким волнением! Это не радость и не скорбь… было чувство полноты, свершения. Может, почудилось? Или это нахлынуло извне? Не знаю.
А теперь… нет, это не просто чудится… мир стал пустой. Совсем пустой. Все равно как слушаешь радио — и вдруг все выключилось. И небо опять ясное… туманная сетка пропала. Куда оно теперь двинется, Кареллен? И на той планете вы опять будете ему служить? Странно, вокруг меня все по-прежнему. Не знаю, почему-то я думал…
Ян умолк. Минуту он искал нужные слова, потом закрыл глаза, силясь овладеть собой. Сейчас не до страха, не до паники, надо исполнить свой долг… долг перед Человечеством — и перед Карелленом.
Сперва медленно, будто просыпаясь, он снова заговорил:
— Здания вокруг… долина… горы… все прозрачное, как стекло… я вижу сквозь них! Земля истаивает… я стал почти невесомый. Вы были правы… им больше не нужны игрушки.
Остались секунды. Горы взлетают клоками дыма. Прощайте, Кареллен, Рашаверак… мне вас жаль. Мне этого не понять, а все-таки я видел, чем стало мое племя. Все, чего мы достигли, поднялось к звездам. Может, это и хотели сказать все старые религии. Только они перепутали, они думали, человечество так много значит, а мы лишь одно племя из… знаете ли вы, сколько их? А теперь мы стали чем-то таким, чем вам никогда не стать.
Река исчезает. А небо пока прежнее. Трудно дышать. Странно, луна еще светит. Я рад, что они ее оставили, но ей теперь будет одиноко…
Свет! Подо мной… в глубине Земли… поднимается сквозь скалы, сквозь все… становится ярче, ярче, ослепляет…

***

В беззвучном взрыве света ядро Земли выпустило на волю потаенные запасы энергии. Недолгое время гравитационные волны пересекали во всех направлениях Солнечную систему, чуть колебля орбиты планет. И опять оставшиеся дети Солнца двинулись извечными своими путями, как пробки, плывущие в безмятежном озере в чуть заметной ряби от брошенного камня.
От Земли не осталось ничего. Те высосали ее плоть до последнего атома. Она питала их в час непостижимого, неистового преображения, как плоть пшеничного зерна кормит малый росток, когда он тянется к солнцу.

***

В шести миллиардах километров за орбитой Плутона перед внезапно погасшим экраном сидит Кареллен. Наблюдения закончены, миссия выполнена; он возвращается домой, на планету, которую так давно покинул. На него давит тяжесть столетий и печаль, которую не прогнать никакими рассуждениями. Не человечество он оплакивает, его скорбь — о собственном народе, чей путь к величию навек пресекли неодолимые силы.
Да, его собратья многого достигли, думал Кареллен, им подвластна осязаемая Вселенная, и все же они — только бродяги, обреченные скитаться по однообразной пыльной равнине. Недостижимо далеки горные выси, где обитают мощь и красота, где по ледникам прокатываются громы, а воздух — сама чистота и свежесть. Там солнце на своем пути еще озаряет сиянием вершины гор, когда все внизу уже погрузилось во тьму. А они только и могут смотреть в изумлении, но никогда им не подняться на эти высоты.
Да, Кареллен знает, они будут держаться до конца; не поддаваясь отчаянию, станут ждать той судьбы, что им уготована. Будут служить Сверхразуму, ибо выбора у них нет, но и в этом служении не утратят своей души.
Громадный контрольный экран на мгновение вспыхнул мрачным алым светом; без особых усилий Кареллен распознал смысл меняющихся узоров. Корабль покидал пределы Солнечной системы; энергия, питающая межзвездный двигатель, на исходе, но свое дело она уже сделала.
Кареллен поднял руку, и картина перед ним опять изменилась. Посреди экрана пламенела одинокая яркая звезда; на таком расстоянии никто не мог бы сказать, что у нее есть планеты и что одна из них теперь бесследно исчезла. Долго смотрел Кареллен назад, в быстро ширящуюся пропасть, и множество воспоминаний проносилось в его могучем, сложном мозгу. И он безмолвно склонил голову перед всеми людьми, кого знал, — и теми, кто ему мешал, и теми, кто помогал достигнуть цели.
Никто не смел потревожить его или прервать его раздумье, пока он не повернулся спиной к крошечному Солнцу, исчезающему вдали.
1953 

© Перевод И.Измайлова, 2003.

Иван Ефремов
Cor Serpentis (Сердце Змеи)

Сквозь туман забытья, обволакивающий сознание, прорвалась музыка. “Не спи! Равнодушие — победа Энтропии черной!..” Слова известной арии пробудили привычные ассоциации памяти и повели, потащили за собой ее бесконечную цепь.
Жизнь возвращалась. Громадный корабль еще содрогался, но автоматические механизмы неуклонно продолжали свое дело. Вихри энергии вокруг каждого из трех защитных колпаков остановили невидимое вращение. Несколько секунд колпаки, похожие на большие ульи из матового зеленого металла, оставались в прежнем положении, затем внезапно и одновременно отскочили вверх и исчезли в ячеях потолка, среди сложного сплетения труб, поперечин и проводов.
Два человека остались недвижимы в глубоких креслах, окруженных кольцами — основаниями исчезнувших колпаков. Третий осторожно поднял отяжелевшую голову и вдруг легко встряхнул темными волосами. Он поднялся из глубины мягчайшей изоляции, сел и наклонился вперед, чтобы прочитать показания приборов. Они во множестве усеивали наклонную светлую доску большого пульта, протянувшегося поперек всего помещения в полуметре от кресел.
— Вышли из пульсации! — раздался уверенный голос. — Вы опять очнулись раньше всех, Кари? Идеальное здоровье для звездолетчика!
Кари Рам, электронный механик и астронавигатор звездолета “Теллур”, мгновенно повернулся, встретив еще затуманенный взгляд командира.
Мут Анг, с усилием двигаясь, облегченно вздохнул и встал перед пультом.
— Двадцать четыре парсека… Мы прошли звезду. Новые приборы всегда неточны… вернее, мы плохо владеем ими… Можно выключить музыку. Тэй проснулся!
Кари Рам услышал в наступившей тишине лишь неровное дыхание очнувшегося товарища.
Центральный пост управления звездолета напоминал довольно большой круглый зал, надежно скрытый в глубине гигантского корабля. Выше пультов приборов и герметических дверей помещение обегал синеватый экран, образуя полное кольцо. Впереди, по центральной оси корабля, в экране был вырез, в котором находился прозрачный, как хрусталь, диск локатора диаметром почти в два человеческих роста. Огромный диск как бы сливался с космическим пространством и, отблескивая в огоньках приборов, походил на черный алмаз.
Мут Анг сделал неуловимое движение, и тотчас все три человека, находившиеся на посту управления, почти одинаковым жестом прикрыли глаза. Колоссальное оранжевое солнце загорелось с левой стороны на экране. Его свет, ослабленный мощными фильтрами, был едва переносим.
Мут Анг покачал головой.
— Еще немного, и мы пронеслись бы через корону звезды. Больше не буду прокладывать точный курс. Гораздо безопаснее пройти стороной.
— Тем и страшны новые пульсационные звездолеты, — ответил из глубины кресла Тэй Эрон, помощник командира и главный астрофизик. — Мы делаем расчет, а затем корабль мчится вслепую, как выстрел в темноту. И мы тоже мертвы и слепы внутри защитных вихревых полей. Мне не нравится этот способ полета в космос, хотя он и быстрее всего, что могло придумать человечество.
— Двадцать четыре парсека! — воскликнул Мут Анг. — А для нас прошел как будто миг…
— Миг сна, подобного смерти, — хмуро возразил Тэй Эрон, — а вообще на Земле…
— Лучше не думать, — выпрямился Кари Рам, — что на Земле прошло больше семидесяти восьми лет. Многие из друзей и близких мертвы, многое изменилось… Что же будет, когда…
— Это неизбежно в далеком пути с любой системой звездолета, — спокойно сказал командир. — На “Теллуре” время для нас идет особенно быстро. И, хотя мы забираемся дальше всех в космос, вернемся почти теми же…
Тэй Эрон приблизился к расчетной машине.
— Все безупречно, — сказал он несколько минут спустя. — Это Кор Серпентис, или, как его называли древние арабские астрономы, Унук аль Хай — Сердце Змеи. Потому что эта звезда в середине длинного созвездия.
— А где же ее близкий сосед? — спросил Кари Рам.
— Скрыт от нас главной звездой. Видите, спектр К-ноль. С нашей стороны — затмение, — ответил Тэй.
— Раздвиньте щиты всех приемников! — распорядился командир.
Их окружила бездонная чернота космоса. Она казалась более глубокой, потому что слева и сзади горело оранжево-золотым огнем Сердце Змеи, затмившее все звезды и Млечный Путь. Только внизу, споря с ней, сияла пламенем белая звезда.
— Эпсилон Змеи совсем близко, — громко сказал Кари Рам.
Молодой астронавигатор хотел заслужить одобрение командира. Но Мут Анг молча смотрел направо, где выделялась чистым белым светом далекая и яркая звезда.
— Туда ушел мой прежний звездолет “Солнце”, — медленно проговорил командир, почувствовав за своей спиной выжидательное молчание, — на новые планеты…
— Так это Альфекка в Северной Короне?
— Да, Рам, или, если хотите европейское название, — Гемма… Но пора за дело!
— Будить остальных? — с готовностью спросил Тэй Эрон.
— Зачем? Мы сделаем одну-две пульсации, если убедимся, что впереди пусто, — ответил Мут Анг. — Включайте оптические и радиотелескопы, проверьте настройку памятных машин. Тэй, включите ядерные моторы. Пока будем двигаться на них. Дайте ускорение!
— До шести седьмых световой?
И в ответ на молчаливый кивок командира Тэй Эрон быстро проделал необходимые манипуляции. Звездолет даже не вздрогнул, хотя ослепительное, радужное пламя полыхнуло во весь обзор экранов и совсем скрыло слабые звезды ниже сверкающего Млечного Пути. Среди тех звезд было и земное Солнце.
— У нас несколько часов, пока приборы завершат наблюдения и окончат четырехкратную проверку программы, — сказал Мут Анг. — Надо поесть, потом каждый из нас может уединиться и отдохнуть немного. Я сменю Кари.
Звездолетчики вышли из центрального поста. Кари Рам пересел во вращающееся кресло посредине пульта. Астронавигатор закрыл кормовые экраны, и пламя ракетных моторов исчезло.
Огненное Кор Серпентис продолжало мерцать дерзкими отблесками на бесстрастной полировке приборов. Диск переднего локатора оставался черным, бездонным колодцем, но это не смущало, а радовало астронавигатора. Расчеты, занявшие шесть лет труда могучих умов и исследовательских машин Земли, оказались безошибочными.
Сюда, в широкий коридор пространства, свободного от звездных скоплений и темных облаков, был направлен “Теллур” — первый пульсационный звездолет Земли. Этот тип звездолетов, передвигавшихся в ноль–пространстве, должен был достигнуть гораздо больших глубин Галактики, чем прежние ядерно-ракетные, анамезонные звездолеты, летавшие со скоростью пять шестых и шесть седьмых скорости света.
Пульсационные корабли действовали по принципу сжатия времени и были в тысячи раз быстрее. Но их опасной стороной было то, что звездолет в момент пульсации не мог быть управляем. Люди также могли перенести пульсацию лишь в бессознательном состоянии, скрытые внутри мощного магнитного поля. “Теллур” передвигался как бы рывками, всякий раз тщательно изучая, свободен ли путь для следующей пульсации.
Мимо Змеи, в почти свободном от звезд пространстве высоких широт Галактики, “Теллур” должен был пройти в созвездие Геркулеса, к углеродной звезде.
“Теллура” послали в неимоверно далекий рейс, чтобы его экипаж изучил загадочные процессы превращения материи непосредственно на углеродной звезде, очень важные для земной энергетики. Подозревалось, что звезда была связана с темным облаком в форме вращающегося электромагнитного диска, обращенного ребром к Земле. Ученые ожидали, что они увидят повторение истории образования нашей планетной системы сравнительно недалеко от Солнца.
“Недалеко” — это сто десять парсеков, или триста пятьдесят лет пути светового луча…
Кари Рам проверил приборы-охранители. Они показывали, что все связи автоматов корабля в исправности. Молодой астролетчик предался размышлениям.
Далеко-далеко, на расстоянии семидесяти восьми световых лет, осталась Земля — прекрасная, устроенная человечеством для светлой жизни и вдохновенного творческого труда — В этом обществе без классов каждый человек хорошо знал всю планету. Не только ее заводы, рудники, плантации и морские промыслы, учебные и исследовательские центры, музеи и заповедники, но и милые сердцу уголки отдыха, одиночества или уединения с любимым человеком.
И от этого чудесного мира человек, предъявляя к себе высокие требования, углублялся все дальше в космические ледяные бездны в погоне за новыми знаниями, за разгадкой тайн природы, не покорявшейся без жестокого сопротивления. Все дальше шел человек от Луны, залитой убийственным рентгеновским и ультрафиолетовым излучением Солнца, от жаркой и безжизненной Венеры с ее океанами нефти, липкой смоляной почвой и вечным туманом, от холодного, засыпанного песками Марса с чуть теплящейся подземной жизнью. Едва началось изучение Юпитера, как новые корабли достигли ближайших звезд. Звездные звездолеты посетили Альфу и Проксиму Центавра, звезду Барнарда, Сириус, Эту Эридана и даже Тау Кита. Конечно, не сами звезды, а их планеты или ближайшие окрестности, если это были двойные звезды, как Сириус, лишенные планетных систем.
Но межзвездные корабли Земли еще не побывали на планетах, где жизнь уже достигла своей высшей формы, где обитали мыслящие существа — люди.
Из далеких бездн космоса ультракороткие радиоволны несли вести населенных миров; иногда они приходили на Землю через тысячи лет после того, как были отправлены. Человечество только училось читать эти передачи и стало представлять, какой океан знаний, техники и искусства совершает свой круговорот между населенными мирами нашей Галактики. Мирами, еще не достижимыми. Что уж говорить про другие звездные острова — галактики, разделенные миллионами световых лет расстояния!.. Но от этого становилось только больше стремление достичь планет, населенных людьми, пусть не похожими на земных, но тоже построившими мудрое, правильно развивающееся общество, где каждый имеет свою долю счастья, наибольшего при их уровне власти над природой. Впрочем, было известно, что есть совершенно похожие на нас люди, и этих, вероятно, больше. Законы развития планетных систем и жизни на них однородны не только в нашей Галактике, но и во всей известной нам части космоса.
Пульсационный звездолет — последнее изобретение гения Земли — дает возможность прийти на призывы далеких миров. Если полет “Теллура” окажется удачным, тогда… Только, как все в жизни, новое изобретение имеет две стороны.
— И вот другая сторона… — Задумавшись, Кари Рам не заметил, что произнес последние слова вслух.
Вдруг позади раздался приятный и сильный голос Мут Анга:
Другая сторона любви — 
Что глубоко и широко, как море, 
То отзовется душным коридором, 
И этого не избежать — оно в крови! 
Кари Рам вздрогнул:
— Я не знал, что вы тоже увлекаетесь старинной музыкой, — улыбнулся командир звездолета. — Этому романсу не меньше пяти веков!
— Я вовсе ничего не знаю! — воскликнул астронавигатор. — Я думал о нашем звездолете. О том, когда мы вернемся…
Командир стал серьезным.
— Мы проделали только первую пульсацию, а вы думаете о возвращении?
— О нет! Зачем бы я старался попасть в число избранных для полета? Мне показалось… ведь мы вернемся на Землю, когда там пройдет семьсот лет и, несмотря на удвоившееся долголетие человека, даже правнуки наших сестер и братьев уже будут мертвы…
— Разве вы этого не знали?
— Знал, конечно, — упрямо продолжал Рам. — Но мне пришло в голову другое.
— Я понял. Кажущаяся бесполезность нашего полета?
— Да! Еще до изобретения и постройки “Теллура” ушли обычные ракетные звездолеты на Фольмагаут, Капеллу и Арктур. Фольмагаутская экспедиция ожидается через два года — уже прошло пятьдесят. Но с Арктура и Капеллы корабли придут еще через сорок — пятьдесят лет: до этих звезд ведь двенадцать и четырнадцать парсеков. А сейчас уже строят пульсационные корабли, которые могут оказаться на Арктуре в одну пульсацию. За то время, пока мы совершим свой полет, люди окончательно победят время или пространство, если хотите. Тогда наши земные корабли окажутся гораздо дальше нас, а мы вернемся с грузом устарелых и бесполезных сведений…
— Мы ушли с Земли, как уходят из жизни умершие, — медленно сказал Мут Анг, — и вернемся отсталыми в развитии, с пережитками прошлого. — Об этом я и думал!
— Вы правы и глубоко не правы. Развитие знаний, накопление опыта должны быть непрерывны. Иначе нарушатся законы развития, которые всегда неравномерны и противоречивы. Представьте, что древние естествоиспытатели, кажущиеся нам наивными, стали бы ожидать, ну, скажем, изобретения современных квантовых микроскопов. Или земледельцы и строители давнего прошлого, обильно полившие нашу планету своим потом, стали бы ждать автоматических машин и… так и не вышли бы из сырых землянок, питаясь крохами, уделяемыми природой!
Кари Рам звонко рассмеялся. Мут Анг продолжал без улыбки:
— Мы так же призваны выполнить свой долг, как и каждый член общества. За то, что мы первые прикоснемся к невиданным еще глубинам космоса, мы умерли на семьсот лет. Те, кто остался на Земле, чтобы пользоваться всей радостью земной жизни, никогда не испытают великих чувств человека, заглянувшего в тайны развития Вселенной. И так все. Но возвращение… Вы напрасно опасаетесь будущего. В каждом этапе своей истории человечество в чем-то возвращалось назад, несмотря на общее восхождение по закону спирального развития. Каждое столетие имело свои неповторимые особенности и вместе с тем общие всем черты… Кто может сказать, может быть, та крупица знания, что мы доставим на нашу планету, послужит новому взлету науки, улучшению жизни человечества. Да и мы сами вернемся из глубины прошлого, но принесем новым людям наши жизни и сердца, отданные будущему. Разве мы придем чужими? Разве может оказаться чужим тот, кто служит в полную меру сил? Ведь человек-это не только сумма знаний, но и сложнейшая архитектура чувств, а в этом мы, испытавшие всю трудность долгого пути через космос, не окажемся хуже тех, будущих… — Мут Анг помолчал и совсем другим, насмешливым тоном закончил: — Не знаю, как вам, а мне так интересно заглянуть в будущее, что ради этого одного…
— …можно временно умереть для Земли! — воскликнул астронавигатор.
Командир “Теллура” кивнул головой.
— Идите мойтесь, ешьте, следующая пульсация уже скоро! Тэй, вы зачем вернулись?
Помощник командира пожал плечами.
— Хочется скорее узнать путь, проложенный приборами. Я готов сменить вас.
И без дальнейших слов астрофизик нажал кнопку в середине пульта. Вогнутая полированная крышка беззвучно отодвинулась, и из глубины прибора поднялась скрученная спиралью лента серебристого металла. Ее пронизывал тонкий черный стержень, означавший курс корабля. Как драгоценные камни, горели на спирали крохотные огоньки-звезды разных спектральных классов, мимо которых шел путь “Теллура”. Стрелки бесчисленных циферблатов начали хоровод почти осмысленных движений. Это расчетные машины уравновешивали прямую линию следующей пульсации так, чтобы проложить ее в возможно наибольшем удалении от звезд, темных облаков и туманностей светящегося газа, которые могли скрывать еще неведомые небесные тела.
Увлеченный работой, Тэй Эрон не заметил, как прошло несколько молчаливых часов. Громадный звездолет продолжал свой бег в черную пустоту пространства. Товарищи астрофизика тихо сидели в глубине полукруглого дивана, поблизости от массивной тройной двери, изолировавшей пост управления от других помещений корабля.
Веселый звон маленьких колокольчиков сигнализировал окончание вычислений. Командир звездолета медленно подошел к пультам.
— Удачно! Вторая пульсация может быть почти втрое длиннее первой…
— Нет, тут тридцатипроцентная неопределенность! — Тэй показал на конечный отрезок черного стержня, едва заметно вибрировавшего в такт колебаниям связанных с ним стрелок.
— Да, полная определенность — пятьдесят семь парсеков. Отбросим пять на возможность скрытых ошибок — пятьдесят два. Готовьте пульсацию.
Снова проверялись все бесчисленные механизмы и связи корабля. Мут Анг соединился с каютами, где находились погруженные в сон остальные пять членов экипажа “Теллура”.
Автоматы физиологического наблюдения отметили, что организм спящих в нормальном состоянии. Тогда командир включил защитное поле вокруг жилых помещений корабля. На матовых панелях левой стены побежали красные струи — потоки газа в спрятанных позади них трубках.
— Пора? — слегка хмурясь, спросил командир Тэй Эрон.
Тот кивнул. Трое дежурных молча опустились в глубокие кресла, закрепляя себя в них воздушными подушками. Когда был застегнут последний крючок, каждый достал из ящичка в левом подлокотнике прибор для впрыскивания, готовый к употреблению.
— Итак, еще на полтораста лет земной жизни! — сказал Кари Рам, приложив аппарат к обнаженной руке.
Мут Анг зорко посмотрел на него. Глаза юноши светились легкой насмешкой, свойственной здоровому и вполне уравновешенному человеку. Командир подождал, пока его товарищи откинулись в креслах и закрыли глаза — впали в бессознательное состояние. Тогда он включил рычажки на маленькой коробке у своего колена. Бесшумно и неотвратимо, как сама судьба, спустились с потолка массивные колпаки. За минуту до этого Мут Анг включил механических роботов, управлявших пульсацией и защитным полем. Под колпаком в слабом свете голубоватого ночника командир прочитал показания контрольных приборов и только после этого усыпил себя…

*** 

Звездолет вышел из четвертой пульсации. Теперь загадочное светило — цель полета — выросло на экранах правой, “северной”, стороны до размеров Солнца, видимого с Меркурия.
Колоссальная звезда из редкого класса “темных” углеродных звезд подвергалась детальному изучению. “Теллур” шел на субсветовой скорости в расстоянии меньше четырех парсеков от гигантской тусклой звезды КНТ-8008, едва видимой с Земли даже в мощные телескопы. Подобные звезды, их поперечник равнялся ста пятидесяти — ста семидесяти диаметрам нашего Солнца, отличались обилием углерода в своих атмосферах. При температуре в две-три тысячи градусов атомы углерода соединялись в особые молекулы-цепочки, из трех атомов каждая. Атмосфера звезды с такими молекулами задерживала излучение фиолетовой части спектра, и свет гиганта был очень слабым сравнительно с его размерами.
Но центры углеродных гигантов, разогретые до ста миллионов градусов, были могучими генераторами нейтронов и превращали легкие элементы в тяжелые и даже заурановые, вплоть до калифорния и россия, как был назван самый тяжелый из элементов с атомным весом 401, созданный уже четыре столетия назад. Ученые считали, что фабриками тяжелых элементов Вселенной были углеродные звезды. Они рассеивали эти элементы в пространстве после периодических взрывов. Обогащение общего химического состава нашей Галактики идет именно за счет действия темных углеродных гигантов.
Пульсационный звездолет дал наконец человечеству возможность изучить углеродную звезду с близкого расстояния, понять существо происходящих в ней процессов превращения материи. К их разъяснению физики Земли еще не подобрали всех ключей.
Экипаж звездолета проснулся, и каждый занялся теми исследованиями, ради которых он умер для Земли на семьсот лет. Движение корабля казалось теперь очень медленным, но более скорый бег и не был нужен.
“Теллур” шел, слегка отклоняясь к югу от углеродной звезды, чтобы держать экран локатора вне ее излучения. И его черное зеркало недели, месяцы и годы оставалось по-прежнему беспросветно темным. “Теллур”, или, как он значился в реестре космофлота Земли, “ИФ-1 (Зет-685)”, первый звездолет обращенного поля, или шестьсот восемьдесят пятый по общему списку космических кораблей, не был так велик, как субсветовые звездолеты дальнего действия. От их постройки отказались лишь недавно — с изобретением пульсационных кораблей.
Те колоссальные корабли несли экипаж до двухсот человек, и смена поколений давала возможность проникать довольно глубоко в межзвездное пространство.
С каждым возвращением дальнего звездолета на Земле появлялось несколько десятков выходцев из другого времени — представителей далекого прошлого. И хотя, уровень развития этих пережитков прошлого был очень высок, все же новые времена оказывались для них чуждыми, и часто глубокая меланхолия или отрешенность становилась уделом космических скитальцев.
Теперь пульсационные звездолеты забросят людей еще дальше. Пройдет немного времени, по мерке астролетчиков, и в человеческом обществе появятся тысячелетние Мафусаилы. Те, кому выпадет на долю отправиться на другие галактики, вернутся на родную планету миллионы лет спустя. Таковой оказалась оборотная сторона дальних космических рейсов, коварная препона, поставленная природой своему неугомонному сыну. На новых звездолетах экипажи насчитывали всего восемь человек. Этим путешественникам в безмерные дали космоса и одновременно в будущее было запрещено в отмену прежних поощрительных постановлений иметь детей во время путешествия.
И хотя “Теллур” был меньше своих предшественников, все же он представлял собою огромный корабль, где просторно разместился его малочисленный экипаж.
Пробуждение после продолжительного сна вызвало, как всегда, подъем жизненной энергии. Экипаж звездолета — преимущественно молодые люди — проводил свободное время в гимнастическом зале.
Они придумывали труднейшие упражнения, фантастические танцы или, надев отталкивающие пояса и кольца на руки и на ноги, совершали головоломные трюки в антигравитационном углу зала. Астролетчики любили плавать в большом бассейне с ионизированной светящейся водой, сохранившей прекрасную голубизну колыбели народов Земли — Средиземного моря.
Кари Рам сбросил рабочий костюм и устремился к бассейну, но его остановил веселый голос:
— Кари, помогите! Без вас не получается этот поворот.
Высокая девушка-химик, Тайна Дан, в короткой тунике из зеленой, в тон ее глазам, сверкающей ткани, была самой веселой и молодой участницей экспедиции. Она не раз возмущала спокойного Кари своей порывистой резкостью, но танцы он любил не меньше Тайны, прирожденной плясуньи. Он с улыбкой подошел к ней.
Слева, с высоты помоста над бассейном, его приветствовала Афра Деви, биолог звездолета. Она старательно укладывала массу своих черных волос перед упражнением на трапеции. К Афре приблизился, осторожно ступая по пружинящей пластмассе, Тэй Эрон, протягивая за спиной девушки мускулистую, сильную руку. Раскачиваясь в такт движениям доски, Афра откинулась назад, на эту надежную опору. На секунду оба замерли, смуглые, сильные и уверенные, с гладкой кожей, которую дает человеку лишь здоровая жизнь на воздухе и солнце. Едва уловимым движением молодая женщина выгнулась еще сильнее, сделала полный оборот вокруг руки помощника командира, и оба полетели над залом, сплетаясь точно в танце.
— Он все забыл! — пропела Тайна Дан, прикрывая глаза механика кончиками горячих пальцев.
— Разве не красиво? — ответил тот вопросом и притянул к себе девушку в первом движении танца, войдя в полосу звукового фона.
Кари и Тайна были лучшими танцорами корабля. Только они умели отдавать себя полностью мелодии и ритму, выключая все другие думы и чувства. И Кари унесся в мир танца, не ощущая ничего, кроме наслаждения согласованными легкими движениями. Рука девушки, лежавшая у него на плече, была сильна и нежна. Зеленые глаза потемнели.
— Вы и ваше имя — одно, — шепнул Кари. — Я запомнил, что “тайна” на древнем языке — это неведомое, неразгаданное.
— Вы радуете меня, — без улыбки ответила девушка, — мне всегда казалось, что тайны остались только в космосе и на нашей Земле их нет более. Нет их у людей — все мы просты, ясны и чисты!
— И вы жалеете об этом?
— Иногда. Мне хотелось бы встретить такого человека, как в давнем прошлом: вынужденного скрывать свои мечты, свои чувства от окружающей злобы, закалять их, выращивать неколебимыми, полными невероятной силы.
— О, я понимаю! Но я думал не о людях и жалел лишь о неразгаданных тайнах… Как в древних романах: повсюду таинственные развалины, неведомые глубины, непокоренные высоты, а еще раньше — заколдованные, проклятые и обладающие загадочными силами рощи, источники, заповедные тропы, дома.
— Да, Кари! Хорошо бы и здесь, в звездолете, найти тайные уголки, запрещенные проходы.
— И они вели бы в неведомые комнаты, где скрывалось…
— Что скрывалось?
— Не знаю, — помолчав, признался механик и остановился.
Но Тайна вошла в игру и, нахмурившись, потянула его за рукав. Кари последовал за девушкой, и они вышли из спортивного зала в тускло освещенный боковой проход. Указатели вибрации равномерно и неярко мигали, будто стены корабля боролись с надвигавшимся снам. Девушка сделала несколько быстрых бесшумных шагов и замерла. Тень скуки мелькнула на ее лице так быстро, что Кари не мог бы поручиться, что он действительно заметил у нее этот признак душевной слабости. Незнакомое чувство больно резануло его. Механик снова взял руку Тайны.
— Пойдем в библиотеку. Мне два часа до смены.
Она послушно направилась к центру корабля.
Библиотека, или зал общих занятий, находилась непосредственно за центральным постом управления, как на всех звездолетах. Кари и Тайна открыли герметическую дверь третьего поперечного коридора и вышли к двустворчатому эллипсу люка центрального прохода. Едва только Кари наступил на бронзовую пластинку и тяжелые створки беззвучно разошлись, как молодые люди услышали могучий вибрирующий звук. Тайна радостно сжала пальцы Кари.
— Мут Анг!
Оба скользнули в библиотеку. Рассеянный свет, казалось, вился дымкой под матовым потолком. Два человека ютились в глубоких креслах между колонками фильмотек, скрытые в тенях углублений. Тайна увидела врача Свет Сима и квадратную фигуру Яс Тина, инженера пульсационных устройств, грезившего о чем-то, закрыв глаза. Слева, под гладкими раковинками акустических устройств, склонился над серебристым футляром ЭМСР сам командир “Теллура”.
ЭМСР — электромагнитный скрипкорояль — давно уже заменил жестко звучащий темперированный рояль, сохранив его многоголосую сложность и придав ему богатство скрипичных оттенков. Усилители звука этого инструмента могли придавать ему в нужные моменты потрясающую силу.
Мут Анг не заметил вошедших. Он немного подался вперед, подняв лицо к ромбическим панелям потолка. Как и в старинном рояле, пальцы музыканта определяли все оттенки звучания, хотя производили звук не при помощи молоточка и струны, а тончайшими электронными импульсами почти мозговой тонкости.
Гармонично сплетенные темы единства 3емли и космоса стали раздваиваться, отдаляться. Противоречия спокойной печали и жестокого дальнего грома накипали, усиливались, прерываясь звенящими нотами, словно криками отчаяния. И вдруг мерное, мелодичное развертывание темы замерло. Удар столкновения был сокрушителен, и все рассыпалось лавиной диссонансов, скользнув, как в темное озеро, в нестройные жалобы невозвратной утраты.
Неожиданно под пальцами Мут Анга родились ясные и чистые звуки прозрачной радости, она слилась с тихой печалью аккомпанемента.
В библиотеку беззвучно скользнула Афра Деви в белом халате. Свет Сим, врач корабля, стал делать командиру какие-то знаки. Мут Анг поднялся, и тишина согнала власть звуков, как быстрая ночь тропиков — вечернюю зарю.
Врач и командир вышли, провожаемые встревоженными взглядами слушателей. Со вторым астронавигатором на дежурстве случилась очень редкая беда — приступ гнойного аппендицита. Вероятно, он не выполнил абсолютно точно программы врачебной подготовки к космическому путешествию. И теперь Свет Сим запросил разрешение командира на срочную операцию.
Мут Анг выразил сомнение. Современная медицина, овладевшая методами импульсного нервного регулирования человеческого организма, как в электронных устройствах, могла устранять многие заболевания.
Но врач звездолета настоял на своем. Он доказал, что у больного останется залеченный очаг, который может дать новую вспышку при огромных физиологических перегрузках, переносимых звездолетчиками.
Астронавигатор лег на широкое ложе, опутанный проводами импульсных датчиков. Тридцать шесть приборов следили за состоянием организма. В затемненной комнате размеренно замигал и слабо зазвенел гипнотизирующий прибор. Свет Сим окинул взглядом аппараты и кивнул Афре Деви, помощнику врача. Каждый член экипажа “Теллура” совмещал несколько профессий.
Афра придвинула прозрачный куб. В синеватой жидкости лежал членистый металлический аппарат, похожий на крупную сколопендру. Афра извлекла из жидкости аппарат и из другого сосуда вытащила коническую втулку с присоединенными к ней тонкими проводами, или шлангами. Легкий щелчок зажима и металлическая сколопендра зашевелилась, издавая едва слышное жужжание.
Свет Сим кивнул, и аппарат исчез в раскрытом рту астронавигатора, продолжавшего спокойно дышать. Засветился полупрозрачный экран, косо поставленный над животом больного. Мут Анг придвинулся ближе. В зеленоватом сиянии серые контуры внутренностей были совершенно отчетливы, и по ним медленно двигался членистый прибор. Легкая вспышка мелькнула, когда прибор дал импульс запирающей мышце — сфинктеру желудка, проник в двенадцатиперстную кишку и стал ползти по сложным извилинам тонких кишок. Еще немного — и тупой конец сколопендры уперся в основание червеобразного отростка.
Здесь, в области нагноения, боли были сильнее, и от давления прибора непроизвольные движения кишок так усилились, что пришлось прибегнуть к успокоительным лекарствам. Еще несколько минут, и аналитическая машина выяснила причину заболевания — случайное засорение отростка, — установила характер нагноения и рекомендовала нужную смесь антибиотиков и обеззараживающих лекарств. Членистый аппарат выпустил длинные гибкие усики, глубоко погрузившиеся в аппендикс. Гной был отсосан, попавшие в аппендикс песчинки удалены. Последовало энергичное промывание биологическими растворами, быстро заживившими слизистую оболочку отростка и слепой кишки. Больной мирно спал, пока внутри его продолжал действовать замечательный прибор, управляемый автоматами. Операция кончилась, и врачу оставалось лишь извлечь прибор.
Командир “Теллура” успокоился. Как ни велико было могущество медицины, все же нередко непредусмотренные особенности организма (ибо заранее определить их среди миллиардов индивидуальностей было немыслимо) давали неожиданные осложнения, нестрашные в огромных лечебных институтах планеты, но опасные в небольшой экспедиции.
Ничего не случилось. Мут Анг вернулся к скрипкороялю, в обезлюдевшую библиотеку. Командиру не захотелось играть, и он погрузился в размышления.
Не раз уже командир звездолета возвращался к мыслям о счастье, о будущем.
Четвертое путешествие в космос… Но еще никогда он не думал совершить такой далекий прыжок через пространство и время. Семьсот лет! При той стремительности жизни, нарастании новых достижений, открытий, при тех горизонтах знания, какие уже достигнуты на Земле! Трудно сравнивать, но семьсот лет значили мало в эпохи древних цивилизаций, когда развитие общества, не подстегнутое знаниями и необходимостью, шло лишь к дальнейшему распространению человека, заселению еще пустых пространств планеты. Тогда время было безмерным и все изменения человечества текли медленно, как некогда ледники на островах Арктики и Антарктики. Миллионы лет искали пищу, убивали зверей и друг друга.
Столетия как бы проваливались в пустоту бездействия. Что такое одна человеческая жизнь, что такое сто, тысяча лет?
Почти с ужасом Мут Анг подумал: каково было бы людям древнего мира, если бы они могли знать наперед медлительность тогдашних общественных процессов, понять, что угнетение, несправедливость и неустроенность планеты будут тянуться еще так много лет? Вернуться через семьсот лет в Древнем Египте означало бы попасть в то же рабовладельческое общество, с еще худшим угнетением; в тысячелетнем Китае — к тем же войнам и династиям императоров, или в Европе — от начала религиозной ночи средневековья попасть в разгар костров инквизиции, разгула свирепого мракобесия.
Но теперь попытка заглянуть в будущее сквозь насыщенные изменениями, улучшениями и познанием семь столетий вызывает головокружение от жадного интереса к потрясающим событиям.
И если подлинное счастье — движение, изменение, перемены, то кто же может быть счастливее его и его товарищей? И все же не так просто! Человеческая натура двойственна, как окружающий и создавший ее мир. Наряду со стремлением к вечным переменам нам всегда жаль прошлого, вернее, того хорошего в нем, что отфильтровывается памятью и что прежде вырастало в представления о минувших золотых веках.
Тогда невольно искали хорошее в прошлом, мечтали о его повторении, и только сильные души могли предвидеть, почувствовать поступь неизбежного грядущего улучшения и устройства человеческой жизни. С тех пор в душе человека глубоко лежит сожаление о минувшем, печаль о невозвратно ушедшем, чувство грусти, охватывающее нас перед руинами и памятниками прошлой истории человечества. Это сожаление о прошедшем особенно усиливалось у людей зрелых, пожилых, накапливало печаль у вдумчивого и чуткого человека.
Мут Анг поднялся из-за инструмента и потянулся сильным телом.
Да, все это так ярко и интересно описано в исторических повестях. Что же может пугать молодежь звездолета в момент, когда она совершает прыжок в будущее? Одиночество, отсутствие близких? Пресловутое одиночество человека, попавшего в будущее, столько раз обсуждалось и описывалось в старых романах. Одиночество всегда мыслилось как отсутствие близких, родных, а эти близкие составляли ничтожную кучку людей, связанных часто лишь формальными родственными узами. Но теперь, когда близок любой из людей, когда нет никаких границ или условностей, мешающих общению людей в любых уголках планеты?!
“Мы, люди “Теллура”, потеряли всех своих близких на Земле. Но там, в наступающем грядущем, нас ждут не менее близкие, родные люди, которые будут знать и чувствовать еще больше, еще ярче, чем докинутые нами навсегда наши современники”. — Вот о чем и какими словами должен говорить командир с молодыми людьми своего экипажа.
В центральном посту управления Тэй Эрон установил излюбленный им режим вечера. Неярко горели только самые необходимые лампы, и большое круглое помещение казалось уютнее в сумеречном свете. Помощник командира мурлыкал простую песенку, занимаясь неустанной проверкой вычислений. Путь звездолета подходил к концу — сегодня надо было повернуть корабль в направлении созвездия Змееносца, чтобы пройти мимо исследованной углеродной звезды. Приближаться к ней стало опасно. Лучевое давление начинает возрастать настолько, что при субсветовой скорости корабля может нанести страшный, непоправимый удар.
Почувствовав чье-то присутствие за спиной, Тэй Эрон обернулся.
Мут Анг наклонился над плечом помощника, читая суммированные показания приборов в квадратных окошечках нижнего ряда. Тэй Эрон вопросительно посмотрел на своего командира, и тот кивнул головой. Повинуясь едва заметному движению пальцев помощника, по всему кораблю зазвучали сигналы внимания и стандартные металлические слова:
— Слушайте все!
Мут Анг придвинул к себе микрофон, зная, что во всех отделениях звездолета люди замерли, невольно обратив лица к замаскированным отверстиям звучателей: человек еще не отвык смотреть по направлению звука, когда хотел быть особенно внимательным.
— Слушайте все! — повторил Мут Анг. — Корабль начинает торможение через пятнадцать минут. Всем, кроме дежурных, лежать в своих каютах. Первая фаза торможения окончится в восемнадцать часов, вторая фаза, при шести “Ж”, будет продолжаться шесть суток. Поворот корабля произойдет после сигналов УО — ударной опасности. Все!
В восемнадцать часов командир поднялся с кресла и, пересиливая обычную боль торможения в пояснице и затылке, объявил, что, пожалуй, отправится спать на все шесть суток замедления хода. Весь экипаж “Теллура” теперь не оторвать от приборов: ждут последних наблюдений углеродной звезды.
Тэй Эрон хмуро посмотрел на удалявшегося командира. С каждым усовершенствованием возрастали надежность и сила космических звездолетов. Трудно даже сравнить мощь “Теллура” с теми скорлупками, плававшими по морям Земли, которые издавна получили название кораблей. И все же его звездолет тоже не более как скорлупка в бездонных глубинах пространства… Как-то спокойнее, когда командир бодрствует во время маневра.

*** 

Кари Рам чуть не подскочил от неожиданности, услышав веселый смех Мут Анга. Несколько дней назад весь экипаж был встревожен известием о внезапной болезни командира. В его каюту допускался лишь врач, и все невольно понижали голос, проходя мимо гладкой двери, плотно закрытой, как во время аварии. Тэй Эрон вынужден был провести всю намеченную программу — поворот корабля, новый разгон его, чтобы уйти из области лучевого давления углеродной звезды и начать пульсацию назад, к Солнцу. Помощник шел рядом со своим командиром и сдержанно улыбался. Оказалось, командир в сговоре с врачом намеренно устранился от командования, чтобы дать возможность Тэй Эрону провести всю операцию самому, ни на кого не надеясь. Помощник ни за что не признался бы в жестоких сомнениях перед поворотом, но корил командира за причиненное всему экипажу волнение.
Мут Анг шутливо оправдывался и убеждал Тэй Эрона в полной безопасности звездолета в пустоте космического пространства. Приборы не могли ошибиться, четырехкратная проверка каждого расчета исключала возможность неточности. Пояса астероидов и метеоритов у звезды не могло быть в зоне сильного лучевого давления.
— Неужели вы более ничего не ждете? — осторожно осведомился Кари Рам.
— Неучтенная случайность, конечно, возможна. Но великий закон космоса, названный законом усреднения1, за нас. Можно быть уверенным, что здесь, в этом пустом уголке космоса, ничего нового не встретится. Мы вернемся немного назад и войдем в пульсацию испытанным нами направлением, прямо к Солнцу, мимо Сердца Змеи… Уже несколько дней, как мы идем к Змееносцу. Теперь скоро!
— Да странно: нет ни радости, ни ощущения хорошего дела, ничего, что бы оправдывало нашу смерть для Земли на семьсот лет, — задумчиво сказал Кари. — Да, я знаю — десятки тысяч наблюдений, миллионы вычислений, снимков, памятных записей… Новые тайны материи раскроются там, на Земле… Но как незримо и невесомо все это! Зародыш будущего, и ничего более!
— Сколько же борьбы, труда и смертей вынесло человечество, а до него триллионы поколений животных на слепом пути исторического развития из-за вот этих зародышей будущего! — с азартом возразил Тэй Эрон.
— Все так для ума. А для чувства мне важен только человек — единственная разумная сила в космосе, которая может использовать стихийное развитие материи, овладеть им. Но мы, люди, так одиноки, бесконечно одиноки! У нас есть несомненные доказательства существования множества населенных миров, но никакое другое мыслящее существо еще не скрестило своего взгляда с глазами людей Земли! Сколько мечтаний, сказок, книг, песен, картин в предчувствии такого великого события, и оно не сбылось! Не сбылась великая, смелая и светлая мечта человечества, рожденная давным-давно, едва рассеялась религиозная слепота!
— Слепота! — вмешался Мут Анг. — А знаете, как наши недавние предки уже в эпоху первого выхода в космос представляли осуществление этой великой мечты? Военное столкновение, зверское разрушение кораблей, уничтожение друг друга в первой же встрече.
— Немыслимо! — горячо воскликнули Кари Рам и Тэй Эрон.
— Наши современные писатели не любят писать о мрачном периоде конца капитализма, — возразил Мут Анг. — Вы знаете из школьной истории, что наше человечество в свое время прошло весьма критическую точку развития.
— О да! — подхватил Кари. — Когда уже открылось людям могущество овладения материей и космосом, а формы общественных отношений еще оставались прежними и развитие общественного сознания тоже отстало от успехов науки.
— Почти точная формулировка. У вас хорошая память, Кари! Но скажем иначе: космическое познание а космическое могущество пришли в противоречие с примитивной идеологией собственника-индивидуалиста. Здоровье и будущность человечества несколько лет качались на весах судьбы, пока не победило новое и человечество в бесклассовом обществе не соединилось в одну семью… Там, в капиталистической половине мира, не видели новых путей и рассматривали свое общество как незыблемое и неизменное, предвидя и в будущем неизбежность войн и самоистребления.
— Как могли они называть это мечтами? — недобро усмехнулся Кари.
— Но они называли.
— Может быть, критические точки проходит каждая цивилизация везде, где формируется человечество на планетах иных солнц, — медленно сказал Тэй Эрон, бросая беглый взгляд на верхние циферблаты ходовых приборов. — Мы знаем уже две необитаемые планеты с водой, атмосферой, с остатками кислорода, где ветры вздымают лишь мертвые пески и волны таких же мертвых морей. Наши корабли сфотографировали…
— Нет, — покачал головой Кари Рам, — не могу поверить, чтобы люди, уже познавшие безграничность космоса и то могущество, которое им несет наука, могли…
— …рассуждать, как звери, только овладевшие логикой? Но ведь старое общество складывалось стихийно, без заранее заданной целесообразности, которая отличает высшие формы общества, построенные людьми. И разум человека, характер его мышления тоже были еще на первичной стадии прямой или математической логики, отражавшей логику законов развития материи, природы по непосредственным наблюдениям. Как только человечество накопило исторический опыт, познало историческое развитие окружающего мира, возникла диалектическая логика как высшая стадия развития мышления. Человек понял двойственность явлений природы и собственного существования. Осознал, что, с одной стороны, он как индивидуальность очень мал и мгновенен в жизни, подобен капле в океане или маленькой искорке, гаснущей на ветру. А с другой — необъятно велик, как Вселенная, обнимаемая его рассудком и чувствами во всей бесконечности времени и пространства.
Командир звездолета умолк и в задумчивости начал ходить перед своими помощниками. На их молодые лица легла тень суровой сосредоточенности. Мут Анг первый нарушил наступившую тишину.
— В моей коллекции исторических книг-фильмов есть одна, очень характерная для той эпохи. Этот перевод на современный язык сделан не машиной, а Санией Чен, историком, умершим в прошлом веке. Прочитаем ее! — Он улыбнулся жадному интересу молодых людей и вышел в коридор носового отсека.
— Никогда я не буду настоящим командиром! — вздохнул виновато Тэй Эрон. — Невозможно знать все, что знает наш Анг.
— А он при мне говорил, что он плохой командир из-за широкого диапазона своих интересов, — отозвался Кари, усаживаясь в кресло дежурного навигатора.
Тэй Эрон удивленно посмотрел на товарища. Они молчали, и негромкое пение приборов казалось неизменным. Громадный корабль, набрав предельную скорость, уверенно устремлялся в сторону от углеродной звезды в избранный квадрат, где в глубочайшей черноте пространства тонули, слабо мерцая, далекие галактики — четыре звездных острова. Они были на таком расстоянии, что свет, шедший оттуда, бессильно умирал в глазу человека — чудесном приборе, для которого достаточно было всего несколько квант.
Внезапно что-то случилось. На экране большого локатора вспыхнула и заколебалась светящаяся точка. Раздался пронзительный звон, от которого у астролетчиков замерло дыхание.
Тэй Эрон, не раздумывая, дал сигнал общей тревоги вызов командира, приказывавший всем остальным членам экипажа занимать места аварийного назначения.
Мут Анг ворвался в пост управления и двумя прыжками очутился у пульта. Черное зеркало локатора ожило. В нем, как в бездонном озере, плавал крохотный шарик света — круглый, с резкими краями. Он качался вверх и вниз, медленно сползая направо. Астролетчики удивились, что роботы, предупреждавшие столкновение корабля с метеоритами, бездействовали. Значит ли это, что на экране не их отраженный поисковый луч, а чужой?!
Звездолет продолжал идти тем же курсом, и световая точка теперь трепетала в нижнем правом квадрате. Догадка заставила содрогнуться Мут Анга, закусить губы Тэй Эрона, до боли сжать край пульта Кари Рама. Нечто небывалое летело навстречу, испуская сильный луч локатора, такой же, какой бросал далеко вперед себя “Теллур”.
Так отчаянно было желание, чтобы догадка оправдалась, чтобы после безумного взлета надежды не свалиться в пучину разочарования, уже сотни раз случавшегося со звездолетчиками Земли, что командир замер, боясь произнести хотя бы одно слово. И как будто его тревога передалась тем, впереди.
Светящаяся точка на экране погасла, зажглась снова и замигала с промежутками, учащая вспышки, по четыре и две. Эта регулярность чередования могла быть порождена лишь единственной во всей Вселенной силой — человеческой мыслью.
Больше не оставалось сомнений: навстречу шел звездолет.
Здесь, в безмерной дали пространства, впервые достигнутой земным кораблем, это мог быть только звездолет другого мира, с планет другой, отдаленной звезды.
Луч главного локатора “Теллура” также стал прерывистым. Кари Рам передал несколько сигналов условного светового кода. Казалось совершенно невероятным, что там, впереди, эти простые движения кнопки вызывают на экране неведомого корабля правильные чередования вспышек.
Голос Мут Анга в репродукторах корабля выдавал его волнение.
— Слушайте все! Навстречу идет чужой корабль! Мы отклоняемся от курса и начинаем экстренное торможение. Прекратить все работы! Экстренное торможение! По местам посадочного расписания!
Нельзя было терять ни секунды. Если встречный корабль шел примерно с той же скоростью, что и “Теллур”, то скорость сближения звездолетов была близка к световой, достигая двухсот девяноста пяти тысяч километров в секунду. Локатор давал в распоряжение людей несколько секунд. Тэй Эрон, пока Мут Анг говорил в микрофон, что-то шепнул Кари. Бледный от напряжения, юноша понял с полуслова и произвел какие-то манипуляции на пульте локатора.
— Блестяще! — воскликнул командир, следя, как на контрольном экране луч очертил стрелу, изогнув ее налево, назад и завился в спираль.
Прошло не больше десяти секунд. На экране промелькнул светящийся стреловидный контур, отогнулся к правой стороне черного круга и завертелся мгновенной спиралью. Вздох облегчения, почти стон, вырвался одновременно у людей на центральном посту. Те, неведомые, летевшие навстречу из таинственных глубин космического пространства, поняли! Пора!
Зазвенели тревожные звонки. Теперь уж не луч чужого локатора, а твердый корпус корабля отразился на главном экране. Тэй Эрон молниеносным движением выключил робота, пилотировавшего корабль, и сам дал “Теллуру” ничтожнейшее отклонение влево. Звон умолк, черное озеро экрана погасло. Люди едва успели заметить световую черту, промелькнувшую на обзорном локаторе правого борта. Корабли разошлись на невообразимой скорости и унеслись вдаль.
Пройдет несколько дней, прежде чем они сойдутся снова. Мгновение не упущено, оба звездолета затормозят, повернут и ходом, рассчитанным точными машинами, снова приблизятся к месту встречи.
— Слушайте все! Начинаем экстренное торможение! Дайте сигналы готовности по секциям! — говорил в микрофон Мут Анг.
Зеленые огни готовности секций выстраивались в ряд над погасшими индикаторами моторных счетчиков. Двигатели корабля замолкли. Весь звездолет замер в ожидании. Командир окинул взглядом пост управления и молча кивнул головой на кресла, включив в то же время робота, предназначенного управлять торможением. Помощники видели, как Мут Анг нахмурился над шкалой программы и повернул главную клемму на цифру “8”.
Проглотить пилюлю — понизитель сердечной деятельности, броситься в кресло и нажать включатель робота было делом нескольких секунд.
Звездолет ощутимо уперся в пустоту пространства — так в древности спотыкались ездовые животные, и их всадники летели через голову на милость судьбы. И сейчас гигантский корабль как будто поднялся на дыбы. Его “всадники” полетели в глубину гидравлических кресел и в легкое беспамятство.

*** 

В библиотеке “Теллура” собрался весь экипаж. Только один дежурный остался у приборов ОЭС, охраняющих связи сложнейших электронных аппаратов корабля. “Теллур” повернул после торможения, но успел отдалиться от места встречи больше чем на десять миллиардов километров. Звездолет шел медленно, со скоростью в одну двадцатую абсолютной, в то время как все его расчетные машины непрерывно проверяли и исправляли курс. Надо было вновь найти незримую точку в необъятном космосе и в ней совсем уже ничтожную пылинку — чужой звездолет. Восемь суток должно было длиться почти невыносимое ожидание. Если все расчеты и поведение корабля не дадут отклонения более допустимого, если те, неведомые, также не ошибутся и обладают столь же совершенными приборами и послушным кораблем, тогда звездолеты сойдутся настолько близко, чтобы нащупать друг друга в непроглядной тьме лучами локаторов.
Тогда впервые за всю историю человек соприкоснется с братьями по мысли, силам и стремлениям. С теми, чье присутствие давно уже было предугадано, доказано, подтверждено бесконечно прозорливым умом человека. Чудовищные пропасти времени и пространства, разделявшие обитаемые миры, до сих пор оставались непреодолимыми. Но вот люди Земли подадут руку другим мыслящим существам космоса, а от них — еще дальше, новым братьям с других звезд. Цепь мысли и труда протянется через бездны пространства как окончательная победа над стихийными силами природы.
Миллиарды лет надо было копошиться в темных и теплых уголках морских заливов крохотным комочкам живой слизи, еще сотни миллионов лет из них формировались более сложные существа, наконец вышедшие на сушу. В полной зависимости от окружающих сил, в темной борьбе за жизнь, за продолжение рода прошли еще миллионы веков, пока не развился большой мозг — наисильнейший инструмент поисков пищи, борьбы за существование.
Темпы развития жизни все ускорялись, борьба за существование становилась острее, и убыстрялся естественный отбор. Жертвы, жертвы, жертвы — пожираемые травоядные, умирающие от голода хищники, погибающие слабые, заболевшие, состарившиеся животные, убитые в борьбе за самку, во время защиты потомства, погубленные стихийными катастрофами.
Так было на всем протяжении слепого пути эволюции, пока в тяжелых жизненных условиях эпохи великого оледенения дальний родич обезьяны не заменил осмысленным трудом звериный поиск пищи. Тогда он превратился в человека, познав величайшую силу в коллективном труде, в осмысленном опыте.
Но и после того протекло еще много тысячелетий, наполненных войнами и страданием, голодом и угнетением, невежеством и надеждой на лучшее будущее.
Потомки не обманули своих предков: лучшее будущее наступило, человечество, объединенное в бесклассовом обществе, освобожденное от страха и гнета, поднялось к невиданным высотам знаний и искусства. Ему под силу оказалось и самое трудное — покорение космических пространств. И вот наконец вся тяжкая лестница истории жизни и человека, вся мощь накопленного знания и безмерных усилий труда завершилась изобретением звездолета дальнего действия “Теллур”, заброшенного в глубокую пучину Галактики. Вершина развития материи на Земле и в Солнечной системе соприкоснется через “Теллур” с другой вершиной, вероятно, не менее трудного пути, проходившего также миллиарды лет в другом уголке Вселенной.
Эти мысли в той или другой форме тревожили каждого члена экипажа. Сознание величайшей ответственности момента заставило стать серьезной даже юную Тайну. Ничтожная горстка представителей многомиллиардного земного человечества — смогут ли они быть достойными его подвигов, труда, физического совершенства, ума и стойкости?
Как подготовить себя к предстоящей встрече? Помнить о всей кровавой и великой борьбе человечества за свободу тела и духа!
Самым важным, захватывающим и таинственным был вопрос: каковы те, что идут сейчас нам навстречу? Страшны или прекрасны они на наш, земной, взгляд?
Афра Деви, биолог, взяла слово.
Молодая женщина, ставшая еще более красивой от нервного возбуждения, часто поднимала взгляд к картине над дверью. Исполненная перспективными красками, большая панорама Лунных гор Экваториальной Африки с потрясающим контрастом угрюмых лесных склонов и светоносного скалистого гребня как бы оттеняла ее мысли.
Афра говорила, что человечество давно отрешилось от когда-то распространенных теорий, что мыслящие существа могут быть любого вида, самого разнообразного строения. Пережитки религиозных суеверий заставляли даже серьезных ученых необдуманно допускать, что мыслящий мозг может развиваться в любом теле, как прежде верили в богов, являвшихся в любом облике. На самом деле облик человека, единственного на Земле существа с мыслящим мозгом, не был, конечно, случаен и отвечал наибольшей разносторонности приспособления такого животного, его возможности нести громадную нагрузку мозга и чрезвычайной активности нервной системы.
Наше понятие человеческой красоты и красоты вообще родилось из тысячелетнего опыта — бессознательного восприятия конструктивной целесообразности и совершенства приспособленности к тому или другому действию. Вот почему красивы и могучи машины, и морские волны, и деревья, и лошади, хотя все это резко отличается от человеческого облика. А сам человек еще в животном состоянии благодаря развитию мозга избавился от необходимости узкой специализации, приспособления только к одному образу жизни, как свойственно большинству животных.
Ноги человека не годятся для беспрерывного бега на твердой, тем более на вязкой почве и, однако, могут ему обеспечить длительное и быстрое передвижение, помогают взбираться на деревья и лазить по скалам, А рука человека — наиболее универсальный орган, она может выполнять миллионы дел, и, собственно, она вывела первобытного зверя в люди.
Человек еще на ранних стадиях своего формирования развился как универсальный организм, приспособленный к разнообразным условиям. С дальнейшим переходом к общественной жизни эта многогранность человеческого организма стала еще больше, еще разнообразнее, как и его деятельность. И красота человека в сравнении со всеми другими наиболее целесообразно устроенными животными — это, кроме совершенства, еще и универсальность назначения, усиленная и отточенная умственной деятельностью, духовным воспитанием.
— Мыслящее существо из другого мира, если оно достигло космоса, также высоко совершенно, универсально, то есть прекрасной! Никаких мыслящих чудовищ, человеко-грибов, людей-осьминогов не должно быть! Не знаю, как это выглядит в действительности, встретимся ли мы со сходством формы или красотой в каком-то другом отношении, но это неизбежно! — закончила свое выступление Афра Деви.
— Мне нравится теория, — поддержал биолога Тэй Эрон, — только…
— Я поняла, — перебила Афра. — Даже ничтожные отклонения от привычного облика создают уродство, а тут вероятность отклонений слишком велика. Ведь незначительные отклонения формы: отсутствие носа, век, губ на человеческом лице, вызванные травмой, воспринимаются нами как уродство и страшны именно тем, что они на общей человеческой основе. Морда лошади или собаки очень резко отличается от человеческого лица, и тем не менее она не уродлива, даже красива. Это потому, что в ней красота целесообразности, в то время как на травмированном человеческом лице гармония нарушена…
— Следовательно, если они будут по облику очень далеки от нас, то не покажутся нам уродливыми? А если такие же, как мы, но с рогами и хоботами? — не сдавался Тэй.
— Рога мыслящему существу не нужны и никогда у него не будут. Нос может быть вытянут наподобие хобота (хотя хобот при наличии рук, без которых не может быть человека, тоже не нужен). Это будет частный случай, необязательное условие строения мыслящего существа. Но все, что складывается исторически, в результате естественного отбора, становится закономерностью, неким средним из множества отклонений. Тут-то выступает во всей красоте всесторонняя целесообразность. И я не жду рогатых и хвостатых чудовищ во встречном звездолете — там им не быть! Только низшие формы жизни очень разнообразны; чем выше, тем они более похожи друг на друга. Палеонтология показывает нам, в какие жесткие рамки вправляло высшие организмы эволюционное развитие — вспомните о сотнях случаев полного внешнего сходства у высших позвоночных из совершенно различных подклассов — сумчатых и плацентарных.
— Вы победили! — согласился Тэй Эрон с Афрой и не без гордости за подругу оглядел присутствующих.
Неожиданно стал возражать Кари Рам, слегка покраснев от юношеского смущения. Он говорил, что чужие существа, даже обладая вполне человеческой и красивой оболочкой — телом, — могут оказаться бесконечно далекими от нас по разуму, по своим представлениям о мире и жизни. И, будучи столь отличными, они могут стать жестокими и ужасными врагами.
Тогда на защиту биолога стал Мут Анг.
— Только недавно я думал об этом, — сказал командир, — понял, что на высшей ступени развития никакого непонимания между мыслящими существами быть не может. Мышление человека, его рассудок отражают законы логического развития окружающего мира, всего космоса. В этом смысле человек — микрокосм. Мышление следует законам мироздания, которые едины повсюду. Мысль, где бы она ни появлялась, неизбежно будет иметь в своей основе математическую и диалектическую логику. Не может быть никаких “иных”, совсем непохожих мышлений, так как не может быть человека вне общества и природы…
Радостные восклицания заглушили слова командира.
— Не слишком ли сильно? — неодобрительно сказал Мут Анг.
— Нет, — смело возразила Афра Деви, — всегда восхищаешься совпадением мыслей у целого ряда людей. В этом залог их верности и чувство товарищеской опоры… особенно если подходишь с разных сторон науки…
— Вы имеете в виду биологию и социальные дисциплины? — спросил молчавший до сих пор Яс Тин, по обыкновению устроившийся в удобном углу дивана.
— Да! Самым ярким во всей социальной истории земного человечества было неуклонное возрастание взаимопонимания с ростом культуры и широты познаний. Чем выше становилась культура, тем легче было разным народам и расам бесклассового общества понять друг друга, тем ярче светили всем общие цели устройства жизни, необходимость объединения сначала нескольких стран, а затем и всей планеты, всего человечества. Сейчас, при том уровне развития, которое достигнуто Землей и, несомненно, теми, кто идет нам навстречу… — Афра, помолчав, закончила: — Готовьтесь встретить друзей.
— Это так, — согласился Мут Анг, — две разные планеты, достигшие космоса, легче сговорятся, чем два диких народа одной планеты!
— Но как же насчет неизбежности войны даже в космосе, в которой были убеждены наши предки с довольно высоким уровнем культуры? — спросил Кари Рам.
— Где она, та знаменитая книга, обещанная вами, — вспомнил Тэй Эрон, — о двух космических кораблях, которые при первой же встрече хотели уничтожить друг друга?
Командир снова направился в свою комнату. На этот раз ничто не помешало, Мут Анг вернулся с маленькой восьмилучевой звездочкой микрофильма и вставил ее в читающую машину. Фантазия древнего американского автора интересовала всех звездолетчиков.

*** 

Рассказ, называвшийся “Первый контакт”, в драматических тонах описывал встречу земного звездолета с чужим в Крабовидной туманности, на расстоянии более тысячи парсеков от Солнца. Командир земного звездолета отдал приказ приготовить все звездные карты, материалы наблюдений и вычислений курса к мгновенному уничтожению, а также направить на чужой корабль все пушки для разрушения метеоритов. Затем земные люди начали решать ответственейшую проблему: имеют ли они право попытаться вступить в переговоры с чужим звездолетом или должны немедленно атаковать и уничтожить его? Смысл великой тревоги людей Земли заключался в опасении, что чужие разгадают путь земного корабля и как завоеватели явятся на Землю.
Дикие мысли командира принимались экипажем корабля за непреложные истины. Встреча двух независимо возникших цивилизаций, по мнению командира, должна неминуемо вести к подчинению одной и победе той, которая обладает более сильным оружием. Встреча в космосе означала либо торговлю, либо войну — ничего другого не пришло в голову автору.
Скоро выяснилось, что чужие очень сходны с земными людьми, хотя видят лишь в инфракрасном свете, а переговариваются радиоволнами; тем не менее люди сразу разгадали язык чужих и поняли их мысли. У командира чужого звездолета были такие же убогие социальные познания, как у людей Земли. Он ломал голову над задачей, как выйти из рокового положения живым и не уничтожать земного корабля.
Долгожданная великолепная случайность — первая встреча представителей разных человечеств — грозила обернуться страшной бедой. Корабли висели в пространстве на расстоянии около семисот миль друг от друга, и звездолеты уже более двух недель вели переговоры через робота — сферическую лодку.
Оба командира заверяли друг друга в миролюбии и тут же твердили, что не могут ничему верить. Положение было бы безвыходным, если бы не главный герой повести — молодой астрофизик. Спрятав под одежду бомбы страшной взрывной силы, он вместе с командиром явился в гости на чужой звездолет. Они предъявили ультиматум: поменяться кораблями. Часть экипажа черного звездолета должна была перейти на земной, а часть землян — на чужой, предварительно обезвредив все свои пушки для разрушения метеоритов, обучиться управлению разными системами, перевезти все имущество. А пока оба героя с бомбами должны были оставаться на чужом звездолете, чтобы в случае какого-либо подвоха мгновенно взорвать корабль. Командир чужого звездолета принял ультиматум. Размен кораблей и их обезвреживание произошли благополучно. Черный звездолет с людьми, а земной корабль с чужими поспешно удалились от места встречи, скрывшись в слабом свечении газа туманности.
…Гул голосов наполнил библиотеку. Еще во время чтения то один, то другой из молодых астролетчиков выказывал признаки нетерпения, несогласия, сгорая от желания возразить. Теперь они принялись говорить, едва избегая величайшей невежливости, какой считалась попытка перебить собеседника. Все обращались к командиру, будто он стал ответствен за древнюю повесть, извлеченную им из забвения.
Большинство говорило о полном несоответствии времени действия и психологии героев. Если звездолет смог удалиться от Земли на расстояние четырех тысяч световых лет всего за три месяца пути, то время действия повести должно было быть даже позднее современного. Никто еще не достиг таких глубин космоса. Но мысли и действия людей Земли в повести ничем не отличаются от принятых во времена капитализма, много веков назад! Немало и чисто технических ошибок, вроде невозможно быстрой остановки звездолетов или общения чужих мыслящих существ между собою радиоволнами. Если их планета, как указывалось в рассказе, обладала атмосферой почти такой же плотности, как и земная, то неизбежным было развитие слуха, подобного человеческому. Это требовало несравненно меньшей затраты энергии, чем производство радиоволн или сообщение биотоками. Невероятна также и быстрая расшифровка языка чужих, настолько точная, что могла быть закодированной в переводную машину…
Тэй Эрон отметил убогое представление о космосе в повести, тем более удивительное, что великий древний ученый Циолковский за несколько десятков лет до того, как был написан рассказ, предупреждал человечество, что космос устроен гораздо сложнее, чем мы ожидаем. Вопреки мыслителям-диалектикам некоторые ученые считали, что они находятся почти у пределов познания.
Прошли века, множество открытий бесконечно усложнило наше представление о взаимозависимости явлений и тем самым как будто отдалило и замедлило познание космоса. Вместе с тем наука нашла огромное количество обходных путей для разрешения сложных проблем и технических задач. Примером подобных обходов было создание пульсационных космических кораблей, передвигающихся будто бы вне обычных законов движения. Именно в этом преодолении кажущихся тупиков математической логики и заключалось могущество будущего. Но автор “Первого контакта” даже не почувствовал необъятности познания, скрытой за простыми формулировками великих диалектиков его времени.
— Никто не обратил внимания еще на одно обстоятельство, — вдруг заговорил молчаливый Яс Тин. — Рассказ написан на английском языке. Все имена, прозвища и юмористические выражения оставлены английскими. Это непросто! Я лингвист-любитель и изучал процесс становления первого мирового языка. Английский язык — один из наиболее распространенных в прошлом. Писатель отразил, как в зеркале, нелепую веру в незыблемость, вернее, бесконечную длительность общественных форм. Замедленное развитие античного рабовладельческого мира или эпохи феодализма, вынужденное долготерпение древних народов были ошибочно приняты за стабильность вообще всех форм общественных отношений: языков, религий и, наконец, последнего стихийного общества, капиталистического. Опасное общественное неравновесие конца капитализма считалось неизменным. Английский язык уже тогда был архаическим пережитком, потому что в нем было фактически два языка — письменный и фонетический, и он полностью непригоден для переводных машин. Удивительно, как автор не сообразил, что язык меняется тем сильнее и скорее, чем быстрее идет изменение человеческих отношений и представлений о мире! Полузабытый древний язык санскрит оказался построенным наиболее логически и потому стал основой языка-посредника для переводных машин. Прошло немного времени, и из языка-посредника сформировался первый мировой язык нашей планеты, с тех пор еще претерпевший много изменений. Западные языки оказались недолговечными. Еще меньше прожили взятые от религиозных преданий, из совсем чуждых и давно умерших языков имена людей.
— Яс Тин заметил самое главное, — вступил в разговор Мут Анг. — Страшнее, чем научное незнание или неверная методика, — косность, упорство в защите тех форм общественного устройства, которые совершенно очевидно не оправдали себя даже в глазах современников. В основе этой косности, за исключением менее частых случаев простого невежества, лежала, конечно, личная заинтересованность в сохранении того общественного строя, при котором этим защитникам жилось лучше, чем большинству людей. А если так, то что за дело было им до человечества, до судьбы всей планеты, ее энергетических запасов, здоровья ее обитателей!
Неразумное расходование запасов горючих ископаемых, лесов, истощение рек и почв, опаснейшие опыты по созданию убийственных видов атомного оружия — все это, вместе взятое, определяло действия и мировоззрение тех, кто старался во что бы то ни стало сохранить отжившее и уходящее в прошлое, причиняя страдания и внушая страх большинству людей. Именно здесь зарождалось и прорастало ядовитое семя исключительных привилегий, выдумок о превосходстве одной группы, класса или расы людей над другими, оправдание насилия и войн — все то, что получило в давние времена название фашизма. Им обычно заканчивались националистические распри.
Привилегированная группа неизбежно будет тормозить развитие, стараясь, чтобы для нее оставалось все по-прежнему, а униженная часть общества будет вести борьбу против этого торможения и за собственные привилегии. Чем сильнее было давление привилегированной группы, тем сильнее становилось сопротивление, жестче формы борьбы, и развивалась обоюдная жестокость, и, следовательно, деградировало моральное состояние людей. Перенесите это с борьбы классов в одной стране на борьбу привилегированных и угнетенных стран между собою. Вспомните из истории борьбу между странами нового, социалистического общества и старого, капиталистического, и вы поймете причину рождения военной идеологии, пропаганды неизбежности войн, их вечности и космическом распространении. Я вижу здесь сердце зла, ту змею, которая, как ее ни прячь, обязательно укусит, потому что не кусать она не может. Помните, каким недобрым красно-желтым светом горела звезда, мимо которой мы направились к нашей цели…
— Сердце Змеи! — воскликнула Тайна.
— Сердце Змеи! И сердце литературы защитников старого общества, пропагандировавшей неизбежность войны и капитализма, — это сердце ядовитого пресмыкающегося.
— Следовательно, наши опасения — тоже отголоски змеиного сердца, еще оставшиеся от древних! — серьезно и печально сказал Кари. — Но я, наверно, самый змеиный человек из всех нас, потому что у меня еще есть опасения… сомнения, как там их назвать.
— Кари! — с укором воскликнула Тайна.
Но тот упрямо продолжал:
— Командир хорошо говорил нам о смертных кризисах высших цивилизаций. Все мы знаем погибшие планеты, где жизнь уничтожена из-за того, что люди на них не успели справиться с военной атомной опасностью, создать новое общество по научным законам и навсегда положить конец жажде истребления, вырвать это змеиное сердце! Знаем, что наша планета едва успела избежать подобной участи. Не появись в России первое социалистическое государство, положившее начало великим изменениям в жизни планеты, расцвел бы фашизм, и с ним — убийственные ядерные войны! Но если они там, — молодой астронавигатор показал в сторону, с которой ожидался чужой звездолет, — если они еще не прошли опасного пика?
— Исключено, Кари, — спокойно ответил Мут Анг. — Возможна некая аналогия в становлении высших форм жизни и высших форм общества. Человек мог развиваться лишь в сравнительно стабильных, долго существующих благоприятных условиях окружающей природы. Это не значит, что изменения совсем отсутствовали, наоборот — они были даже довольно резкие, но лишь в отношении человека, а не природы в целом. Катастрофы, большие потрясения и изменения не позволили бы развиться высшему мыслящему существу. Так и высшая форма общества, которая смогла победить космос, строить звездолеты, проникнуть в бездонные глубины пространства, смогла все это дать только после всепланетной стабилизации условий жизни человечества и, уж конечно, без катастрофических войн капитализма… Нет, те, что идут нам навстречу, тоже прошли критическую точку, тоже страдали и гибли, пока не построили настоящее, мудрое общество!
— Мне кажется, есть какая-то стихийная мудрость в историях цивилизаций разных планет, — сказал с загоревшимися глазами Тэй Эрон. — Человечество не может покорить космос, пока не достигнет высшей жизни, без войн, с высокой ответственностью каждого человека за всех своих собратьев!
— Совершив подъем на высшую ступень коммунистического общества, человечество обрело космическую силу, и оно могло обрести ее только этим путем, другого не дано! — воскликнул Кари. — И не дано никакому другому человечеству, если так называть высшие формы организованной, мыслящей жизни.
— Мы, наши корабли — руки человечества Земли, протянутые к звездам, — серьезно сказал Мут Анг, — и эти руки чисты! Но это не может быть только нашей особенностью! Скоро мы коснемся такой же чистой и могучей руки!
Молодежь не выдержала и восторженными криками встретила заключение командира. Но и старшие, достигшие мужественной сдержанности чувств, окружили Мут Анга с явным волнением.

*** 

Где-то впереди, все еще на чудовищном расстоянии, летел навстречу корабль с планеты чужой и далекой звезды. И люди Земли впервые за миллиарды лет развития жизни на своей планете должны соприкоснуться с другими… тоже людьми. Неудивительно, что астролетчики, как ни сдерживали себя, пришли в лихорадочное возбуждение. Удалиться на отдых, остаться наедине с собой в горячем нетерпении ожидания казалось невозможным. Но Мут Анг, рассчитав время встречи звездолетов, приказал Свет Симу дать всем успокоительного лекарства.
— Мы, — твердо отвечал он на протесты, — должны встретить своих собратьев в наилучшем состоянии души и тела. Предстоит еще огромный труд: нам придется понять их и суметь рассказать о себе. Взять их знание. И отдать свое! — Мут Анг сдвинул брови. — Никогда еще я так не опасался своего неумения, некомпетентности. — Тревога изменила обычно спокойное лицо командира, пальцы стиснутых рук побелели.
Астролетчики, может быть, только сейчас ощутили, какую ответственность налагала на каждого небывалая встреча. Они беспрекословно приняли пилюли и разошлись.
Мут Анг оставил только Кари, потом поколебался, окидывая взглядом могучую фигуру Тэй Эрона, и жестом пригласил его тоже в пост управления. Со вздохом усталости командир вытянулся в кресле, склонил голову и закрыл лицо руками.
Тэй и Кари молчали, опасаясь нарушить раздумья командира. Звездолет шел очень медленно, делая двести тысяч километров в час, — так называемой тангенциальной скоростью, употреблявшейся при вхождении в зону Роша какого-либо небесного тела. Роботы, управлявшие кораблем, держали его на тщательно вычисленном обратном курсе. Пора было появиться лучу локатора чужого корабля, и то, что его не было, заставляло Тэй Эрона с каждой минутой тревожиться сильнее.
Мут Анг выпрямился с веселой и немного грустной улыбкой, хорошо знакомой каждому члену экипажа.
“Приди, далекий друг, к заветному порогу…”
Тэй нахмурился, вглядываясь в беспросветную черноту переднего экрана. Песенка командира показалась ему неподходящей в такой серьезный момент. Но Кари подхватил еще более веселый припев, лукаво поглядывая на угрюмого помощника.
— Попробуйте помахать нашим лучом, Кари, — вдруг сказал Мут Анг, прерывая себя, — по два градуса в каждую сторону и наперекрест!
Тэй слегка покраснел. Не додумался до простой меры, а мысленно укорил командира!
Прошло еще два часа. Кари представлял себе, как луч их локатора там, впереди, в колоссальном удалении скользит налево, направо, вверх и вниз, пробегая с каждым взмахом сотни тысяч километров черной пустоты. Такие взмахи сигнального “платка” превосходили самую буйную фантазию старых земных сказок о великанах.
Тэй Эрон погрузился в созерцательное оцепенение. Мысли текли медленно, не вызывая эмоций, Тэй вспомнил, как после отлета с Земли его не покидало чувство странной отрешенности.
Наверно, это чувство было свойственно человеку в первобытной жизни — ощущение полной несвязанности, отсутствия каких-либо обязательств, забот о будущем. Вероятно, подобные ощущения появлялись у людей во времена больших бедствий, войн, социальных потрясений. И у Тэй Эрона прошлое, все, что было оставлено на Земле, ушло навсегда и невозвратно; неизвестное будущее отделено пропастью в сотни лет, за которой ждет только совсем новое. Поэтому никаких планов, проектов, чувств и пожеланий для того, что впереди. Только принести туда добытое из космоса, вырванное из его глубин новое познание. Вперед, только вперед! И вдруг случилось такое, что заслонило собою и ожидание новой земли, и заботы помощника командира.
Мут Анг пытался представить себе жизнь идущего навстречу корабля. Командир представлял себе корабль чужих и его обитателей сходными с земным кораблем, земными людьми, земными переживаниями. Он убедился, что легче представить чужих, выдумывая самые невероятные формы жизни, чем подчинить свою фантазию строгим рамкам законов, о которых так убедительно говорила Афра Деви.
Еще не подняв опущенной головы, по внезапному напряжению товарищей Мут Анг почувствовал появление сигнала на экране локатора. Он не увидел ее, эту световую точку, — так быстро она исчезла, черкнув по черному блестящему диску. Сигнальный звонок едва звякнул. Астролетчики вскочили и перегнулись через столы пультов, инстинктивно стараясь приблизиться к экрану. Как ни мгновенно было появление светящейся точки, оно означало очень многое. Чужой звездолет повернул им навстречу, а не скрылся в глубинах пространства. Кораблем управляют не менее искусные в космических полетах существа, они сумели рассчитать обратный курс достаточно точно и быстро и теперь нащупывают “Теллур” лучом на огромном расстоянии. Две невообразимо маленькие точки, затерявшиеся в необъятной тьме, ищут друг друга… И в то же время это два огромных мира, полных энергии и знания, касаются один другого направленными пучками световых волн. Кари повел луч главного локатора с деления “1488” на “375”. Еще, еще… Световая точка вернулась, исчезла, снова мелькнула в черном зеркале, сопровождаемая мгновенно умиравшим звуковым сигналом.
Мут Анг взялся за верньеры локатора и стал описывать спираль от периферии к центру того колоссального круга, который очерчивался лучом в районе приближавшегося звездолета.
Чужие, видимо, повторили маневр. После долгих усилий световая точка укрепилась в пределах третьего круга черного зеркала. Она металась лишь от вибрации обоих кораблей. Звонок раздавался теперь непрерывно, и его пришлось приглушить. Не было сомнения, что луч “Теллура” также уловлен приборами чужого звездолета и корабли идут навстречу, сближаясь за час не меньше чем на четыреста тысяч километров.
Тэй Эрон извлек из машины заданные ей расчеты и определил, что корабли разделяет расстояние около трех миллионов километров. До встречи звездолетов осталось семь часов. Через час можно было начинать интегральное торможение, которое отодвинет встречу еще на несколько часов, если чужой звездолет сделает то же самое и если он тормозится по сходным расчетам. Возможно, чужие смогут остановиться быстрей или же придется снова миновать друг друга, и это опять отдалит встречу, а ожидание становится почти невыносимым.
Но чужой звездолет не причинил лишних мучений. Он начал тормозиться сильнее, чем “Теллур”, потом, установив темп замедления земного звездолета, повторил его. Корабли сходились ближе и ближе. Экипаж “Теллура” снова собрался в центральном посту. Звездолетчики следили, как в черном зеркале локатора световую точку заменило пятно.
Это собственный луч “Теллура”, отразившись от чужого звездолета, вернулся к кораблю. Пятно стало похоже на крохотный цилиндр, опоясанный толстым валиком (форма, даже отдаленно не напоминавшая “Теллур”). Еще ближе — и на концах цилиндра появились куполовидные утолщения.
Сияющие контуры увеличивались и расплывались, пока не достигли периферии черного круга.
— Слушайте все! По местам! Окончательное торможение при восьми “Ж”!
Гидравлические кресла долго вдавливались в свои подставки, в глазах у людей краснело и темнело, на лицах выступал липкий пот. “Теллур” остановился и повис в пустоте, где не было верха и низа, сторон или дна, в леденящей космической тьме, в ста двух парсеках от родной звезды — желтого Солнца.
Едва придя в себя после торможения, астролетчики включили экраны прямого обзора и гигантский осветитель, но ничего не увидели, кроме яркого светового тумана впереди и левее носа корабля. Осветитель погас, и тогда сильный голубой свет ударил в глаза всем смотревшим на экран, окончательно лишив их возможности что-либо увидеть.
— Поляризатор-сетку, тридцать пять градусов и фильтр световых волн! — распорядился Мут Анг.
— На длину волны шестьсот двадцать? — осведомился Тэй Эрон.
— Вероятно, это будет наилучшим!
Поляризатор погасил голубое сияние. Тогда могучий оранжевый поток света вонзился в черную тьму, повернул, задел край какого-то сооружения и, наконец, осветил весь чужой звездолет.
Корабль с другой звезды находился всего в нескольких километрах. Такое сближение делало честь как земным, так и чужим астронавигаторам. С расстояния трудно было точно определить размеры звездолета. Внезапно из чужого корабля ударил в зенит толстый луч оранжевого света, по длине волны совпадавшего с тем, который излучал “Теллур”. Видимо, чужие так же, как и земляне, использовали свет для сигнализации, делая его лучи видимыми в космической пустоте. Луч появился, исчез, возник снова и остался стоять вертикально, возносясь к незнакомым созвездиям на краю Млечного Пути.
Мут Анг потер лоб рукой, что делал всегда в минуты напряженного раздумья.
— Вероятно, сигнал, — осторожно сказал Тэй Эрон.
— Без сомнения. Я понял бы его так: неподвижный столб нашего света означает “Стойте на месте, буду подходить я”. Попробуем ответить.
Земной звездолет погасил свой прожектор, переключил фильтр на волну четыреста тридцать и повел голубым лучом к своей корме. Столб оранжевого света на чужом корабле мгновенно погас.
Астролетчики ожидали чуть дыша. Чужой корабль больше всего походил на катушку: два конуса, соединенных вершинами. Основание одного из конусов, видимо переднего, прикрыто куполом, на заднем установлена широкая, открытая в пространство воронка. Середина корабля выступала толстым, слабо светившимся кольцом неопределенных очертаний. Сквозь кольцо просвечивали контуры цилиндра, соединявшего конусы. Внезапно кольцо сгустилось, сделалось непроницаемым, закрутилось вокруг середины звездолета, как колесо турбины. Чужой корабль стал вырастать на обзорных экранах, за три-четыре секунды он заполнил собою все поле видимости. Люди Земли поняли, что перед ними корабль больше “Теллура”. Он превосходил земной звездолет (по величине) раза в три.
— Афра, Яс и Кари — в шлюзовую камеру, к выходу из корабля вместе со мной, Тэй останется на посту. Планетарный осветитель включить! Зажжем посадочное освещение левого борта! — отдавал распоряжения командир.
В лихорадочной спешке названные астролетчики надели легкие скафандры, применявшиеся для планетных исследований и для выхода из корабля в космическое пространство, в отдалении от смертоносного излучения звезд.
Мут Анг критически осмотрел всех, проверил работу своего скафандра и включил насосы. Они мгновенно всосали воздух из шлюзовой камеры внутрь корабля. Едва показатель разрежения достиг зеленой черты, командир повернул одну за другой три рукоятки. Беззвучно, как и все, что происходило в космосе, сдвинулись в стороны броневые плиты, изоляционный слой и коробка воздушной ячейки. Отскочила круглая крышка выходного люка, и тотчас гидравлические шланги выдавили вверх пол шлюзовой камеры. Четверо астролетчиков оказались на высоте четырех метров над передней частью “Теллура”, на круглой, огражденной площадке, так называемой площадке верхнего обзора.
Чужой звездолет в поясе голубых огней оказался совершенно белым. У него была не зеркальная металлическая поверхность, отражающая все виды излучений космоса, как броня “Теллура”, а матовая, светившаяся ярчайшей белизной горного снега. Только центральное кольцо продолжало испускать слабое голубое сияние.
Исполинская громада корабля заметно приближалась к “Теллуру”. В космическом пространстве, далеко от любых полей тяготения, оба звездолета ощутительно притягивали друг друга, И это служило порукой тому, что корабль чужого мира не был из антиматерии. “Теллур” выставил с левого борта гигантские причальные упоры в виде телескопических пружинных труб.
Концы упоров были снабжены подушками из упругой пластмассы с предохранительным слоем на тот случай, если бы то, к чему предстояло прикоснуться в космосе, оказалось из антиматерии. Куполовидный нос чужого звездолета прорезался наверху черным зиянием, похожим на раскрывшийся в наглой усмешке рот. Оттуда выдвинулся балкон, огражденный частыми тонкими столбиками. В черной пасти зашевелилось Что-то белое. Три товарища Афры услышали вырвавшийся у нее стон разочарования. Пять мертвенно-белых, непомерно широких фигур появились на выступающей площадке звездолета. Ростом примерно соответствуя людям Земли, они были гораздо толще, спины горбились гребневидными выступами. Вместо круглых прозрачных шлемов землян на приподнятых поперечными валиками плечах чужих помещалось нечто вроде большой известковистой раковины, обращенной выпуклостью назад. Спереди веером расходились и торчали большие шипы, образуя навес, под которым неразличимая темнота чуть отблескивала черным стеклом.
Первая появившаяся белая фигура сделала резкий жест, из которого стало ясно, что у чужих две руки и две ноги. Белый корабль повернулся носом к борту земного звездолета и выдвинул более чем на двадцать метров гармонику из пластин красного металла.
Мягкий пружинящий толчок — и оба корабля соприкоснулись. Но на концах стержней не вспыхнула ослепительная молния полного атомного распада, закапсюлированного мощным магнитным полем: материя встретившихся звездолетов была одной и той же.
Стоявшие на обзорной площадке “Теллура” услышали в своих телефонах тихий довольный смешок командира и переглянулись в недоумении.
— Я думаю утешить всех, и прежде всего Афру, — сказал Мут Анг. — Представьте себе нас с их стороны! Пузырчатые куклы с суставчатыми конечностями и огромными круглыми головами… пустыми на три четверти!
Афра звонко рассмеялась.
— Все дело в начинке скафандров, в том, что там внутри, а снаружи — дело произвольное!
— Ног и рук столько же, сколько у нас, — начал Кари.
Но тут вокруг выдвинутого белым кораблем металлического каркаса возник складчатый белый футляр, пустым рукавом протянувшись к “Теллуру”. Передняя фигура на площадке, в которой Мут Анг чутьем угадал равного себе по рангу командира, стала делать не оставляющие сомнений жесты, приближая к груди вытянутые к “Теллуру” руки. Люди не заставили себя ждать и выдвинули из нижней части корпуса соединительную трубу-галерею, употреблявшуюся для сообщения между кораблями в пространстве. Галерея “Теллура” была круглого сечения, у белого звездолета — вертикально-эллиптическая. Земные техники быстро изготовили из мягкого дерева переходную раму. На космическом морозе дерево мгновенно изменило свою молекулярную систему и стало прочнее стали. За это время на выступе чужого корабля появился куб из красного металла с черной передней стенкой — экраном. Две белые фигуры склонились над ним, выпрямились и отступили. Перед взглядами землян на экране засветилось подобие человеческой фигуры, верхняя часть которой ритмически расширялась и опадала. Маленькие белые стрелки то устремлялись внутрь фигуры, то вылетали наружу.
— Гениально просто: дыхание! — воскликнула Афра. — Они покажут нам, чем дышат, состав своей атмосферы, но как?
Будто отвечая на ее вопрос, дышащая модель на экране исчезла, заменившись новой фигурой. Черная точка в сероватом кольцевидном облачке — несомненно, ядро атома, окруженное тонкими орбитами светящихся точек — электронов. Мут Анг почувствовал, как сжалось горло, он не мог произнести ни слова. На экране были уже четыре фигуры: две в центре, одна под другой, связанные толстой белой чертой, и две боковые, соединенные черными стрелками.
Все земляне с бьющимися сердцами считали электроны. Нижний, видимо, основной элемент океана: один электрон вокруг ядра — водород. Верхний, главный элемент атмосферы и дыхания: девять электронов вокруг ядра — фтор!
— О-о! — жалобно вскрикнула Афра Деви. — Фтор!..
— Считайте, — перебил командир, — налево вверху — шесть электронов: углерод, направо — семь: азот. Вот и все ясно. Передайте, чтобы изготовили такую же таблицу нашей атмосферы и нашего обмена веществ — все будет то же, только вместо центрального верхнего, фтора, у нас кислород с его восемью электронами. Как жаль, отчаянно жаль!
Когда земляне выдвинули свою таблицу, астролетчики заметили, как пошатнулась передняя белая фигура на мостике своего корабля и поднесла руку к раковине скафандра жестом, понятным человеку Земли. Видимо, те же чувства, но еще более сильные, были у командира чужого звездолета.
Эта же белая фигура перегнулась через ограждение мостика и сделала рукой резкий взмах, как бы разрубая что-то в пустоте. Шиловидные выросты его головной раковины угрожающе наклонились к “Теллуру”, который находился на несколько метров ниже белого корабля. Потом командир чужих поднял обе руки и провел ими вниз на некотором расстоянии одна от другой, как бы показывая две параллельные плоскости.
Мут Анг повторил его жест. Тогда командир чужого звездолета высоко поднял одну руку жестом безмолвного привета, повернулся и скрылся в черной пасти. За ним последовали остальные.
— Пойдемте и мы, — сказал Мут Анг, нажимая опускающий рычаг.
Афра даже не успела поглядеть на великолепное сверкание звезд в черной пустоте космоса, которое всегда приводило ее в особенный созерцательный восторг.
Люк закрылся, вспыхнуло освещение шлюзовой камеры, стало слышно легкое шипение насосов — первый признак того, что воздух достиг земной плотности. Звездолетчики стали снимать скафандры.
— Будем строить перегородки, а потом соединять галереи? — спросил Яс Тин командира, едва освободившись от шлема.
— Да. Это и хотел сказать командир из звездолета. Какое горе: у них на планете газ жизни — фтор, смертельно ядовитый для нас! А им так же смертелен наш кислород. Многие наши материалы, краски и металлы, стойкие в кислородной атмосфере, могут разрушиться при соприкосновении с их дыханием. Вместо воды у них жидкий фтористый водород — та самая плавиковая кислота, которая у нас разъедает стекло и разрушает почти все минералы, в состав которых входит кремний, легкорастворимый во фтористом водороде. Вот почему нам придется ставить прозрачную перегородку, стойкую против кислорода, а они поставят свою, из вещества, не разрушаемого фтором. Но пойдемте, надо спешить. Мы обсудим все, пока будет изготовляться переборка!
Матово-синий пол гасительной камеры, отделявшей жилые помещения от машин “Теллура”, превратился в химическую мастерскую. Толстый лист хрустально-прозрачной пластмассы был отлит из заготовленных еще на Земле составов и теперь медленно цементировался, прогреваемый отопительными коврами. Неожиданное препятствие сделало невозможным прямое общение людей Земли с чужими.
Белый корабль не проявлял никаких признаков жизни, хотя наблюдатели непрерывно следили за ним у обзорных экранов.
В библиотеке “Теллура” кипела работа. Все члены экипажа отбирали стереофильмы и магнитные фотозаписи о Земле, репродукции лучших произведений искусства. Спешно готовились диаграммы и чертежи математических функций, схемы кристаллических решеток веществ, наиболее распространенных в земной коре, на других планетах и на Солнце. Регулировали большой стереоэкран, заделывали в устойчивый к фтору чехол обертонный звучатель, точно передающий голос человека.
В короткие перерывы еды и отдыха астролетчики обсуждали необыкновенную атмосферу родины встреченных путешественников космоса.
Круговорот веществ, использующий лучистую энергию светила и позволяющий жизни существовать и накапливать энергию в борьбе с рассеянием энергии — энтропией, — обязательно должен был и у чужих следовать общей схеме земных превращений. Свободный активный газ, будь то кислород, фтор или какой-нибудь еще, мог накопиться в атмосфере только в результате жизнедеятельности растений. Животная жизнь и человек в том числе расходовали кислород или фтор, связывая его с углеродом-основным элементом, из которого состояли тела и растений и животных.
На чужой планете должен был быть фтористоводородный океан. Расщепляя с помощью лучистой энергии своего светила фтористый водород, как у нас на Земле воду (кислородистый водород), растения той планеты накапливали углеводы и выделяли свободный фтор, которым в смеси с азотом дышали люди и животные, получая энергию от сгорания углеводов во фторе. Животные и люди должны выдыхать фтористый углерод и фтористый водород.
Подобный обмен веществ дает в полтора раза больше энергии, чем земной с его кислородной, основой. Немудрено, что он послужил для развития высшей мыслящей жизни. Но диалектически большая активность фтора по сравнению с кислородом требует и более сильной радиации светила. Чтобы лучистая энергия была в состоянии расщепить молекулы фтористого водорода в растительном фотосинтезе, нужны не желто-зеленые лучи, как для воды, а лучи более мощных квант, голубые и фиолетовые.
Очевидно, что светило чужих — голубая высокотемпературная звезда.
— Противоречие! — вмешался в разговор вернувшийся из мастерской Тэй Эрон. — Фтористый водород легко превращается в газ.
— Да, при плюс двадцати градусах, — ответил, заглядывая в справочник, Кари.
— А замерзает?
— При минус восьмидесяти.
— Следовательно, их планета должна быть холодной! Это не вяжется с голубой горячей звездой.
— Почему? — возразил Яс Тин. — Она может быть удалена от светила. Океаны могут находиться в умеренных или полярных зонах планеты. Или…
— Вероятно, может быть еще много “или”, — сказал Мут Анг. — Как бы то ни было, звездолет с фторной планеты перед нами, и мы скоро узнаем все подробности их жизни. Важнее сейчас понять другое: фтор очень редок во Вселенной. Хотя последние исследования передвинули фтор с сорокового по степени распространения места на восемнадцатое, но наш кислород занимает во Вселенной третье место по общему количеству своих атомов после водорода и гелия, а уже за ним следуют азот и углерод. По другой системе подсчета кислорода в двести тысяч раз больше, чем фтора. Это может означать только одно: планет, богатых фтором, чрезвычайно мало в космосе, а планет со фторной атмосферой, то есть таких, на которых долго существовала растительная жизнь, обогатившая атмосферу свободным фтором, и совсем ничтожное число, исключение из правила.
— Теперь мне понятен жест отчаяния у командира их звездолета, — задумчиво произнесла Афра Деви. — Они ищут себе подобных, и их разочарование было очень сильно.
— Если очень сильно, то, значит, они ищут давно и, кроме того, уже встречались с мыслящей жизнью…
— И она была обыкновенная, нашего типа, кислородная, — подхватила Афра.
— Но могут быть и другие типы атмосферы, — возразил Тэй Эрон, — хлорная, например, или серная, еще сероводородная.
— Не годятся они для высшей жизни! — торжествующе воскликнула Афра. — Все они дают в обмене веществ в три и даже в десять раз меньше энергии, чем кислород, наш могучий живительный кислород Земли!
— Только не серная, — пробурчал Яс Тин, — у нее энергия одинакова с кислородом.
— Вы подразумеваете атмосферу из сернистого ангидрида и океан из жидкой серы? — спросил Мут Анг.
Инженер согласно кивнул.
— Но ведь в этом случае сера заменяет не кислород, а водород нашей Земли, — нахмурилась Афра, — то есть самый обычный элемент космоса? Вряд ли редкая во Вселенной сера сможет быть частой заменительницей водорода. Ясно, что такая атмосфера — явление еще более редкое, чем фтор.
— И лишь для очень теплых планет, — ответил Тэй, листая справочник, — океан из серы будет жидким только выше ста и до четырехсот градусов тепла.
— Мне кажется, что Афра права! — вмешался командир, — Все эти предполагаемые атмосферы — слишком большая редкость по сравнению с нашей стандартной из наиболее распространенных в космосе элементов. Это не случайно!
— Не случайно, — согласился Яс Тин. — Но случайностей в бесконечном космосе немало. Возьмем нашу “стандартную” Землю. На ней да и на соседях ее — Луне, Марсе, Венере — много алюминия, вообще редкого во Вселенной.
— И тем не менее найти повторение этих случайностей в той же бесконечности — дело десятков, если не сотен, тысячелетий, — угрюмо сказал Мут Анг. — Даже с пульсационными звездолетами. Если они ищут давно, то как я понимаю их!
— Как хорошо, что наша атмосфера из самых обычных элементов Вселенной и нас ждет встреча с великим множеством подобных же планет! — сказала Афра.
— А впервые встретились с отнюдь не подобной! — отозвался Тэй.
Афра вспыхнула и только собралась возразить, как явился химик корабля с докладом, что прозрачный щит готов.
— Но мы можем войти в их звездолет запросто в космических костюмах? — осведомился Яс Тин.
— Так же, как и они в наш. Вероятно, состоится не один обмен визитами, но первые знакомства начнем с показа, — ответил командир.
Астролетчики закрепили прозрачную стену на конце передаточного рукава, а белые фигуры чужих начали ту же работу в своей галерее. Затем земляне и чужие встретились в пустоте, помогая друг другу скреплять распоры и переходную раму. Поглаживание по рукаву скафандра или по плечу — жест нежности и дружбы был в равной мере понятен тем и другим.
Грозя рогообразными выростами головных раковин, чужие пытались рассмотреть лица землян сквозь дымчатые шлемы. Но если головы земных людей были видны сравнительно отчетливо, то слабо выпуклые передние; щитки шлемов чужих, укрытые под шипастыми навесами “раковин”, оставались непроницаемы для земных глаз. Только безошибочное человеческое чутье говорило, что из этой темноты следят внимательные глаза, напряженно и доброжелательно.
На приглашение войти в “Теллур” белые фигуры ответили отрицательными жестами отталкивания. Один из них коснулся своего скафандра и затем быстро развел, руками, как бы разбрасывая что-то.
— Боятся за скафандр в кислородной атмосфере, — догадался Тэй.
— Они хотят, как и мы, начать со встречи в галерее, — сказал командир.

*** 

Оба звездолета — снежно-белый и металлически-зеркальный — составляли теперь одно целое, неподвижно повисшее в бесконечности космоса. “Теллур” включил мощные обогреватели, и его экипаж смог войти в соединительную трубу-галерею в обычных рабочих костюмах — плотно облегающих синих комбинезонах из искусственной шерсти.
На чужой стороне галереи вспыхнуло голубое освещение, похожее на свет горных высот Земли. На границе двух по-разному освещенных камер прозрачные перегородки казались аквамариновыми, будто из застывшей чистой воды моря.
Наступившая тишина нарушалась только учащенным дыханием взволнованных землян. Тэй Эрон коснулся локтем плеча Афры и почувствовал, что молодая женщина вся дрожит. Помощник командира крепко прижал к себе биолога, и Афра ответила ему быстрым благодарным взглядом.
В глубине соединительной галереи показалась группа из восьми чужих… Чужих ли? Люди не поверили зрению. В глубине души каждый ожидал необычайного, никогда не виданного. Полное сходство чужих с людьми Земли казалось чудом. Но то было лишь при первом взгляде. Чем дольше всматривались земляне, тем больше различий находили в том, что не было скрыто под темной одеждой — сочетанием коротких просторных курток с длинными шароварами, напоминавшими старинные одежды Земли.
Погас голубой свет — они включили земное освещение. Прозрачные перегородки потеряли свой зеленый цвет и стали белыми, почти невидимыми. За этой едва заметной стеной стояли люди. Можно ли было поверить, что они дышат ядовитейшим для Земли газом и купаются в морях всеразъедающей плавиковой кислоты! Пропорциональные очертания тел, рост, соответствующий среднему росту землян. Странный чугунно-серый цвет кожи с серебристым отливом и скрытым кроваво-красным отблеском, какой бывает на полированном красном железняке — гематите. Серый тон этого минерала был одинаков с кожей обитателей фторной планеты.
Круглые головы поросли густыми иссиня-черными волосами… Но самой замечательной особенностью их лиц были глаза. Невероятно большие и удлиненные, с резко косым разрезом, они занимали всю ширину лица, косо поднимались наружными уголками к вискам, выше уровня глаз земных людей. Белки густого бирюзового цвета казались непропорционально удлиненными по отношению к черной радужине и зрачкам.
Соответственно размерам и положению глаз прямые и четкие, очень черные брови смыкались с волосами высоко на висках и почти сходились к узкой переносице, образуя широкий тупой угол. Волосы над лбом от середины спускались к вискам такой же четкой и прямой линией, совершенно симметричной бровям. Поэтому лоб имел очертания вытянутого горизонтального ромба. Нос, короткий и слабо выступавший, обладал, как у землян, направленными вниз ноздрями. Небольшой рот с фиолетовыми губами показывал правильный ряд зубов такого же чистого небесного цвета, как и белки глаз. Верхняя половина лица казалась очень расширенной. Ниже глаз лицо сильно суживалось к подбородку с чуть угловатыми очертаниями. Строение ушей осталось невыясненным: виски у всех пришельцев прикрывались через темя золотистыми жгутами.
Среди чужих были женщины и мужчины. Женщины угадывались по высоте стройных шей, округлости очертаний лиц и по очень пышной массе коротко стриженных волос. У мужчин был более высокий рост, большая массивность тела, более широкие подбородки — в общем, те же черты, какими различались оба пола землян.
Афре показалось, что руки чужих имеют только по четыре пальца. Соответствуя человеческим пропорциям, пальцы людей фторной планеты как будто не обладали суставами: они сгибались плавно, не образуя угловатых выступов.
Ног нельзя было разглядеть: ступни их утопали в мягком настиле пола. Одежды в свете, естественной для земных глаз, казались темно-красного, почти кирпичного цвета.
Чем дольше вглядывались астролетчики, тем менее странным казался облик пришельцев с фторной планеты. Более того, людям Земли становилась понятнее своеобразная экзотическая красота чужих. Их главным очертанием были огромные глаза, смотревшие сосредоточенно и ласково на людей, излучая тепло мудрости и дружбы.
— Какие глаза! — не удержалась Афра. — С такими легче становиться людьми, чем с нашими, хотя и наши великолепны!
— Почему так? — шепнул Тэй.
— Чем крупнее глаза, тем большее количество элементов сетчатки, тем большее число деталей из окружающего мира может усвоить такой глаз.
Тэй кивнул в знак понимания.
Один из чужих выступил вперед и сделал приглашающий жест. Тотчас же земное освещение на той стороне галереи погасло.
— Ох! — горестно воскликнул Мут Анг. — Я не предусмотрел!
— Я сделал, — спокойно отозвался Кари, — выключил обычный свет и зажег две сильные лампы с фильтрами четыреста тридцать.
— Мы выглядим мертвецами, — огорченно сказала Тайна, — неважный вид у человечества в таком свете! Смотрите, какие все мы зеленые, будто из болота.
— Ваши опасения напрасны, — сказал Мут Анг. — Их спектр наилучшей видимости уходит далеко в фиолетовую сторону, может быть, и в ультрафиолетовую. Это подразумевает гораздо больше теплоты и оттенков, чем видится нам, но я не могу представить как.
— Пожалуй, мы им покажемся много желтее, чем на самом деле, — сказал, подумав, Тэй.
— И это гораздо лучше, чем синеватый трупный цвет. Только посмотрите вокруг! — не унималась Тайна.
Земляне сделали несколько снимков и вытолкнули в маленький шлюз обертонный звучатель, работающий на кристаллах осмия. Чужие подхватили его и поставили на треножник. Кари направил в чашечную антенну узкий пучок радиоволн. Во фторной атмосфере звездолета зазвучали речь и музыка Земли. Тем же путем был передан прибор для анализа воздуха, который позволил установить температуру, давление и состав атмосферы неведомой планеты. Как и следовало ожидать, внутренняя температура белого звездолета оказалась ниже земной и не превышала семи градусов. Давление атмосферы было больше земного, и почти одинаковой — сила тяжести.
— Сами они, вероятно, теплее, — сказала Афра, — как мы теплее нашей привычной двадцатиградусной температуры. Я думаю, что у них теплота тела около четырнадцати наших градусов.
Чужие передали свои приборы закрытыми в двух сетчатых ящичках, не позволяющих угадать их назначение.
Из одного ящичка послышались высокие, прерывистые чистые звуки, как бы тающие вдали. Земляне поняли, что чужие слышат более высокие ноты, чем они. Если их слух по диапазону был примерно равен земному, то часть низких нот человеческой речи и музыки пропадала для обитателей фторной планеты. Чужие снова зажгли земное освещение, и земляне выключили голубой свет. К прозрачной стене подошли двое — мужчина и женщина. Они спокойно сбросили свои темно-красные одежды и замерли, взявшись за руки, дотом стали медленно поворачиваться, давая землянам рассмотреть их тела, которые оказались более сходные земными, чем их лица. Гармоничная пропорциональность фигур фторных людей полностью отвечала понятиям красоты на Земле. Несколько более резкие переходы в очертаниях, какая-то резкость всех линий впадинок и выпуклостей создавали впечатление некоторой угловатости, вернее, более четкой скульптурности тела чужих. Вероятно, впечатление усиливалось серым цветом кожи, более темной в складках и впадинах.
Их головы красиво и гордо были посажены на высоких шеях; мужчина обладал широкими плечами человека труда и борьбы, а широкие бедра женщины — матери мыслящего существа — нисколько не противоречили ощущению интеллектуальной силы посланцев неведомой планеты.
Когда чужие отступили со знакомым приглашающим жестом и погасили желтый земной свет, земляне уже не колебались.
По просьбе командира перед прозрачной преградой встали, взявшись за руки, Тэй Эрон и Афра Деви. Несмотря на неземное освещение, придавшее телам людей холодный оттенок голубого мрамора, все астролетчики вздохнули с восхищением — настолько очевидной была нагая красота их товарищей. Это поняли и чужие. Смутно видимые в неосвещенной галерее, они стали обмениваться между собой взглядами и непонятными короткими жестами.
Афра и Тэй стояли гордо и открыто, полные того нервного подъема, который появляется в моменты исполнения трудных и рискованных задач. Наконец чужие кончили съемку и зажгли свой свет.
— Теперь я не сомневаюсь, что у них есть любовь, — сказала Тайна, — настоящая, прекрасная и великая человеческая любовь… если их мужчины и женщины так красивы и умны!
— Вы совершенно правы, Тайна, и от этого еще радостнее, потому что они поймут нас во всем, — отозвался Мут Анг.
— Да! Взгляните на Кари! Кари, не полюбите девушку с фторной планеты, это было бы катастрофой для вас.
Астронавигатор очнулся от транса и отвел глаза, прикованные к обитателям белого звездолета.
— А я мог бы! — грустно улыбнулся он. — Мог бы, невзирая на всю разницу наших тел, на чудовищную удаленность наших планет. Сейчас я понял все могущество и силу человеческой любви.
В это время чужие выдвинули вперед зеленый экран. На нем начали двигаться маленькие фигурки. Они шли процессией, поднимаясь на крутой склон, и несли на себе какие-то большие предметы. Поднявшись на плоскую вершину, каждая фигурка сбрасывала свою ношу и падала лицом вниз. Похожая на земную мультипликацию, картина свидетельствовала об утомлении, желании отдыха. Земляне тоже почувствовали, насколько утомили их напряженное многочасовое ожидание и первые впечатления встречи. Жители фторной планеты, видимо, надеялись на встречу с другими людьми и подготовились к ней, создав, например, подобные “разговорные” фильмы.
Экипаж “Теллура”, не готовый к встрече, вышел из затруднения. К перегородке придвинули экран для скорых зарисовок, и художник “Теллура” Яс Тин начал набрасывать последовательные серии рисунков. Сначала он изобразил таких же утомленных человечков, затем нарисовал одну большую рожицу с таким явно вопросительным выражением, что чужие оживились, как при появлении Тэй Эрона и Афры Деви. Потом художник изобразил Землю, обходящую по орбите Солнце, разделил орбиту на двадцать четыре части и зачернил ее половину. Чужие вскоре ответили похожей схемой. С той и с другой стороны включились метрономы, которые помогли установить продолжительность малых делений времени, а затем вычислить и большие. Астролетчики узнали, что фторная планета вращается вокруг своей оси приблизительно за четырнадцать земных часов, а обегает свое голубое солнце в течение девятисот суток. Перерыв на отдых, который предложили чужие, равнялся пяти земным часам.
Ошеломленные, расходились люди из соединительной трубы. Погасли огни в галерее, потухло и наружное освещение кораблей. Оба звездолета, темные, замерли неподвижно рядом друг с другом, как будто все живое в них погибло, заледенело в чудовищном холоде и глубочайшем мраке пространства.
Но внутри кораблей жизнь, горячая, пытливая и деятельная, шла своим чередом. Бесконечно изобретательный человеческий мозг изыскивал новые способы, как передать братьям по мысли, рожденным на планетах удаленных звезд, знания и надежды, взращенные тысячелетиями безмерных трудов, опасностей и страданий. Знания, освободившие человека сначала от власти дикой природы, затем от произвола дикого общественного строя, болезней и преждевременной старости, поднявшие людей к бездонным высотам космоса.
Вторая встреча в галерее началась с показа звездных карт. И землянам, и обитателям фторной планеты были совершенно незнакомы рисунки созвездий, мимо которых шли пути кораблей. (Лишь на Земле астрономам удалось установить точное положение голубого светила: в небольшом звездном облаке Млечного Пути, около Тау Змееносца). Путь чужого звездолета шел к звездному скоплению на северной окраине Змееносца и пересекся с ходом “Теллура”, когда тот достиг южных границ созвездия Геркулеса.
В галерее чужих встала какая-то решетка из пластин красного металла высотой в рост человека. Что-то завертелось позади нее, видимое в просветах между пластинами. Внезапно все они сдвинулись, повернулись ребром и исчезли. На месте решетки показалось громадное пустое пространство с проносящимися в отдалении слепяще синими шарами спутников фторной планеты. Медленно приближалась и она сама. Широкий синий пояс непроницаемой облачности обвивал ее экватор. На полюсах и в околополярных зонах планета светилась серовато-красными отблесками, а умеренные зоны своей чистейшей белизной были похожи на оболочку чужого звездолета. Здесь, сквозь слабо насыщенную парами атмосферу, смутно угадывались контуры морей, материков и гор, чередовавшихся неправильными вертикальными полосами. Планета была больше Земли. Ее быстрое вращение возбуждало вокруг нее мощное электрическое поле. Сиреневое сияние вытягивалось длинными отростками по экватору в черноту окружающего пространства.
Затаив дыхание час за часом сидели люди перед прозрачной стенкой, за которой неведомое устройство продолжало развертывать с потрясающей реальностью картины фторной планеты. Люди Земли увидели лиловые волны океана из фтористого водорода, омывавшие берега черных песков, красных утесов и склонов иззубренных гор, светящихся голубым лунным сиянием. Ближе к полюсам окружающий воздух синел все больше, становился глубже и чище темно-голубой свет фиолетовой звезды, вокруг которой быстро неслась фторная планета.
Горы здесь поднялись округлыми куполами, валами, плоскими вздутиями с ярким опаловым блеском. Синие сумерки лежали в глубоких долинах, направлявшихся от полярных гор к фестончатой полосе морей на юге. Большие заливы дымились опалесцирующим покровом голубых облаков. Гигантские постройки из красного металла и каких-то травяно-зеленых камней обрамляли края морей, бесконечно длинными вереницами всползали по вертикальным долинам к полюсам. Эти исполинские скопления построек, заметные с громадной высоты, разделялись широкими полосами густой растительности с зеленоватоголубой листвой или плоскими куполами гор, светившихся изнутри, будто опалы или лунные камни Земли. Круглые шапки льдов из застывшего фтористого водорода на полюсах казались драгоценными сапфирами.
Синие, голубые, лазурные, лиловые краски преобладали повсюду. Самый воздух словно был пронизан голубоватым свечением, точно слабый разряд в газовой трубке. Мир чужой планеты казался холодным и бесстрастным, будто видение в кристалле — чистое, далекое и призрачное. Мир, в котором не чувствовалось тепла, ласкающего разнообразия красных, оранжевых и желтых цветов Земли.
Цепи городов виднелись в обоих полушариях планеты, в зонах, соответствовавших полярной и умеренной зонам Земли. К экватору горы становились все острее и темнее. Зубчатые пики торчали из мутной от паров поверхности моря, ребра хребтов протягивались в широтном направлении, окаймляя тропические области фторной планеты.
Там плотными массами клубились синие пары: от нагрева голубой звезды легко испарявшийся фтористый водород насыщал атмосферу, подступал колоссальными облачными стенами к умеренным зонам, сгущался и каскадами лился обратно в теплую экваториальную зону. Плотины, достойные гигантов, обуздывали стремительность этих потоков, заключенных в арки и трубы и служивших источником энергии силовых станций планеты.
Нестерпимым блеском сверкали поля огромных кристаллов кварца — видимо, кремний играл роль нашей соли в водах фтористоводородного моря.
Города на экране приближались. Их очертания резко обрисовывались в холодном голубом свете. Везде, куда хватает глаз, вся площадь обитаемых зон планеты, за исключением таинственной экваториальной области, тонувшей в голубом молоке паров, была устроена, изменена, улучшена руками и творческой мыслью человека. Гораздо сильнее изменена, чем наша Земля, еще сохранившая в неприкосновенности огромные площади заповедников, древних руин или заброшенных разработок.
Труд бесчисленных поколений миллиардов людей вырастал выше гор, оплетал всю поверхность фторной планеты. Жизнь властвовала над стихиями бурных вод и густой атмосферы, пронизанной убийственно сильными лучами голубой звезды и неимоверно мощными зарядами электричества.
Люди Земли смотрели не отрываясь, и сознание как бы раздваивалось: в памяти одновременно возникало видение своей родной планеты. Не так, как представляли себе родину древние предки, в зависимости от места своего рождения и жизни: то равнинами просторных полей и сыроватых лесов, то каменистыми грустными горами, то радостно сверкающими в теплом солнце берегами прозрачных морей. Вся Земля в разнообразии своих климатических зон — холодных умеренных и жарких стран — проходила перед мысленным взором каждого астролетчика. Бесконечно прекрасными были и серебристые степи — области вольного ветра, — и могучие леса из темных елей и кедров, белых берез, крылатых пальм и гигантских голубоватых эвкалиптов. Туманные берега северных стран в стенах мшистых скал и белизна коралловых рифов в голубом сиянии тропических морей. Властно-холодное, пронизывающее сверкание снеговых хребтов и призрачная, зыбкая дымка пустынь. Реки — величавые, медленные и широкие или неистово мчащиеся табунами белых коней по крупным камням ущелистых русел. Богатство красок, разнообразие цветов, голубое земное небо с облаками, как белые птицы, солнечный зной и пасмурная, дождливая хмурь, вечные перемены времен года. И среди всего этого богатства природы — еще более великое разнообразие людей, их красоты, стремлений, дел, мечтаний и сказок, горя и радости, песен и танцев, слез и тоски…
То же могущество осмысленного труда, поражающего изобретательностью, искусством, фантазией, прекрасной формой повсюду: в строениях, заводах, машинах, кораблях.
Может быть, чужие тоже видят своими огромными раскосыми глазами гораздо больше землян в холодных голубых красках своей планеты, а в переделке своей более однообразной природы ушли дальше нас, детей Земли? Назревала догадка: мы, создания кислородной атмосферы, в сотни тысяч раз более обыкновенной в космосе, нашли и найдем еще огромное количество подходящих для жизни условий, найдем, встретимся, соединимся с братьями-людьми с других звезд. А они, порождения редкого фтора, с их необыкновенными фтористыми белками и костями, кровью с синими тельцами, впитывающими фтор, как наши красные — кислород?
Эти люди заперты в ограниченном пространстве своей планеты. Наверно, они давно уже странствуют в поисках себе подобных или хотя бы планет с подходящей им атмосферой из фтора. Но как им найти в безднах Вселенной столь редкие жемчужины, как пробиться к ним через тысячи световых лет? Так близкой понятно их отчаяние, великое разочарование при встрече с кислородными: людьми, вероятно, не в первый раз.
В галерее чужих ландшафты фторной планеты заменились видом колоссальных построек. Откосы наклоненных внутрь стен походили на здания тибетской архитектуры. Нигде не было прямых углов, горизонтальных плоскостей — формы плавно изгибались, переходя от вертикали к горизонтали винтообразными или спиральными поворотами. Вдали возникло темное отверстие, по очертанию похожее на скрученный овал. Когда оно выросло, приближаясь, стало видно, что нижняя часть овала представляет собой спирально изогнутую широкую дорогу, поднимающуюся и углубленную в здание размерами с целый город. Оправленные в красное большие голубые знаки, издали напоминавшие волновую рябь, виднелись над входом. Вход приближался. В глубине его становился виден слабо освещенный гигантский зал со светящимися, как флюоресцирующий плавиковый шпат, стенами.
И внезапно, без предупреждения, картина исчезла. Изумленные астролетчики, приготовившиеся увидеть нечто необычайное, почувствовали буквально удар. Галерея по ту сторону прозрачной стены осветилась обычным голубым светом. Появились чужие звездолетчики. На этот раз они двигались очень быстро, резкими движениями.
В этот момент на экране возникла череда последовательных картинок. Они замелькали в таком темпе, что экипаж едва мог уследить за изображениями. Где-то во тьме космоса двигался такой же белый звездолет, какой висел сейчас бок о бок с “Теллуром”. Видно было, как крутилось, сверкало, разбрасывая во все стороны лучи, его центральное кольцо. Вдруг кольцо остановило вращение, и корабль повис в космической бездне, недалеко от маленькой голубой звезды-карлика.
Из звездолета устремились вдаль лучи, черточками мелькавшие на экране, в левом углу которого появился второй звездолет. Летящие черточки достигли его, неподвижно стоявшего рядом с земным кораблем, в котором люди узнали свой “Теллур”. И белый звездолет, принявший зов своего товарища, отодвинулся от “Теллура” куда-то в черную даль.
Мут Анг вздохнул так громко, что подчиненные обернулись к своему командиру с немым вопросом.
— Да! Они скоро уйдут. Где-то очень далеко шел второй их корабль. Они каким-то способом переговаривались, хотя я не могу себе представить, как это возможно в неизмеримых безднах, разделяющих корабли. И теперь что-то случилось со вторым звездолетом, его зов достиг наших чужих, хотя правильнее будет сказать — наших друзей.
— Может быть, он не поврежден, а нашел что-нибудь важное? — тихо спросила Тайна.
— Может быть. Как бы то ни было, они уходят. Надо торопиться изо всех сил, чтобы успеть переснять, записать как можно больше сведений. И главное — карты, их курс, их встречи… Я не сомневаюсь, что у них были встречи с кислородными, как мы, людьми.
Из переговоров с чужими выяснилось, что они могут задержаться на земные сутки. Люди, подстегнутые специальными лекарствами, работали совершенно неистово и не уступали неистощимой энергии быстрых серых жителей фторной планеты.
Переснимались учебные книжки с картинками и словами, тут же записывалось звучание чужого языка. Передавались коллекции с минералами, водами и газами в стойких прозрачных ящиках. Химики обеих планет старались понять значение символов, выражавших состав живых и неживых веществ. Афра, бледная от усталости, стояла перед диаграммами физиологических процессов, генетическими схемами и формулами, схемой эмбриологических стадий развития организма обитателей фторной планеты. Бесконечные цепочки молекул фторостойких белков были в то же время изумительно похожи на наши белковые молекулы: те же фильтры энергии, те же ее плотины, возникшие в борьбе живой материи с энтропией.
Прошло двадцать часов. В галерее появились Тэй и Кари; едва живые от усталости, они несли ленты звездных карт, отражавших весь путь “Теллура” от Солнца к месту встречи. Чужие заспешили еще больше. Фотомагнитные ленты памятных машин землян записывали расположение незнакомых звезд, изображенные неведомыми знаками расстояния, астрофизические данные, перекрещивавшиеся сложными зигзагами пути обоих белых кораблей. Все это должно было быть потом расшифровано по приготовленным заранее чужими таблицам объяснений.
И наконец люди не удержались от радостных восклицаний. Сначала у одной, потом у другой, третьей, четвертой, пятой звезды на экране появились увеличенные кружки, в которых завертелись планеты.
Изображение неуклюжего, пузатого звездолета сменилось целой стаей других, более изящных кораблей. На опущенных из-под их корпусов овальных платформах стояли в своих скафандрах существа — несомненные люди. Знак атома с восемью электронами — кислорода — увенчивал изображение планет и кораблей, но звездолеты на схеме соединялись только с двумя из изображенных планет: одной — расположенной близко к красному большому Солнцу; другой — вращавшейся вокруг яркой золотистой звезды спектрального класса Эф. По-видимому, жизнь на планетах трех других звезд, тоже кислородная, еще не достигла высокого уровня, позволявшего выход в космос, или мыслящие существа еще не успели появиться там. Выяснить это людям Земли не удалось, но в их руках были неоценимые сведения о путях, ведущих к этим населенным мирам, отдаленным на многие сотни парсеков от места встречи звездолетов.

*** 

Пора было расставаться.
Экипажи обоих звездолетов выстроились друг перед другом за прозрачной стеной. Бледно-бронзовые люди Земли и серокожие люди фторной планеты, название которой осталось неясным землянам. Они обменивались ласковыми и грустными жестами, улыбками и обоюдно понятными взглядами умных, внимательных глаз.
Небывалая острая тоска овладела людьми “Теллура”. Даже отлет с родной Земли, с тем чтобы вернуться семь веков спустя, не казался такой болезненно невозвратимой утратой. Нельзя было примириться с сознанием, что еще несколько минутой эти красивые, странные и добрые люди навсегда исчезнут в космических безднах, в своем одиноком и безнадежном искании родной по природе мыслящей жизни.
Может быть, только теперь астролетчики полностью, всем существом поняли, что самое важное во всех поисках, стремлениях, мечтах и борьбе — это человек. Для любой цивилизации, любой звезды, целой галактики и всей бесконечной Вселенной главное — это человек, его ум, чувства, сила, красота, его жизнь!
В счастье, сохранении, развитии человека — главная задача необъятного будущего после победы над Сердцем Змеи, после безумной, невежественной и злобной расточительности жизненной энергии в низкоорганизованных человеческих обществах.
Человек — это единственная сила в космосе, могущая действовать разумно и, преодолевая самые чудовищные препятствия, идти к целесообразному и всестороннему переустройству мира, то есть к красоте осмысленной и могучей жизни, полной щедрых и ярких чувств.
Командир чужих сделал какой-то знак. Тотчас же молодая женщина, которая демонстрировала красоту обитателей фторной планеты, рванулась в сторону, где стояла Афра. Широко раскинув руки, она прижалась к перегородке в стремлении обнять прекрасную женщину Земли. Афра, не замечая катившихся по щекам слез, распласталась на прозрачной стене, как бьющаяся о стекло пленная птица. Свет у чужих потух, и почерневшее стекло стало пучиной, в которой потонули все порывы землян увидеть еще раз чужих, оказавшихся столь близкими.
Мут Анг приказал включить земное освещение, но галерея по ту сторону перегородки оказалась пуста.
— Наружная группа, надеть скафандры для отсоединения галереи! — Властно ворвался в тоскливое молчание голос Мут Анга. — Механики — к двигателям, астронавигатор — в пост управления! Всем подготовиться к отлету!
Люди разошлись из галереи. Унесли приборы. Только Афра, освещенная тусклым светом из открытого бортового люка, стояла в неподвижности, будто скованная леденящим холодом межзвездных пространств.
— Афра, мы закрываем люк! — окликнул ее Тэй Эрон откуда-то из глубины корабля. — Хочется проследить за их отлетом.
Молодая женщина вдруг очнулась и с криком: “Стойте! Тэй, стойте!” — побежала к командиру. Удивленный помощник стоял в недоумении, но Афра вернулась очень быстро. Рядом с ней бежал Мут Анг.
— Тэй, прожектор в галерею! Вызовите техников, экран установите назад! — распоряжался на бегу командир.
Люди заторопились, как при аварии. Сильный луч пробился в глубину галереи и замигал с теми же интервалами, как луч локатора “Теллура” в первый, момент встречи кораблей. Чужие, прервав работы, появились в галерее. Земляне зажгли голубой свет “430”. Дрожащая Афра склонилась над рисовальной доской, отражавшей на экране торопливые наброски биолога. Двойные спиральные цепочки механизмов наследственности должны были быть, в общем, одинаковыми у земных и фторных людей. Изобразив их, Афра нарисовала диаграмму обмена веществ в человеческом организме, сводящуюся к одинаковому превращению лучистой энергии звездных светил, добытой через растения. Молодая женщина оглянулась на неподвижные серые фигуры и накрест перечеркнула атом фтора с его девятью электронами, поставив вместо него кислород.
Чужие дрогнули. Командир выступил вперед и вплотную приблизил лицо к прозрачной перегородке, вглядываясь громадными глазами в неловкие чертежи Афры. И вдруг поднял надо лбом сцепленные в пальцах руки и низко склонился перед женщиной Земли.
Они поняли то, что только намеком в последний момент расставания родилось в мозгу Афры, и, вызванное тоскою разлуки, осмелилось вырваться. Афра думала об изменении, дерзкой замене химических превращений, приводивших в действие весь величайшей сложности, организм человека. Путем воздействия на механизм наследственности заменишь фторный обмен веществ на кислородный! Сохранить все особенности, всю наследственность фторных людей, но заставить их тела работать на иной энергетической основе. Эта гигантская задача была еще так далека от возможности своего осуществления, что даже семь веков разлуки “Теллура” с Землей, веков непрерывного нарастания успехов науки, вряд ли намного приблизят ее решение.
Но как бесконечно много смогут сделать соединенные усилия обеих планет! Если же к ним присоединятся и другие мыслящие собратья… фторное человечество не пройдет бесследной тенью, затерявшейся в глубинах Вселенной.
Когда люди разных планет с неисчислимых звезд и галактик неизбежно соединятся в космосе, серокожие обитатели фторной планеты, может быть, не будут отверженцами из-за редчайшей случайности строения своих тел.
И может быть, тоска неизбежной разлуки и утраты была преувеличенной? Недоступно далекие по строению своих планет и тел, фторные люди и люди Земли похожи в жизни и уже совсем близки в разуме и чувствах Афре, смотревшей в огромные раскосые глаза командира белого звездолета; казалось, что все это она прочла в них. Или это было только отражением ее собственных мыслей?
Но чужие, видимо, обладали той же верой в могущество человеческого разума, которая была свойственна людям Земли. Вот почему даже робкая искра надежды, высказанной женщиной-биологом, так много значила для них, что их приветственные жесты более не походили на знак прощания, а ясно говорили о будущих встречах.

*** 

Оба звездолета медленно расходились, опасаясь повредить друг друга силой своих вспомогательных моторов. Белый корабль на минуту раньше окутался облаком слепящего пламени, за которым, когда оно угасло, не оказалось ничего, кроме тьмы космоса.
Тогда и “Теллур”, осторожно разогнавшись, вошел в пульсацию, которая служила как бы мостом, сокращавшим прежде необозримую длину межзвездных путей. Надежно укрытые в защитных футлярах люди уже не видели, как укорачивались летевшие навстречу световые кванты и далекие звезды впереди голубели и делались все более фиолетовыми. Потом звездолет погрузился в непроницаемый мрак нулевого пространства, за которым цвела и ждала горячая жизнь Земли.
1959 

© И.Ефремов, 1959.

Роберт Сильверберг
Человек в лабиринте

Глава первая

1

Теперь Мюллер знал лабиринт очень хорошо. Он разбирался, где и какие могут быть силки и обманки, предательские западни, страшные ловушки. Он жил здесь вот уже девять лет. Времени хватило, чтобы смириться хотя бы с лабиринтом, если не с ситуацией, которая заставила его искать здесь убежище.
Но он продолжал ходить с осторожностью. Ему пришлось несколько раз убедиться, что знание лабиринта, которым он обладал, хотя полезно и достаточно, но не абсолютно. По крайней мере однажды он был на грани гибели и только благодаря невероятному везению вовремя успел отскочить от неожиданного источника электроэнергии, испускающего лучи. Этот, как и другие пятьдесят, он обозначил на своей карте, но, идя по лабиринту, занимающему площадь крупного города, он, не мог быть уверен, что не наткнется еще на что-нибудь, до сих пор ему неизвестное.
Небо темнело: великолепная сочная зелень полудня сменялась черным мраком ночи. Идя на охоту, Мюллер задержался, чтобы взглянуть на созвездия. Даже их он теперь знал превосходно. В этом вымершем мире он выискивал в небе крупицы света и объединял их в созвездия, которые называл в соответствии со своими отвратительными, горькими мыслями. Так появились Нож, Позвоночник, Череп, Стрела, Жаба. В глазнице Черепа мерцала крохотная, слабенькая звездочка, которую он считал Солнцем Земли. Он не был в этом уверен, потому что блоки с картами он уничтожил сразу же после посадки здесь, на планете Лемнос, и однако чувствовал, что эта маленькая огненная пылинка — Солнце. Та же слабая звездочка изображала левый глаз Жабы. Порой Мюллер говорил себе, что Солнце нельзя увидеть на небосклоне неба, отдаленного от Земли на девяносто световых лет, но бывали минуты, когда он нисколько не сомневался, что видит именно его. Созвездия чуть дальше, сразу за Жабой, он назвал Весами и Чашами весов. Чаши, разумеется, висели неровно.
Над планетой Лемнос светили три небольших спутника. Воздух здесь, хотя и разреженный, годился для дыхания, Мюллер уже давно перестал замечать, что вдыхает слишком много азота и слишком мало кислорода. Немного не хватало двуокиси углерода, но он от этого почти не зевал. Из-за воздуха он, однако, не печалился. Крепко сжав в руках ствол штуцера, он неторопливо шел по чужому городу в поисках ужина. Это тоже относилось к выработавшемуся образу жизни. У него были запасы пищи на шесть месяцев, помещенные в радиационный холодильник, установленный в убежище, которое находилось в полукилометре от его теперешнего местопребывания, но, предпочитая беречь их, он каждый вечер отправлялся за добычей. Таким образом он убивал время, а запасы он хотел сохранить в предвидении того дня, когда лабиринт, может быть, покалечит или парализует его. Он быстро обегал глазами резко изгибающиеся улицы. Вокруг поднимались стены, темнели укрытия, ждали ловушки и каверзы лабиринта. Он глубоко дышал. Осторожно поднимал одну ногу, потом ставил ее очень крепко и лишь тогда поднимал другую, оглядываясь вокруг. Свет трех спутников смещался и изменял его тень, раскраивая ее на более мелкие двойные тени, пляшущие и извивающиеся перед ним.
Он услышал писклявый сигнал детектора массы, прикрепленного к левому уху. Это означало, что где-то неподалеку находится зверь с весом от пятидесяти до ста килограммов. Он настроил детектор на три уровня, причем второй соответствовал животным средней величины — съедобным. Кроме того, датчик сигнализировал о приближении твари от десяти до двадцати килограммов весом и улавливал эманации созданий весом более пятисот килограммов. Маленькие бестии умели мгновенно бросаться на голову, гиганты же могли раздавить его, попросту не заметив. Избегая тех и других, Мюллер охотился на зверей средней величины.
Он притаился с оружием наготове. Животные, обитающие на планете Лемнос, позволяли убивать себя без каких-либо выдумок с его стороны. Они сохраняли осторожность относительно друг друга, но за девять лет пребывания здесь Мюллера как-то не поняли, что он тоже хищник. Скорее всего, представители разумной жизни не охотились здесь уже миллионы лет, так что Мюллер без особого труда каждую ночь убивал зверей, и они все еще не поняла что такое человек.
Единственной его заботой на охоте было подыскать себе безопасное и укрытое место, чтобы, сосредоточившись на своей жертве, не оказаться добычей какого-нибудь более грозного создания. Стержнем, прикрепленным к пятке левого ботинка, он проверил, достаточно ли прочная позади него почва. Порядок — плотная. Он отступал назад, пока не коснулся спиной холодной поверхности стены. Потом опустился левым коленом на слегка пружинящий тротуар и приготовил штуцер к выстрелу. Он был в безопасности и мог ждать. Так прошли, наверное, минуты три. Писк детектора массы продолжал указывать, что животное находится в радиусе ста метров. Потом под влиянием теплоизлучения все ближе подходившего зверя тональность писка начала медленно расти. Он знал, что из своей позиции на краю площади, окруженной округлыми скалистыми стенами, он может застрелить любую тварь, которая вышла бы из-за этих поблескивающих стен в форме полумесяца.
Сегодня он охотился в зоне “Е” лабиринта, или же в пятом секторе, если считать от центра, в одном из наиболее коварных. Он редко когда забредал дальше сравнительно безопасной зоны “Д”, но в этот вечер какая-то дьявольская фантазия заставила его прийти именно сюда. С тех пор как он более-менее познакомился с лабиринтом, Мюллер ни разу не отважился вновь войти в зоны “Г” и “И”, а в зоне “Ф” был всего лишь два раза. Здесь же, в зоне “Е”, он бывал, наверное, раз пять за год.
Правее от него от скалистой стены отделилась тройная из-за света трех лун тень. Писк детектора массы в диапазоне для зверей среднего размера достиг максимума. Тем временем самый маленький из спутников, Антропос, двигавшийся по небу в обратном направлении, изменил очертания теней: контуры разделились, черная полоса пересекла две другие черные полосы. То была тень — Мюллер это знал. Прошла еще секунда. Он увидел жертву — зверя величиной с крупную собаку, коричневого, с серой мордой, горбатого, уродливого, явно хищника. Первые несколько лет на Лемносе Мюллер не убивал хищных животных, думая, что у них невкусное мясо. Он охотился на местные аналоги овец и коров — ласковых копытных животных, которые бродили по лабиринту, блаженно пощипывая травку в садах. Лишь когда их нежное мясо ему приелось, он убил животное с когтями и клыками, которое охотилось на этих вегетарианцев, и, к его изумлению, бифштекс из мяса хищника оказался превосходным. Сейчас он наблюдал, как на площадь выбирается именно такой зверюга. Он видел длинную подрагивающую морду, слышал фырканье. Но, скорее всего, запах человека ничего не означал для этого создания.
Самоуверенное, оно неторопливо направилось через площадь, неубирающиеся когти постукивали по гладкой мостовой.
Мюллер приготовился к выстрелу, внимательно целясь то ли в горб, то ли в зад. У него был самонаводящийся штуцер, так что он попал бы автоматически, но, несмотря на это, он всегда устанавливал прицел. Он, если можно так сказать, не вполне соглашался со своим штуцером, целью которого было убить, только убить, в то время как Мюллера интересовала еда. Легче взять на себя хлопоты по установке прицела, чем втолковывать штуцеру, что выстрел в мягкий сочный горб разорвал бы самое вкусное мясо. Ну прострелил бы он горб до самого позвоночника, а дальше? Мюллер любил охотиться с изяществом.
Он выбрал место на хребте, в пятнадцати сантиметрах от горба, там, где позвоночник соединяется с черепом. Выстрелил. Зверь тяжело повалился на бок. Сохраняя осторожность, Мюллер подошел так быстро, как только осмелился. Умело отделив несъедобные части — лапы, голову, брюхо, — он распылил консервирующий лак на мясе, которое вырезал из загривка. От зада он отделил толстый окорок, после чего прикрепил оба куска ремнями к плечам. Потом повернулся. Он отыскал зигзагообразную дорогу, единственную, которая вела к центру лабиринта. Через неполный час он уже будет в своем убежище в сердце зоны “А”.
На половине пути через площадь до него неизвестно откуда донесся незнакомый звук.
Он остановился и обернулся. Три небольшие твари сломя голову мчались к убитому зверю. Но не стук когтей этих падальщиков он только что слышал. Может, это лабиринт приготовил ему какую-то новую дьявольскую неожиданность? До него донеслось тихое гудение, приглушенное хриплым пульсированием на средней частоте, слишком протяжное, чтобы быть голосом какого-либо из крупных животных. Он никогда раньше не слышал ничего похожего.
Вот именно, здесь не слышал. Он начал перетряхивать ячейки памяти. И через мгновенье понял, что звук этот ему отлично знаком. Двойное гудение, неторопливо тающее вдали, — что это может быть?
Он определил направление. Вроде бы звук доносился сверху и из-за правого плеча. Он посмотрел туда и увидел тройной каскад внутренних стен лабиринта, соединенных этаж за этажом. А выше? Он посмотрел на уже полное звезд небо: Череп, Жаба, Весы.
Он вспомнил, что означает этот звук.
Корабль, космический корабль, переходящий с подпространственной на ионную тягу перед посадкой на планету. Гудение выхлопных каналов, пульсирование тормозных двигателей перекатывалось над городом-лабиринтом. Он не слышал этих звуков вот уже девять лет, то есть с того момента, как начал жизнь в этом добровольном изгнании. И теперь прибывшие гости случайно нарушили его одиночество. Или его выследили? Что им здесь надо? Мюллер кипел от гнева. Разве не достаточно с него людей и мира людей! Так ли уж им необходимо нарушать его покой? Он твердо стоял, широко расставив ноги. И одновременно краешком сознания, как всегда, следил, нет ли поблизости опасности, даже сейчас, тоскливо глядя в сторону вероятного места посадки звездолета.
Он не хотел иметь ничего общего ни с Землей, ни с жителями Земли. Нахмурившись, он заметил крохотную искорку света в глазу Жабы, в глазнице Черепа.
Они до меня не доберутся, решил он.
Они умрут в этом лабиринте, и косточки их смешаются с другими костями, которые вот уже миллионы лет разбросаны здесь по всем проходам.
А если им удастся войти сюда, так же как удалось это ему?
Ну, тогда им придется воевать с ним. Они поймут, как это непросто. Он жестко усмехнулся, поправил висящий на плечах груз, и все внимание сосредоточил на обратном пути. Вскоре он был уже в зоне “С”, в безопасной зоне. Затем добрался до своего жилища, спрятал мясо и приготовил ужин. Голова у него страшно разболелась. После девяти лет он вновь не один на свете. В его одиночество вторглись. Снова он ощутил злость. Ведь ему ничего не надо было от Земли, кроме уединения, но и этого Земля не хочет ему дать. Этим людям еще придется пожалеть, если они доберутся до него через лабиринт.
А если…

2

Космический корабль вышел из подпространства едва ли не слишком поздно, почти на самой границе атмосферы Лемноса. Чарльз Бордман был недоволен этим. Требуя совершенства во всем от самого себя, он добивался, чтобы и остальные тоже умело справлялись со своими обязанностями. Особенно пилоты.
Но он не высказал недовольства. Он включил экран, и стены кабины украсились живым изображением планеты внизу. Облака почти не заслоняли ее поверхность. Посреди обширной равнины вырисовывались круги складок, очертания которых можно было определить даже с высоты ста километров. Он обернулся к сидящему за ним молодому человеку и сказал:
— Прошу, Нед. Лабиринт Лемноса. И Дик Мюллер в сердце лабиринта.
Нед Раулинс прикусил губу.
— Такой большой? Да он, наверное, в сотни километров диаметром.
— Виден только наружный вал. Лабиринт обнесен кольцеобразной стеной высотой в пять метров. Длина вала по периметру — тысяча километров. Но…
— Да-да, я знаю, — прервал его Раулинс и тотчас покраснел с той обезоруживающей беззащитностью, которую Бордман считал такой милой и которую намеревался использовать в своих целях. — Прости, Чарльз. Я не хотел перебивать тебя.
— Нестрашно! Так о чем ты хотел спросить?
— Вон то темное пятно внутри стен… Это и есть город? Бордман кивнул.
— Город-лабиринт. Один Господь знает, сколько миллионов лет назад он был выстроен. Именно там мы отыщем Мюллера.
— Если доберемся до середины.
— Да, конечно. Когда доберемся, — поправил он Раулинса.
— А может так быть, что мы не доберемся до центра?
— Мюллер добрался, — заметил Бордман. — Он там.
— Но он оказался первым. Всем остальным это не удавалось. Так почему мы…
— Пробовали многие, — ответил Бордман. — Но без соответствующего снаряжения. Мы справимся. Так что не думай об этом, лучше полюбуйся посадкой.
Космический корабль снижался. Слишком быстро, подметил Бордман, ощущая дискомфорт от потери скорости. Он не выносил межзвездных путешествий. Но это было необходимым. Нед сидел напрягшись, с горящими от любопытства глазами. Вне сомнения, у этого мальчишки больше сил и здоровья, и сообразительности, чем мне порой кажется. Неужели и я в молодости был таким? Однако ему казалось, что он всегда был взрослым — сознательным, рассудительным, уравновешенным. Теперь, прожив восьмой десяток, он научился оценивать себя объективно. Он как следует овладел своим ремеслом, то есть управлением людьми, теперь он мудрее, но характер его остался без перемен. А вот Нед будет через шестьдесят лет совершенно иным человеком — немного в нем останется от молокососа, что сидит в соседнем кресле. Скептичный по натуре, Бордман допускал, что именно эта миссия окажется тем испытательным огнем, который лишит Леда наивности.
Он прикрыл глаза. Сила тяготения овладела его старческим телом. Сколько посадок на планеты совершил он! Работа дипломата требовала постоянных метаний с места на место. Рождество Христово на Марсе, Пасха на одном из миров Центавра, Троица на одной из планет Ригеля, и вот теперь эта миссия — наиболее сложная из всех. Человек же не создан для того, чтобы скакать вот так от звезды к звезде!
Он чувствовал, как под влиянием силы притяжения Лемноса, на который корабль падал так быстро, лицо его деформируется. Он был полным и производил впечатление сладкоежки, и все же с незначительным усилием мог бы приобрести модный силуэт современного человека. Но уже в самом начале своей карьеры он решил выглядеть пожилым. То, что он терял в элегантности, он приобретал в авторитете. Позже, на закате карьеры, он вновь позволит себе не замечать времени. Тогда пусть седеют волосы, западают щеки. Он будет делать вид, что ему неизменно восемьдесят лет, и играть роль скорее Нестора, чем Улисса.
Он был низкого роста, но производил столь солидное впечатление, что легко становился центральной фигурой за любым столом переговоров. Его широкие плечи, мощная грудная клетка и длинные руки подошли бы скорее гиганту. Лишь когда он вставал, обнаруживался его низенький рост, но сидя он мог внушать страх. Он уже убедился, что эта его особенность может быть полезной. Человек слишком высокий больше подходил бы для дачи распоряжений, а не советов, а он, Бордман, никогда не стремился командовать. Он предпочитал осуществлять власть более тонкими способами.
Он и без того выглядел как владыка. Пухлый, но четко очерченный подбородок, крупный широкий нос, солидный и решительный рот, огромные курчавые брови, черные пряди волос. Волосы, жесткие и длинные, зачесаны за уши. На пальцах он носил три перстня: жироскоп в платине и два рубина с темной инкрустацией из урана-238. Одевался он скромно, традиционно — любил толстые ткани и покрой чуть ли не средневековый. Наверняка он стал бы важной персоной в любое время и при любом Дворе. Следовательно, был важной персоной и сейчас. Вскоре он Должен высадиться еще на одной чужой планете. Он засопел. Как Долго еще будет длится эта посадка?
Он посмотрел на Неда Раулинса. Двадцати двух–двадцати трех лет парнишка, сплошная невинность, хотя достаточно взрослый, чтобы знать о жизни больше, чем он это показывает Высокий, банально стройный, светлые волосы, голубые глаза крупные подвижные губы, ослепительно-белые зубы. Нед был сыном покойного теперь теоретика связи, одного из самых близких друзей Ричарда Мюллера. Возможно, это поможет им начать с Мюллером переговоры, весьма сложные и деликатные.
— Чарльз, тебе нехорошо? — спросил Раулинс.
— Переживу как-нибудь. Сейчас сядем.
— Мы медленно спускаемся, правда?
— Осталась всего минута.
Лицо парнишки как будто было неподвластно силе притяжения Лемноса. Только левая щека слегка оттянулась — и ничего больше. Выражение случайной виноватости на этом открытом юношеском лице производило неприятное впечатление.
— Сейчас, сейчас, — пробормотал Бордман и закрыл глаза.
Корабль коснулся поверхности планеты. Выхлопные каналы прекратили работу. В последний раз рявкнули тормозные двигатели. Наступил ошеломляющий момент неуверенности, но амортизаторы крепко вцепились в грунт, и грохот посадки смолк Мы на месте, подумал Бордман. Теперь — этот лабиринт. Теперь — Ричард Мюллер. Посмотрим, не изменился ли он за девять лет к лучшему. Может быть, теперь он совершенно нормальный человек, и, Господи, если это так, то помоги нам всем.

3

До сих пор Неду Раулинсу не приходилось много путешествовать. Он посетил всего лишь пять миров. Из них три в своей родной системе. Когда ему было десять лет, отец взял его с собой в летние каникулы на Марс. Два года спустя он побывал на Венере и Меркурии. А после окончания школы получил поощрение в виде путешествия за пределы Солнечной системы, на Альфа Центавра-4. После чего, тремя годами позже, ему пришлось отправиться в систему Ригеля, чтобы после катастрофы сопроводить домой останки своего отца.
Да, это не было рекордом в путешествиях по тем временам. Но он знал, что в его дипломатической карьере еще не одно путешествие ожидает его. Чарльз Бордман всегда повторял, что межзвездные перелеты очень быстро приедаются, и метания по вселенной, по сути дела, — еще одна нелегкая обязанность. Раулинс относил это на счет усталости человека, который был чуть ли не в четыре раза старше, чем он.
Ладно, пусть она когда-нибудь придет, эта скука. Но сейчас Нед Раулинс стоял на незнакомой планете лишь в шестой раз за всю свою недолгую жизнь. Корабль опустился на огромной равнине, раскинувшейся вокруг лабиринта. Вал лабиринта протянулся на сотню миль на юго-восток. Сейчас на этой половине Лемноса была полночь. Сутки здесь длились тридцать часов, а год — двадцать месяцев. На этом полушарии уже настала осень, и делалось холодно. Экипаж корабля выгружал эжекторы, из которых в одну минуту должны были смонтироваться палатки.
Чарльз Бордман стоял на склоне в такой задумчивости, что Раулинс не посмел подойти к нему. Он всегда относился к Бордману со странным почтением, близким к страху. Он знал, что это старый циник, но все же не мог не удивляться. Бордман по-настоящему великий человек. Отец наверняка тоже был одним из таких великих. И Дик Мюллер (Раулинсу было двенадцать лет, когда Мюллер попал в переделку и загубил свою жизнь). Быть знакомым с тремя подобными людьми — это настоящая привилегия. Если бы ему еще удалось сделать карьеру, хотя бы наполовину столь значительную, как у Бордмана! Мне не достает хитрости Бордмана. Зато у меня есть другие преимущества: определенная тактичность, которая у него отсутствует. Я могу быть полезным на свой собственный манер, думал Раулинс. Однако он сомневался — не питает ли он слишком наивной надежды?
Он глубоко втянул в легкие чужой воздух. Посмотрел на небо. Пустая эта планета, мертвая. Он когда-то читал о Лемносе, еще в школе: одна из древних планет, некогда населенная существами неведомой расы, но уже тысячу столетий покинутая, лишенная жизни. От прежних ее обитателей не осталось ничего, кроме окаменевших костей и этого лабиринта. Смертоносный лабиринт, построенный неизвестными существами, окружает город мертвых.
Археологи исследовали этот город с воздуха, зондируя его датчиками, разочарованные невозможностью проникнуть внутрь. Было отправлено уже двенадцать экспедиций, и ни один из этих отрядов не смог проникнуть в лабиринт: смельчаки быстро становились жертвами ловушек, размещенных во внешней зоне. Последняя попытка была предпринята пятьдесят лет назад. Ричард Мюллер, который позже высадился на этой планете, первый отыскал верный путь.
Раулинс прикинул, удастся ли завязать контакт с Мюллером. Кроме того, он не мог не думать о том, сколько его товарищей по путешествию погибнут, преодолевая препятствия. То, что он также может умереть, как-то не приходило ему в голову. А ведь немало из тех, кто занимался сейчас разбивкой лагеря, должны будут в течение ближайших дней принять смерть.
Размышляя об этом, Раулинс увидел, как незнакомое животное появилось из-за песчаного холма неподалеку. Он с интересом присмотрелся к этому созданию. Оно немного напоминало крупного кота, но когти у него не убирались, а пасть была оснащена множеством зеленоватых клыков. Светлые полоски придавали бокам яркую пестроту.
Зверь приблизился к нему на расстояние метров двенадцати, посмотрел безразлично, повернулся полным грации движением. Затем приблизился к Бордману. Тот приготовил оружие.
— Нет! — крикнул Раулинс. — Не убивай его, Чарльз! Он просто хочет поглядеть на нас вблизи!
Бордман выстрелил.
— Чарльз, не мог подождать минутку? Он сам бы ушел! Зачем ты…
Бордман улыбнулся. Кивком головы он подозвал одного из членов экипажа. Тот наклонился над зверем и накинул на него сеть. Бордман добродушно сказал:
— Я только оглушил его, Нед. Часть стоимости этой экспедиции покрывает федеральный зоосад. Или ты думал, что я убиваю ради удовольствия?
Раулинс почувствовал себя маленьким и глупым.
— Забудем об этом. Хотя нет, постарайся ни о чем не забывать. И получи из этого урок следует сперва подумать, чтобы не болтать глупости.
— Но если бы я ждал, а ты бы действительно его убил?
— Тогда ценой жизни этой зверюшки ты бы узнал обо мне кое-что неприятное. И в дальнейшем тебе было бы известно, что меня провоцирует на убийство все, что чужеродно и наделено острыми зубами. Ведь если бы я хотел убить, твои вопли не произвели бы на меня никакого впечатления. Так что всегда выбирай подходящий момент, Нед. Сперва трезво оцени ситуацию, лучше порой позволить, чтобы что-то произошло, чем действовать слишком поспешно. Обиделся, парень? Своей коротенькой лекцией я заставил тебя почувствовать себя идиотом?
— С чего ты взял, Чарльз? Я далек от мысли, что нет вещей, которым мне надо научиться.
— И ты хотел бы учиться у меня?
— Чарльз, я…
— Прости, Нед. Мне не следует надоедать тебе. Ты был прав, пытаясь удержать меня от убийства зверя. Не твоя вина, что ты не понял моих намерений.
— Однако ты считаешь, что я преждевременно поторопился, вместо того чтобы оценить ситуацию? — растерянно спросил Раулинс.
— Это было ненужным.
— Ты сам себе противоречишь.
— Отсутствие логики — это моя привилегия, — сказал Бордман. — Выспись сегодня как следует. Утром полетим и составим карту, а потом начнем высылать туда людей. Может статься, через неделю мы будем беседовать с Мюллером.
— И он захочет с нами сотрудничать?
— Сперва не захочет. Будет раздраженным, примется оплевывать нас ядом. Это же мы — те, кто его отверг. Зачем он должен теперь помогать людям Земли? Но ведь он человек чести, а честь — это такая вещь, которая не поддается изменениям, безотносительно к тому, насколько ты болен, одинок или обижен. Настоящую честь не убивает даже ненависть. Даже у меня есть своеобразная честь. Уж как-нибудь мы установим контакт с Мюллером. Уговорим его, чтобы он вышел из этого лабиринта.
— Надеюсь, так все и будет, Чарльз. — Раулинс поколебался. — Но как подействует на нас… близость к нему? Я имею в виду его болезнь… его воздействие на окружающих…
— Мерзко.
— Ты его видел после того, как это случилось?
— Да, множество раз.
— Я по-настоящему не могу себе вообразить, как это можно находиться рядом с человеком, когда все его естество воздействует на тебя.
— Ощущение такое, словно ты забрался в ванну, полную кислоты, — ответил Бордман с некоторым сомнением. — К этому можно привыкнуть, но полюбить — никогда, это как огонь по всей коже. Уродство, страх, жадность, болезни… хлещут из Мюллера.
— Ты сказал, что он человек чести…
— Был — и слава тебе, Господи! Если даже в мозгу такого достойного человека, как Дик Мюллер, кроются эти мерзости, то что же говорить об обычных людях? Не приведи бог им пережить несчастье, как то, что выпало на долю Мюллера.
— У Мюллера было достаточно времени, чтобы самому сгореть от собственного невезения, — заметил Раулинс. — Что если к нему теперь вообще нельзя приблизиться? Если то, что он эманирует, окажется настолько сильным, что мы не выдержим?
— Выдержим, — сказал Бордман.

Глава вторая

1

В лабиринте Мюллер проанализировал ситуацию и прикинул свои возможности. В окошках визиоскопа были видны корабль, пластиковые купола и мельтешение крохотных фигур. Теперь он жалел, что не смог отыскать аппаратуру, контролирующую четкость изображения. Но он считал, ему повезло, что он может пользоваться хотя бы этим приспособлением. Множество приспособлений в этом городе утратило свои свойства из-за износа каких-то узлов. Мюллеру удалось лишь установить, для чего служат некоторые из них, да и ими он пользовался далеким от идеала образом.
Он следил за туманными изображениями ближних своих — людей, занятых разбивкой лагеря на равнине, и размышлял, какую новую пакость они ему приготовили.
Он сделал все, чтобы стереть за собой любые следы, когда стартовал с Земли. Нанимая звездолет, он неверно заполнил маршрутный лист, указав, что летит на Сигму Дракона. Во время полета ему пришлось отметиться на трех станциях слежения, но на каждой из них он зарегистрировался как совершающий облет Галактики, чей маршрут он старательно обдумал так, чтобы никто не мог знать, где он находится.
Нормальный сравнительный анализ данных станций слежения должен был выявить, что все три поочередных сообщения — одна ложь, однако он рассчитывал, что до ближайшего контроля он успеет закончить рейс и исчезнуть. Скорее всего, ему это удалось, так как патрульные корабли не были посланы вслед за ним. Вблизи планеты Лемнос он выполнил последний отвлекающий маневр, оставив корабль на орбите и спустившись на планету в капсуле. Тем временем бомба с часовым механизмом разнесла ракету. Нужно было располагать поистине фантастическим компьютером, чтобы определить его местонахождение. Бомба была запрограммирована так, что на каждый квадратный метр взрываемой поверхности приходилось пятьдесят фальшивых векторов, а это через небольшой промежуток времени свело бы на нет работу трассеров. Времени же Мюллеру требовалось немного — лет шестьдесят. С Земли он улетел почти шестидесятилетним и в нормальных условиях мог бы рассчитывать еще по меньшей мере на сотню лет полноценной жизни, но здесь, на Лемносе, без врачей, пользуясь лишь услугами далеко не лучшего диагноста, он знал, что будет считать себя счастливчиком, если дотянет до ста десяти–ста двадцати максимум. Шестьдесят лет одиночества и спокойная смерть в изоляции — это все, чего он ждал от судьбы. И вот в его уголок вторглись пришельцы.
Как они его выследили?
Он пришел к выводу, что выследить его они не могли. Во-первых, он использовал все возможные средства предосторожности. Во-вторых, нет никакой причины, чтобы за ним гнались. Он не беглец. Он попросту человек, страдающий ужасной болезнью, — и испытывает отвращение при виде своих сородичей. На Земле он был позорищем, живым укором всем им. Он понимал, что величайшее благодеяние для них — это его изоляция. Так что они не стали бы совершать никаких усилий, чтобы отыскать существо, столь им ненавистное.
И все же — кто эти пришельцы?
Он полагал, что археологи. Мертвый город на Лемносе, вне сомнения, интересует их, До сих пор он надеялся, что ловушки лабиринта будут удерживать их от исследований. Город был обнаружен более ста лет назад, но потом планету избегали по весьма конкретным причинам. Он сам видел останки тех, кто пытался проникнуть в лабиринт. Если он сюда и добрался, то потому лишь, что готов был принять такую смерть и в то же время любопытство вынуждало его проникнуть в центр лабиринта и выяснить его тайны. Он добрался, он тут, но появились пришельцы.
Они не проникнут сюда.
Удобно разместившись в центре лабиринта, он располагал достаточным количеством следящих устройств. Таким образом, он видел, как перемещаются из зоны в зону животные, на которых он охотился. В определенной мере он мог держать под контролем ловушки лабиринта, которые были, по сути, всего лишь пассивными ловушками и однако могли пригодиться в борьбе с каким-либо врагом. Неоднократно, когда хищные звери размером со слона пытались пробраться к центру лабиринта, он сбрасывал их в подземную яму в зоне “3”. Теперь он спрашивал себя, какие средства он применит против людей. Но не находил ответа. По сути, люди не вызывали в нем ненависти: он лишь хотел, чтобы они оставили его одного с тем, что могло восприниматься как покой.
Он смотрел на экраны. Он занимал низкое шестиугольное помещение — одну из жилых комнат в центре города — со встроенными в стену визиоскопами. Более года он выяснял, какие части лабиринта соответствуют изображениям на экране. Шесть экранов в самом нижнем углу показывали участки зон от “А” до “Ф”. Камеры двигались по полукругу, позволяя из укрытия наблюдать участки, примыкающие к выходам из других зон. Поскольку лишь один вход в каждую зону был доступен, он всегда мог наблюдать за приближением хищников. То, что происходило у входов-ловушек, его не интересовало.
В верхнем ряду экранов седьмой, восьмой, девятый, десятый вроде бы давали изображения зон “Г” и “И”, наиболее близких к наружной стороне, самых больших и самых опасных. Мюллер решил не рисковать и не проникать в них для подтверждения этой гипотезы. Нет смысла, думал он, нарываться на неприятности только затем, чтобы детально исследовать ловушки. Одиннадцатый и двенадцатый экраны показывали пейзаж вне пределов лабиринта — равнину, оккупированную теперь кораблем.
Немногие из устройств имели такую информационную ценность. Посреди центральной площади города стоял под защитным зонтиком из хрусталя двенадцатигранный камень рубинового цвета, и внутри него тикал какой-то механизм. Мюллер предполагал, что это атомные часы, отмеряющие время в единицах, принятых в то время, когда они были спроектированы. Камень подвергался определенным изменениям: рубиновая поверхность мутнела, приобретала цвет граната, а то и черный, сам же камень перемещался на своем основании. Мюллер старательно регистрировал все изменения, но еще не понял их причин. Эти метаморфозы происходили не случайно, но их ритмику и последовательность он понять не мог.
В каждом из восьми углов площади стоял угловатый металлический столб высотой примерно в шесть метров. Эти столбы медленно поворачивались в выемках на протяжении всего года. Мюллер знал, что полный оборот они делают каждые двадцать месяцев, то есть за то время, которое занимает у Лемноса один оборот вокруг солнца, но он подозревал, что эти пилоны имеют какую-то более глубокую цель.
На улицах зоны “А” на равных расстояниях располагались клетки с прутьями, выполненными из материала, напоминающего алебастр. Но ни одним из способов ему не удалось открыть их. И однако дважды за эти годы он видел, что прутья втянуты и клетки распахнуты. Первый раз они были открыты на протяжении трех суток, а потом, ночью, когда он спал, прутья вернулись на место. Несколько лет спустя клетки вновь раскрылись. Он попытался не спускать с них глаз, стремясь узнать секрет этого механизма. Но на четвертую ночь он задремал так глубоко, что не заметил, как они закрылись.
Не менее таинственным был акведук.
Вдоль всей зоны “Б” бежал замкнутый и словно бы выполненный из оникса желоб с угловатыми кранами через каждые пятьдесят метров. Когда он подставлял под краны емкость, начинала течь чистая вода. Когда же он попытался вставить в кран палец, оказалось, что отверстия там нет. Вода словно просачивалась через какую-то проницаемую каменную пробку.
До сих пор его поражало то, как много уцелело в этом сверхдревнем городе. Археологи после исследования артефактов и скелетов пришли к выводу, что разумные существа исчезли тут более миллиона лет назад, даже, может, пять–шесть миллионов. Он, хотя и был археологом-любителем, научился определять возраст окружающего. Копи на равнине были невероятно древними, а внутренние стены города свидетельствовали, что лабиринт относится к тем же временам, что и копи.
И все-таки большая часть города казалась нетронутой временем. Возможно, частично этому способствовал климат — тут никогда не было ураганов, ни разу не шел дождь. Песок не собирался даже на незащищенных улицах города. И Мюллер знал почему. Спрятанные насосы содержали все в идеальном состоянии, всасывая любую грязь. Он собрал несколько горстей земли в садах и разбросал ее. Пару минут спустя она начала ползти и исчезла в щелях, приоткрывшихся у основания зданий и тут же сделавшихся вновь невидимыми.
Скорее всего, под городом протянулась огромная сеть неведомой машинерии — неуничтожимые консервационные устройства, противостоящие воздействию времени У Мюллера не было подходящего оборудования, чтобы взломать мостовую, твердости которой не могло ничто противостоять. Самодельными инструментами он начал копать в саду, надеясь таким образом добраться до этих подземелий, но, хотя и выкопал яму глубиной в треть километра, а вторую еще глубже, он не нашел ничего, кроме почвы. Какая-то аппаратура обеспечивала то, что видеокамеры действовали, улицы оставались чистыми, стены не крошились и всегда ждали наготове смертоносные ловушки.
Что за раса выстроила город?
Трудно было вообразить себе, что эти существа вымерли. Если предположить, что останки принадлежали строителям города, то создавали его гуманоидные существа примерно полутораметрового роста, с очень длинными пальцами и ногами с двумя суставами. Но следов такой расы не было на планетах Солнечной системы. Возможно, они попросту не совершали межпланетных перелетов, развивались и погибли здесь.
Кроме города, ничто на планете не свидетельствовало о том, что некогда она была населена. Может быть, за прошедшие века остальные города исчезли с поверхности Лемноса, и сохранился лишь этот. Или же он был единственным городом на Лемносе. Теперь ничто не указывало на существование других некогда населенных пунктов. Концепция лабиринта свидетельствовала, что перед своим исчезновением это племя заперлось в твердыне, чтобы спастись от грозного неприятеля. Но Мюллер знал, что это только домысел. Вопреки всему, он не мог избавиться от впечатления, что лабиринт появился вследствие какой-то ошибки в развитии цивилизации, а не из-за внешней угрозы.
Или же сюда вторглись некогда чужаки, для которых преодоление лабиринта не представляло никаких сложностей, и они перебили всех жителей города, после чего очищающие механизмы убрали с улиц кости? Проверить это было невозможно. Войдя в город, он нашел его тихим и мертвым. Лишь животные населяли его. Мюллер насчитал примерно двадцать видов млекопитающих. Травоядные животные паслись в городских садах, плотоядные нападали на них, экологическое равновесие было идеальным.
Этот город напоминал ему Вавилон пророка Исайи: “Но будут скрываться там звери, и наполнятся их дома драконами. И будут совы гнездиться в домах его, и сирены в дворцах роскошных”.
Теперь этот город принадлежал Мюллеру безраздельно до конца его жизни.
До него пытались покорить город не только люди Земли. В зонах лежало по меньшей мере двадцать скелетов людей. Три человека добрались даже до зоны “Д”. Но он очень удивился, когда увидел кости неведомого происхождения. В зонах “В” и “Г” он нашел скелеты крупных, напоминающих драконов созданий, даже остатки космических скафандров. Ближе к центру лабиринта лежало множество останков существ какого-то иного вида, вероятно, человекообразных. Он не пытался определить, как давно прибыли сюда эти создания. Эта галактическая помойка была для Мюллера напоминанием о чем-то таком, что Мюллер превосходно знал. А именно: о том, что человечество за свои первые двести лет за пределами Солнечной системы не встретило никаких форм разумной жизни. Но существование кладбища костей на Лемносе свидетельствовало о наличии по меньшей мере двенадцати различных рас. Мюллер гордился тем, что он проник в сердце лабиринта. Несколько первых лет он не удивлялся сохранности останков в лабиринте. Лишь потом он научился наблюдать за безжалостным механическим устранением любого мусора — как пыли, так и костей животных, которые служили ему пищей. Но скелеты визитеров оставались. Почему? В конце концов Мюллер сообразил, что механические мусорщики оставляют трупы разумных существ неслучайно.
Предостережение: оставь надежду всяк сюда входящий.
Эти скелеты — один из видов оружия в психологической войне, которую вел с каждым пришельцем дьявольский город. Они должны были напоминать: смерть найдет тебя повсюду. Но каким образом город мог “знать”, какие трупы убирать, а какие не трогать?
Сейчас он смотрел на экраны. Следил за суетой крохотных фигурок возле космического корабля.
Пусть только войдут сюда, думал он. Город много лет никого не убивал. Вот он-то ими и займется. Я в безопасности.
Он был уверен, что даже если они доберутся до него, то надолго тут не задержатся. Его болезнь оттолкнет их. Может, им и хватит ловкости преодолеть лабиринт, но им не справиться с тем, что сделало Мюллера мертвым для его сородичей.
— А ну убирайтесь! — громко произнес он.
Неожиданно услышав ворчание двигателей, он увидел, как площадь пересекает мрачная тень. Значит, они обследуют лабиринт с воздуха. Он спрятался. Разумеется, они смогут отыскать его, где бы он ни находился. Экраны скажут им, что в лабиринте живет человек, и они, конечно, постараются наладить с ним связь, еще не зная, кто он. А потом…
Он окаменел от тоски. Пусть они придут. Он вновь сможет разговаривать с людьми. Забыть об одиночестве.
Но он хотел этого всего лишь минуту.
Невольное желание вырваться из одиночества задавила логика: что было бы, если бы он предстал перед ними? Нет! Не приближайтесь! Не подходите!

2

— Там внизу, Нед, — сказал Бордман. — Он там, наверняка. Видишь точку на том экране? Единственный живой человек Это Мюллер.
— В самом центре лабиринта, — сказал Раулинс. — Ему в самом деле удалось проникнуть туда.
— Как-то удалось.
Бордман перевел взгляд на экран. С высоты лабиринт просматривался довольно четко. Он различал восемь зон. Он мог разобрать даже площади, бульвары, стены, переплетения улиц. Зоны были концентрическими, каждая с большой площадью посередине. Детектор массы на разведывательном самолете обнаружил Мюллера в ряду невысоких домов к востоку от одной из таких площадей. Но никаких проходов, соединяющих зоны, он обнаружить не смог. С воздуха нельзя наметить путь.
Бордман знал, что это почти невозможно. В блоках информации содержались отчеты предыдущих неудачных экспедиций. Однако Мюллер каким-то способом достиг центра лабиринта.
— Сейчас, Нед, я тебе кое-что покажу.
Он отдал распоряжение. От корпуса самолета отделился робот и начал падать в город. Бордман и Раулинс следили за ним, пока он не оказался на высоте нескольких десятков метров над крышами зданий. Внезапно робот исчез. Взметнулся клуб зеленого дыма — и больше ничего не стало видно.
— Все по-прежнему. До сих пор весь этот район прикрывает экран. Все, что приближается сверху, сжигается.
— Значит, даже птицы…
— На Лемносе нет птиц.
— А дождь? Или еще что-нибудь, падающее на город…
— На Лемносе нет осадков. По крайней мере в этом полушарии. Экран не пропускает инородные предметы. Мы об этом знаем со времен первой экспедиции.
— Они не пытались выслать робот-зонд?
— Если ты видишь покинутый город среди пустыни на мертвой планете, то без опасения пытаешься в этот город проникнуть. Это простительная ошибка, но Лемнос ошибок не прощает.
Он приказал снизиться. Минуту спустя они кружили над внешним валом лабиринта. Они пролетали над городом раз за разом, дополняя новыми деталями схему, а Бордман, разозлившись, захотел, чтобы сейчас поток света от зеркал ударил в самолет и превратил его в пепел. Здесь, на Лемносе, он утратил свое стремление к совершенству. Говорят, что нетерпеливость — качество молодых и что чем старше человек становится, тем добродушнее и терпеливее плетет он паутину своих планов, но Бордман поймал себя на том, что это задание ему хочется завершить как можно скорее. Выслать робота, чтобы тот проскользнул в лабиринт, схватил Мюллера и выволок его наружу. Сказать Мюллеру, чего от него хотят, и заставить, чтобы он согласился.

3

Капитан Хостин, который должен был вести людей через лабиринт, пришел засвидетельствовать свое почтение. Это был человек дела, готовый рисковать двадцатью жизнями, в том числе и своей собственной, лишь бы добраться до сердца лабиринта. Он покосился на экран и спросил:
— Есть какие-нибудь новые сведения?
— Ничего нового.
— Вы уже хотите садиться?
— Да, можно, — сказал Бордман и посмотрел на Раулинса. Ты бы хотел еще что-нибудь уточнить, Нед?
— Я? Ну… я думаю, следует ли нам вообще входить в лабиринт. Может, нам удастся выманить Мюллера и поговорить с ним снаружи.
— Нет.
— Не удастся?
— Нет. Потому что, во-первых, Мюллер не выйдет по нашей просьбе. Он нелюдим. Он живьем похоронил себя здесь, чтобы быть как можно дальше от человечества. Во-вторых, приглашая его, нам пришлось бы слишком многое рассказать ему о том, чего мы от него хотим. А в этой игре, Нед, карты не следует раскрывать преждевременно.
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— Допустим, мы будем действовать в соответствии с твоим планом. Что мы скажем Мюллеру, чтобы выманить его из лабиринта?
— Ну… что прибыли с Земли специально за ним, чтобы он помог нам в ситуации, опасной для всей Солнечной системы. Что мы наткнулись на расу чужых существ, с которыми не можем наладить контакт, и только он один может помочь. Так как мы… — Раулинс замолчал, почувствовав свою беспомощность. — Для Мюллера это не прозвучало бы аргументом.
— Вот именно. Один раз Земля уже посылала его в мир чужих, которые испортили ему жизнь. Вряд ли он захочет попробовать это еще раз.
— Так каким же образом можно склонить его к тому, чтобы он нам помог?
— Апеллируя к его чести. Ты предложил, чтобы мы через громкоговорители подробно объяснили ему, что от него требуется, а потом ждали, когда он выбежит и поклянется, что сделает все возможное ради старой доброй Земли. Так?
— Примерно.
— Но это отпадает. Значит, мы должны проникнуть в лабиринт сами и заработать тем уважение Мюллера, чтобы убедить его в неизбежности сотрудничества.
Выражение взволнованной настороженности появилось на лице Раулинса.
— Что мы ему скажем, Чарльз?
— Не мы. Ты.
— Так что я ему скажу? Бордман вздохнул.
— Ты будешь врать, Нед. Попросту будешь врать.

4

Они прибыли на Лемнос с соответствующим оборудованием для преодоления трудностей, которые представлял собой лабиринт. Мозгом был первоклассный компьютер с введенными в него подробностями всех предыдущих попыток людей добраться до города. Увы, не хватало деталей последней экспедиции, увенчавшейся успехом. Но сведения о неудачах тоже могли пригодиться. Компьютер контролировал множество вспомогательных устройств, управляемых на расстоянии: автоматические зонды, наземные и летающие, телескопы, датчики и т.д. До того как начать рисковать жизнью людей, Бордман и Хостин могли провести серию проверок с набором механических приспособлений. Устройства эти были заменяемыми, имелся комплект дублей, так что без хлопот можно было заменить новыми все приборы, которые они потеряют.
До них никто еще не начинал проникновение в лабиринт с изучения его устройства. Исследователи сразу же входили туда и гибли. Но теперь появлению людей должно было предшествовать детальное изучение района. Существовала надежда на то, что они проложат абсолютно безопасный путь, но надежда — не лучший способ для того, чтобы хоть в какой-то степени разрешить эту проблему.
Полеты над городом дали полную картину лабиринта. Сами люди могли не подниматься в воздух — превосходные экраны в их хорошо оборудованном лагере помогли им познакомиться со строением лабиринта. Но Бордман уперся. Сознание надежней фиксирует непосредственные впечатления.
Раулинс высказал предположение, что, может быть, в защите есть какие-то окна. Стремясь проверить это, он под конец дня нагрузил зонд металлическими шариками и отправил его к наивысшей точке лабиринта. Бинокли позволяли видеть с близкого расстояния, как автомат медленно раскачивается, по одному выбрасывая шарики в заранее подвешенные к нему коробки. И как каждая коробка падает и превращается в пепел. Они установили, что толщина экрана не везде одинакова и над зонами ближе к центру лабиринта составляет всего два метра, а с удалением от центра постепенно увеличивается, образуя невидимый купол. Но никаких окон не было. Хостин проверил, нельзя ли пробить экран. Автомат сбросил несколько шариков одновременно. Но защита выдержала и это.
Позже при помощи механических кротов они убедились, что проникнуть в город через подземный туннель тоже нельзя. Кроты раскопали песчаный грунт снаружи внешнего вала. Все они были уничтожены магнитным полем, когда находились на глубине двадцати метров под лабиринтом. Автоматы, вгрызавшиеся в стену вала, постигла та же судьба.
Один из инженеров-электриков предложил установить мачту, отводящую энергию, но и это оказалось безуспешным. Мачта стометровой высоты высасывала энергию с поверхности всей планеты, скакала голубая молния, но это не оказало никакого влияния на защитное поле. Мачту развернули в надежде на короткое замыкание. Экран вобрал в себя всю энергию, и казалось, может вобрать еще больше. Никто так и не смог объяснить природы энергии этого поля.
— Наверное, это энергия движения планеты, — сказал инженер. Но, понимая, что это объяснение ничего не дает, отвернулся и начал ворчливо отдавать распоряжения в микрофон.
Три дня исследований показали, что город недоступен с воздуха так же, как и из-под земли.
— Есть только один способ пробраться туда, — сказал Хостин. — А именно — пешком через главные ворота.
— Если обитатели города хотели быть в безопасности, — сказал Раулинс, — то почему по крайней мере одни из ворот они оставили открытыми?
— Может быть, для себя, а может, они милостиво давали пришельцам шанс. Хостин, направим в главные ворота ваши зонды?
Утро было серым. Ветер резкими порывами несся над равниной. Из-за облаков время от времени проглядывал плоский апельсиновый диск солнца. Только на Лемносе существовали условия, пригодные для жизни, остальные планеты, вне доступности лучей светила, кружились мертвыми и промерзшими от ядра до атмосферы.
Нед стоял перед одним из пультов, расположенных в паре километров от внешней стены, наблюдал, как техперсонал подготавливает аппаратуру, и чувствовал себя несколько неуютно.
Даже пейзажи мертвого Марса не угнетали его так, как вид Лемноса. Мир Лемноса — это мир мертвых. Когда-то в Фивах Раулинс вошел в гробницу советника фараона, и пока остальные туристы рассматривали росписи на стенах, он не отрывал глаз от холодного каменного пола, где лежал мертвый майский жук. И с тех пор Египет остался для него лишь воспоминанием об этом мертвом жуке. Как же вообще такой живой, энергичный и полный человеческого тепла Дик Мюллер мог искать добровольного изгнания именно здесь, в печальном лабиринте?
Потом он вспомнил, что ждало Мюллера на Бете Гидры-4, и согласился, что даже у такого человека могли оказаться конкретные причины, чтобы поселиться на Лемносе. Грязное дело, грязное, подумал он. Вечная болтовня, что цель оправдывает средства. Издалека он видел, как Бордман стоит перед основным пультом и управляет людьми, которые размещаются веером вдоль стены города. Он начинал понимать, что позволил втянуть себя в какую-то паршивую историю. Бордман, старый хитрый лис, на Земле не вдавался в детали и не объяснял, каким именно образом он намерен склонить Мюллера к сотрудничеству. А между тем это может оказаться чем-то подлым. Он попросту представил это поручение как великолепную прогулку. Бордман никогда не углубляется в подробности, пока его не вынудят обстоятельства, решил Раулинс. Принцип номер один: не разъяснять свою стратегию никому. И таким образом добиваться чужого участия в заговоре.
Хостин и Бордман приказали разместить несколько десятков роботов у каждого из входов в лабиринт. Уже ясно, что единственно безопасной дорогой являются северо-восточные ворота, но роботов у них было больше, чем надо, и они хотели получить все возможные данные. Пульт был нацелен только на один участок — Раулинс видел схему этой части лабиринта на экране перед собой и мог следить за всеми тупиками и поворотами. Ему было поручено наблюдение за тем, как там будет пробираться робот, однако каждый из пультов контролировал не только человек, но и компьютер, причем Бордман и Хостин следили за ходом операции во всем ее объеме.
— Пусть входят, — распорядился Бордман.
Хостин отдал приказ, и зонды вкатились в ворота города. Следя на экране за роботом, Раулинс в первый раз увидел, как выглядит прямо за входом зона “З”. Слева бежала голубая стена, состоящая словно из блоков фарфора. Справа с массивной плиты свисала занавесь из металлических нитей. Робот миновал этот заслон из нитей, которые задрожали и забренчали, и направился вдоль голубой стены. Дальше стена изгибалась и поворачивала, образуя что-то вроде коридора без крыши. При последней попытке проникнуть в лабиринт — это была четвертая экспедиция на Лемнос — здесь шли двое людей, один из них вошел внутрь и благодаря этому уцелел, другой остался снаружи и погиб.
Робот вошел в проход. Миг спустя из мозаики, украшавшей стену, ударил луч красного света и прошелся по кругу.
В наушнике Раулинс услышал голос Бордмана:
— Мы уже потеряли четыре зонда прямо в воротах. Что с твоим?
— Согласно программе, — доложил Раулинс. — До сих пор все в порядке.
— Скорее всего, мы потеряем его в течение шести минут с начала операции Сколько прошло времени?
— Две минуты пятнадцать секунд.
Робот выглянул из-за стены и быстро двинулся по мостовой, где только что плясал луч. Раулинс включил одоратор и почувствовал вонь паленого и сильный запах озона. Мостовая разделилась. Каменный мост в один пролет дугой изгибался над полной огня ямой. Над другой дорогой нависал столб из каменных блоков, неустойчиво нагроможденных один на другой. Мост выглядел более безопасным, но робот начал карабкаться на блоки. Раулинс послал вопрос: почему? Робот передал, что моста не существует. Раулинс потребовал смоделировать на экране прохождение по мосту и увидел, как изображение робота поднимается на один пролет, потом качается, пытаясь сохранить равновесие. Ловко, подумал Раулинс и содрогнулся.
Тем временем робот перебрался через нагромождение блоков неповрежденным Прошло три минуты восемь секунд.
Дальнейший путь вел прямо. Это была улица между башнями без окон. В начале четвертой минуты робот миновал светлую решетку и тут же отскочил в сторону, благодаря чему не был расплющен копром в форме зонтика Восемь секунд спустя он обогнул трамплин, ловко избежал удара копий и оказался в желобе, настолько длинном, что скольжение по нему, хотя и очень быстрое, заняло сорок секунд
Все это встретил на своем пути и Картиссан, давно уже мертвый Он продиктовал сообщение именно о таких происшествиях в лабиринте. Он находился в нем пять минут и тридцать секунд, и его ошибка была в том, что он не выскочил из желоба на сорок первой секунде Но что произошло с ним, неизвестно.
Раулинс потребовал еще раз смоделировать ситуацию и увидел: в конце желоба открылась широкая щель и проглотила изображение робота. Тем временем робот осторожно продвигался к чему-то, что могло быть проходом в лабиринт.
Раулинс сказал:
— Мы уже на седьмой минуте и все еще продвигаемся вперед, Чарльз. Впереди я вижу ворота в зону “Г”. Не следует ли тебе взять сейчас моего робота под контроль?
— Если вы продержитесь еще две минуты, я так и сделаю, — ответил Бордман. Перед воротами робот задержался Он включил свой гравитрон и создал энергетический шар. Толкнув его в ворота, он подождал, но ничего не произошло. Словно бы успокоенный, робот двинулся к воротам сам. Когда он проходил их, створки внезапно сомкнулись, расплющив его. Экран погас. Человека такая ловушка превратила бы в пыль.
— Мой робот влип, — сообщил Раулинс. — Шесть минут сорок секунд.
— Как мы и предвидели, — послышался ответ. — У нас остались всего два робота. Переключайся и смотри.
На экране показалась общая картина. Раулинс после недолгих поисков отыскал путь своего робота и значок на границе между двумя зонами и убедился, что этот робот забрался дальше остальных. Так или иначе, но два робота еще продолжали путь. Один был во второй зоне, а другой кружил по ведущему к ней проходу.
Схема исчезла. Раулинс видел прямое изображение лабиринта. Чуть ли не с грациозностью этот металлический цилиндр высотой с человека лавировал среди напоминающих стиль барокко изгибов лабиринта, минуя золотистую колонну, от которой доносилась верещащая музыка со странной тональностью, потом световой пруд, наконец, паутину и кучу побелевших костей. Раулинс только мельком заметил эти кости, это были останки человека.
С восторгом он следил за путешествием робота. Будто это он сам шел там, избегая смертельных ловушек. Шла уже пятнадцатая минута, второй уровень лабиринта. Видны широкие аллеи, изящные колоннады, длинные галереи. Гордясь ловкостью этого робота и совершенством его датчиков, он перестал волноваться. И потому получил болезненный удар, когда одна из плит тротуара внезапно поднялась вверх и робот полетел прямо на крутящиеся колеса какой-то могучей машины.
Последний робот был направлен через главные ворота — безопасные. Благодаря скромному запасу информации до сих пор он избегнул всех опасностей и находился сейчас в зоне “З”, почти на границе с зоной “Ф”. Робот шел известным уже путем — тут обходя, там перепрыгивая, и находился в лабиринте уже восемнадцать минут без последствий.
— Хорошо, — сказал Бордман. — На этом месте погиб Мортенсон. Не так ли?
— Да, — ответил Хостин. — В последнем его рапорте сообщалось, что он стоит вон там, около пирамиды. Потом связь прервалась.
— Значит, начнем собирать свежую информацию. Мы убедились, что наши сведения точны. Входом в лабиринт служат главные ворота. Но сюда…
Робот без заранее заданной программы стал продвигаться медленно, поминутно останавливаясь, чтобы во все стороны раскинуть сеть для сбора данных. Он искал невидимые двери, замаскированные отверстия в мостовой, аппаратуру, лазеры, масс-детекторы, источники энергии.
Таким образом он прошел двадцать три метра. Далее робот сообщил, что Мортенсон был раздавлен каким-то катком, приведенным в действие его неосторожным шагом. Затем робот миновал еще Две ловушки поменьше, но не смог справиться с дезориентирующим экраном, который нарушил работу его механического сознания. И в результате его разрушил удар молота.
— Следующий робот должен будет отключить все свои цепи, пока не пройдет это место, — проворчал Хостин. — Идти на ощупь с отключенным зрением…
— Может, человеку там было бы легче, чем машине, — заметил Бордман. — Мы не знаем, как этот экран может воздействовать на него.
— Мы еще не готовы выслать туда людей, — напомнил Хостин.
Бордман согласился. В путь отправился новый робот. Хостин посоветовал выслать не одного, а целую группу аппаратов для прокладывания пути в лабиринте. Одного робота Хостин послал вперед, остальных задержал для наблюдения. Головной робот, оказавшись в зоне действия дезориентирующего экрана, отключил сенсорный механизм. Лишенный связи с окружающим, он не реагировал на пение сирен. Компьютер скоррелировал эти данные с роковым путем предыдущего робота и рассчитал новый путь. Пару минут спустя слепой робот двинулся вперед под воздействием наружных сигналов. Теперь можно было снова включать сенсорный механизм. Это удалось. Тогда пустили третьего робота с включенной аппаратурой.
— Порядок, — сказал Хостин. — Раз мы можем провести через преграду машину, значит, сможем провести и человека. Он пройдет с закрытыми глазами, а компьютер будет направлять его, шаг за шагом.
Головной робот двинулся дальше. Он преодолел семнадцать метров после экрана, прежде чем его прижала к мостовой серебристая решетка, из которой высунулось два электрода. Раулинс напряженно наблюдал, как гибнет каждый новый робот. Так они и высылали робота за роботом из резерва.
А ведь скоро пойдут люди. И мы тоже пойдем. Он направился к Бордману.
— Как обстановка? — спросил он.
— Трудная, но не безнадежная, — ответил Бордман. — Не может же весь путь быть столь опасным.
— А если может?
— Роботов нам хватит. Составим точную карту и будем знать все ловушки. И лишь тогда попробуем сами.
— Ты пойдешь туда, Чарльз?
— Разумеется. И ты тоже.
— И какие шансы, что мы вернемся?
— Большие, — ответил Бордман. — Иначе я бы не занялся этим. Да, непростая прогулка, Нед. Но не стоит пугаться. Мы только приступили к обследованию лабиринта. Пройдет несколько дней, и мы начнем ориентироваться в нем.
Раулинс молчал.
— А ведь у Мюллера не было никаких роботов, — сказал он наконец. — Каким же чудом он преодолел все это?
— Не знаю, — буркнул Бордман. — Я полагаю, что он счастливчик от рождения.

Глава третья

1

В лабиринте Мюллер следил за ходом операции на своих экранах. Используя метод проб и ошибок, эти роботы преодолели зоны “Д” и “Г”. Он был готов защищаться.
По утрам ему всегда вспоминалось прошлое. Ласковые глаза когда-то смотрели в его глаза, руки тянулись к его рукам, он видел улыбки, смех, скользил по паркету. Дважды он был женат. И первое, и второе супружество завершились без скандалов. Часто путешествовал. Имел дело с королями и министрами. И теперь он чуть ли не наяву ощущал аромат сотен планет. В свою весну и лето он горел ярким огнем жизни и считал, что не заслужил для себя такую печальную осень.
Город-лабиринт по-своему заботился о нем. У него была крыша над головой. Он устроил себе ложе из шкур убитых зверей, выстлал его мехами, смастерил кресло из шкур и ребер. Город снабжал его водой. С Земли он прихватил необходимые вещи. Три кубика с книгами и с музыкальными записями. Этой духовной пищи хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Блок для рисунков. Оружие. Масс-детектор. Диагност.
Он регулярно питался. Спал хорошо. Он уже смирился со своей судьбой.
В том, что произошло с ним, он не винил никого. Он сам спровоцировал это своей жаждой, своей ненасытностью. Он хотел узурпировать права Господни, и тогда некая неуловимая сила, управляющая всем, сбросила его с высоты, и ему пришлось поселиться на мертвой планете в полном одиночестве.
Станции по пути на Лемнос были ему знакомы. К двадцати пяти годам он начал достигать того, о чем мечтал. Он завоевал известность в тридцати звездных системах. Десять лет спустя ему грезилась большая политика, и вот он поддался на уговоры Бордмана и взялся за миссию на Бете Гидры-4.
В тот год он проводил отпуск в системе Тау Кита, Мардук, четвертая из ее планет, была местом отдыха для горняков. Мюллеру не нравилось то, как отдыхали на этих планетах. Тем не менее он решил поискать разрядки на Мардуке. Там почти не было времен года. Постоянно царила весна, плескал неглубокий океан. На этой планете создали нечто наподобие Земли в пору ее невинности — повсюду леса и луга, уютные гостиницы. Как правило, Мюллер не любил таких мест. Но утомленный приключениями, решил провести пару недель на Мардуке в обществе девушки, с которой познакомился.
Ее звали Марта — высокая, смуглая, с большими темными глазами, светлые с голубоватым отливом волосы. Она выглядела двадцатилетней, хотя вообще трудно определить возраст женщины. Мюллеру казалось, что она и правда молоденькая. И при плавании с электродвигателем, и при перелетах с дерева на дерево, и на охоте с пневматической винтовкой, и в любви Марта демонстрировала такой восторг, словно все это было для нее в первый раз.
Мюллеру не хотелось вникать в ее жизнь слишком глубоко. Марта была богатой, родилась на Земле и путешествовала повсюду. Влекомый неожиданным побуждением, он набрал ее номер и договорился о встрече на Мардуке. И она охотно прилетела. Скорее всего, она знала, кто такой Мюллер, но ореол славы не имел для нее значения.
Отель — стрельчатая башня — стоял в долине над озером. Они занимали номер на двухсотом этаже, завтракали в башенке на крыше и на протяжении дня могли тешить себя разнообразными удовольствиями. Неделю они не расставались. Ее маленькие прохладные груди целиком умещались в его ладонях, длинные ноги гибко оплетали его в моменты экстаза. Но на восьмой день прилетел Бордман. И пригласил Мюллера к себе.
— Я на отдыхе, — ответил Мюллер.
— Подари мне полдня своего отдыха.
— Я не один.
— Я знаю Приглашаю обоих. Немножко прошвырнемся. Это очень важное дело, Дик.
— Я сюда прилетел отдохнуть от дел.
— От них не убежишь. И не мне тебе говорить об этом.
Назавтра ранним утром они с Мартой полетели на аэротакси к отелю Бордмана. Такси на взлете чуть ли не вспарывало корпусом гладь озера. Они не смогли даже хорошенько разглядеть по пути великолепное длиннорогое животное, напоминающее козла.
Они сделали три круга над могучим зверем и полетели дальше, в низину, где мерцала цепь озер. Около полудня они опустились на опушке. Бордман занимал в отеле дорогой номер. В знак приветствия он пожал Мюллеру запястье, а Марту оглядел с бесстыдным интересом.
Марта отнеслась к этому безразлично.
— Проголодались? — спросил Бордман. — Сперва обед, разговоры потом.
Он угостил их янтарным вином. Потом они сели в капсулу ресторана и вылетели из отеля, чтобы во время обеда любоваться зрелищем озер и лесов. Блюда подавались подъемниками. Запертые в летящей капсуле, они небрежно наслаждались пищей, напитками, пейзажем. Бордман все великолепно распланировал, чтобы создать соответствующее настроение, но Мюллер знал, что все его старания пойдут насмарку. Он не даст уговорить себя.
Марта скучала. Платье-кольчужка, которое она надела, было сконструировано так, чтобы не скрывать, а скорее предъявлять ее формы. Бордман оценил демонстрацию, полный готовности пофлиртовать с девушкой, столь доступной с виду, но она игнорировала его заигрывания. Мюллера это забавляло.
После обеда капсула опустилась на берег озера. Двери разошлись. Бордман спросил:
— Может, дама предпочла бы искупаться, пока мы будем говорить о скучных делах?
— Прелестная идея, — ответила Марта.
Поднявшись из кресла, она коснулась застежки на плече, и кольчужка упала. Бордман поднял ее и положил на полку. Она поблагодарила его и пошла к берегу озера. На минуту она остановилась в воде, потом нырнула и принялась сильными размашистыми движениями кружить по поверхности озера.
Бордман спросил:
— Дик, кто она?
— Девушка. Вроде бы довольно молодая.
— Моложе, чем твои обычные пассии. И немножко испорченная. Ты давно ее знаешь?
— С прошлого года. Нравится?
— Разумеется.
— Я скажу ей об этом, — пообещал Мюллер. — Но не сегодня.
Марта возвращалась к берегу. Они оба следили за ней. Они казались ровесниками. Но в действительности это было не так Бордман был старше на целое поколение, а Мюллер выше его на целых пятнадцать сантиметров. Знакомы они были лет тридцать.
В определенном смысле оба занимались одним и тем же делом — они принадлежали к национальному корпусу, который следил за тем, чтобы структуры объединенного человечества не разрушались в масштабах галактики. Мюллер уважал Бордмана за то, каким именно способом тот применял свои таланты на протяжении своей карьеры. Он знал, что Бордман быстр в решениях и лишен сантиментов.
Бордман извлек из кармана туники кубик визиозаписи и поставил перед Мюллером.
— Включи, — попросил Бордман. — Проектор за тобой.
Мюллер вставил кубик в отверстие. Из проектора тут же выдвинулся гораздо больший куб. Мюллер увидел какую-то планету. Возможно, это Венера. Регистрирующий глаз проникал сквозь слой облаков. Почва была мокрой, губчатой, на ней росли словно резиновые деревья. Трудно было ориентироваться в пропорциях. Неожиданно появились три странные фигуры. Высокие, худые, чуть ли не паукообразные, и из узких плеч у них росли пучки примерно из десяти конечностей, сгибающихся в суставах. Головы у них были конической формы, с цепочкой глаз вдоль основания, ноздри — вертикальные отверстия. Рот раскрывался на две стороны. Кроме каких-то развевающихся лент, завязанных между пучками рук — явно украшения, — на них ничего не было. Но Мюллер не нашел ничего похожего на детородные органы или говорящего о том, что они млекопитающие. Их кожа была серая и шершавая, покрытая чем-то вроде ромбовидной чешуи.
С поразительной грацией они приблизились к грибообразным деревьям и вскарабкались на них. Каждый встал в самом центре шляпки и вытянул вниз одну их конечностей наподобие длинного жала. Те легко вошли в рыхлый ствол дерева. Потом они спустились вниз и вновь зашагали по лесу.
Неожиданно одно из этих существ задержалось и наклонилось, рассматривая землю под ногами. Пучком рук оно подняло глаз зонда. На экране начался хаос. Неожиданно изображение потемнело и погасло. Глаз был уничтожен.
После минуты напряженного молчания Мюллер сказал:
— Они выглядели весьма убедительно.
— Еще бы, они существуют на самом деле.
— Съемки переданы одним из внегалактических зондов?
— Нет, — сказал Бордман, — это из нашей галактики.
— Значит, с Беты Гидры-4?
— Да.
Мюллер силой подавил дрожь.
— Могу я еще раз посмотреть это, Чарльз?
— Разумеется.
Мюллер включил проектор.
— Снимки сделаны не полный месяц тому назад, — сказал Бордман. — Зондирующий корабль мы расположили на высоте в пятьдесят тысяч метров над Бетой Гидры-4 и выбросили на нее тысячу наблюдательных зондов. По крайней мере половина из них упала на дно океанов. И только один передал изображение незнакомых существ.
— Почему вы решили снять карантин с этой планеты?
— Мы считаем, что пора вступить в контакт, Дик. Вот уже десять лет мы крутимся вокруг них и до сих пор не поздоровались. А ведь они являются единственными разумными существами в Галактике, кроме нас.
— Твои недомолвки не очень-то меня убеждают. Ведь решением Совета было оставить гидрян в покое по меньшей мере на сто лет… Кому понадобилось изменить это решение и зачем?
Бордман ухмыльнулся. Мюллер знал, что единственным способом добиться от него чего-либо была фронтальная атака. Бордман пояснил:
— Я вовсе не собираюсь хитрить, Дик, решение было принято, когда ты находился на пути к Ригелю.
— С чем это связано?
— Один из внешнегалактических зондов доставил нам факты, что в соседнем созвездии существует вид высокоразумных существ, подчинивших себе все остальные.
— В каком созвездии?
— Прости, но сейчас я не могу сказать тебе.
— Ладно.
— Тебе достаточно знать то, что эти существа, если судить по нашим сведениям, ставят перед нами проблему. У них есть галактические двигатели, так что, логически рассуждая, мы можем ожидать их визита в любое время… И когда посещение это произойдет, мы окажемся в весьма нелегкой ситуации.
— Не хочешь ли ты сказать, — спросил Мюллер, — что речь идет о том, что нам нужно установить дружеские отношения с другим видом разумных существ в нашей Галактике до того, как прибудут гости?
— Вот именно.
— Теперь мне следует выпить, — заявил Мюллер.
Бордман указал рукой. Мюллер нацедил себе из сосуда крепкий коктейль. Он оторвал взгляд от Бордмана и взял со стола кубик визиозаписи.

2

Вот уже два столетия человек исследовал космос, так и не находя следов собратьев. Имеется достаточное число планетных систем, благодаря которым существует вероятность иных форм жизни. Процесс планетогенеза не является чем-то необычным, и большинство систем насчитывает от пяти до десяти планет, причем размеры некоторых, масса, плотность и другие параметры делают возможным зарождение атмосферы и не мешают эволюции жизни. Определенное количество таких планет находится в благоприятной зоне, и потому они населены живыми созданиями. Такие планеты — сущий рай для зоологов.
Но при быстрой, хаотической экспансии за пределы Солнечной системы люди наткнулись также на следы некогда существовавших созданий, наделенных разумом. В руинах невообразимо древних цивилизаций теперь устраивали себе логова звери. На Лемносе и других планетах были найдены развалины городов, пострадавших от атмосферных воздействий. Космос оказался раем и для археологов. Появились новые направления в науке. Люди пытались воссоздать жизнь обществ, исчезнувших еще до того, как в человеческом сознании родилась идея пирамиды.
И однако какая-то странная гибель поджидала все разумные расы Галактики. Очевидно, существовали они так давно, что не уцелели даже их деградировавшие потомки. Они, как Ниневия и Тир, просто исчезли без следа.
Но Галактика обширна, и человек не прекращает поисков своих космических соседей, влекомый смесью любопытства и тревоги. И хотя использование эффектов подпространства сделало возможным быстрые перелеты в любую точку в пределах вселенной, обученного персонала и звездолетов не хватало, чтобы справиться со всей бездной задач, которые возникают при таком поиске. Столетия назад вторгшись в космос, человечество до сих пор делает открытия, причем зачастую сравнительно недалеко от матери-Земли. Звезда Бета Гидры-4 — это система из семи планет, и было установлено, что на четвертой из них существует вид разумных существ.
Никто еще не высаживался там. Все возможности проникновения старательно изучили, чтобы избежать непредвиденных последствий поспешного контакта с жителями Беты Гидры-4. Наблюдения проводились сквозь слой облаков. Специальная аппаратура замеряла степень активности планеты с поразительной точностью. Было установлено, что энергия, излучаемая Бетой, достигает нескольких миллионов киловатт в час. Составили карты с обозначением населенных пунктов на планете и вычислили примерную плотность населения. Определили уровень развития промышленности. Гидряне еще не вышли в космическое пространство. Этому мешал слой облаков вокруг планеты. Трудно надеяться, что существа, не видевшие звезд, будут мечтать достичь их.

3

Мюллер был посвящен в подробности яростных совещаний, которые последовали после обнаружения гидрян. Он знал, почему на них наложен карантин, и если карантин решили нарушить, то лишь по серьезным причинам. Человечество, не будучи уверенным в своем умении установить взаимопонимание с существами другой культуры, явно желало как можно дольше держаться вдалеке от гидрян. Но теперь ситуация изменилась.
— Как это будет выглядеть? — спросил Мюллер. — Экспедиция?
— Да.
— Когда?
— Очевидно, на следующий год.
Мюллер насторожился.
— Кто будет руководить?
— Может быть, и ты, Дик.
— Почему “может быть”?
— А вдруг ты не захочешь?
— Когда мне было восемнадцать лет, — сказал Мюллер, — мы с одной девушкой гуляли в лесу, на Земле. Там мы любили друг друга, это было для меня не впервые, но зато тогда получилось как надо… Потом мы лежали на спине, любуясь звездами, и тогда я сказал ей, что отправлюсь туда, чтобы ходить по этим звездам. Она ответила: “Ох, Дик, как это прекрасно! Любой в молодости говорит так, глядя на звезды”. Еще я сказал, что собираюсь наделать открытий и знаю, что я всегда буду впереди. Я был весьма красноречив: есть вещи, которые мы способны говорить только в восемнадцатилетнем возрасте.
— Есть вещи, которые мы способны делать лишь в восемнадцатилетнем возрасте, — заметил Бордман. — Ну, Дик, теперь тебе пятьдесят, верно? И ты гуляешь по звездам. И тебе кажется, что ты бог?
— Временами.
— И ты хочешь отправиться на Бету Гидры-4?
— Ты знаешь — хочу.
— Один?
Мюллер онемел и немного погодя переспросил:
— Один?
— Мы запрограммировали все это дело и пришли к выводу, что посылка туда нескольких людей была бы грубейшей ошибкой. Гидряне не особенно хорошо относятся к нашим наблюдательным зондам. Мы не можем начать с углубления в их психику, так как ни разу еще не имели дело с чужой психологией. Но нам кажется, что наиболее верным будет… принимая во внимание как возможные потери в людях, так и шок, каким это может оказаться для совершенно неведомой нам культуры… отправить одного посланца Земли с добрыми намерениями, умного и крепкого человека, который прошел уже не одно испытание огнем. Возможно, человек этот будет четвертован там через тридцать секунд. С другой стороны, если ему удастся наладить взаимопонимание, то он совершит нечто уникальное в истории человечества. Ты можешь выбирать.
— И каким ты представляешь шансы на успех? — спросил Мюллер.
— Из расчетов видно, что есть только один шанс на шестьдесят пять выбраться из этого невредимым, Дик. Не забывай, что планету трудно назвать землеподобной, там требуются приспособления для поддержания жизни. И можно наткнуться на враждебное отношение. Один шанс.
— Не самое худшее.
— В любом случае я не пошел бы при таких условиях, — сказал Бордман.
— Ты нет, а я бы пошел.
Мюллер осушил стакан. Выполнение этой миссии означает бессмертную славу. Неудача — смерть. Бывает гораздо худший приговор судьбы, чем гибель тогда, когда ты несешь флаг человечества в иные миры.
Вернулась Марта. Она была мокрая и поблескивающая. Груди ее ритмично вздрагивали — небольшие холмики плоти. С той же вероятностью ей может быть четырнадцать, подумал Мюллер, глядя на ее узкие бедра и небольшие ягодицы. Бордман протянул ей сушилку. Уже сухая, она сняла с полки свое платье-кольчужку.
— Это было изумительно, — сообщила она. — Дик, что случилось? Ты выглядишь так… как ошарашенный. Тебе плохо?
— Мне превосходно.
— Так в чем дело?
— Мистер Бордман сделал мне предложение.
— Можешь сказать какое, Дик. Мы не собираемся делать из этого тайны.
— Будет высадка на Бету Гидры-4, — хрипло сказал Мюллер — Один человек. Только как это будет выглядеть, Чарльз? Корабль на орбите и спуск в капсуле с запасом горючего для возвращения?
— Именно Марта сказала:
— Дик, это безумие. Не делай этого. Ты будешь жалеть до конца жизни.
— Смерть будет скорой, если что-то не задастся.
— Нет, послушай, временами у меня бывает ясновидение. Я могу предвидеть будущее, Дик. — Нервно посмеиваясь, Марта перестала играть роль холодной и уравновешенной. — Если ты отправишься туда, то не умрешь, как мне кажется. Но и не видится мне, чтобы ты остался жив. Поклянись, что не полетишь туда, Дик!
— Официально ты еще не принял этого предложения, — заметил Бордман.
— Знаю, — сказал Мюллер.
Он поднялся из кресла и подошел к Марте. Крепко прижал ее к себе. Она поглядела на него с укоризной. Тогда он чмокнул ее в кончик носа и мочку левого уха. Она вырвалась из его объятий так стремительно, что чуть не упала Бордману на колени.
Мюллер сказал:
— Вы знаете, каким будет мой ответ.

4

В тот день после полудня один из роботов проник к зоне “Ф”. У них еще достаточно трудностей впереди, подумал Мюллер, но долго это не продлится. Этак не успею я оглянуться, как они окажутся уже в самом центре лабиринта.

Глава четвертая

1

— Вот он, — сказал Раулинс. — Наконец-то!
Объективы робота транслировали изображение человека в лабиринте. Мюллер стоял, скрестив руки на груди. Крупный, загорелый мужчина с выступающим подбородком и широким носом.
Раулинс включил фонию и услышал, как Мюллер сказал:
— А, робот, привет! Чего тебе надо от меня?
Робот не ответил. Не стал отвечать и Раулинс, хотя и мог отозваться. Стоя перед центральным пультом, он немного наклонился чтобы лучше видеть. Веки уставших глаз подергивались. Они потеряли уже около ста роботов. Но все же им повезло, если учесть, что возможности блуждания по лабиринту чуть ли не бесконечны. Счастьем этим они обязаны тому, что умело пользовались помощью, которую оказывали им установленный на корабле компьютер и целый набор совершенных сенсорных датчиков; в результате они избежали наиболее очевидных ловушек. И вот теперь они добрались до цели.
Раулинс падал от усталости. Он совсем не спал ночью. Хостин отправился отдыхать. Немного позже ушел и Бордман. Несколько членов экипажа несли вахту на центральном пульте и на борту, но Раулинс был единственным штатским среди них. Он размышлял, могло ли обнаружение Мюллера произойти в его дежурство. Скорее всего, нет. Бордман заявил бы, что новичок у руля в столь важную минуту все бы испортил. Но они оставили его на дежурстве, и он продвинул робота на несколько метров дальше и вот теперь смотрел прямо на Мюллера.
Он всматривался в его лицо.
Но ничто в нем не говорило о страданиях. Мюллер прожил столько лет в одиночестве, неужели это не наложило на него никакого отпечатка? Однако Раулинс видел спокойное, чуть ли не каменное лицо сильного уравновешенного немолодого мужчины. Мюллер поседел, одежда его была потрепана, было видно, что ее уже долго не стирали.
— Что тебе здесь нужно? — спрашивал Мюллер у робота. — Кто тебя прислал? Почему ты не уходишь?
Раулинс не посмел ответить. Он не знал, какой гамбит был запланирован Бордманом для этого момента. И поэтому побежал к его палатке. Бордман лежал под куполом жизнеобеспечивающей системы. В конце концов, ему было под восемьдесят — хотя никто бы не дал ему столько, — а единственным способом борьбы со старостью является подключение на каждую ночь к регенерирующей системе.
Раулинс помедлил, смущенный своим вторжением, когда старик спал, оплетенный сетью проводов. К его лбу были прикреплены лентой два электрода, которые гарантировали правильную и здоровую работу зон мозга во время сна, очищая его от вредных субстанций, снимая дневную усталость. Сверхзвуковой фильтр очищал от примесей артерии. Распределение гормонов регулировала причудливая паутина, размещенная на груди. Все это было подключено к корабельному мозгу и контролировалось им. в обрамлении сложной системы жизнеобеспечения Бордман производил впечатление восковой куклы.
Можно ли его сейчас разбудить без опасных последствий? — встревожился Раулинс.
Он предпочитал не рисковать. Поэтому включил ближайший аппарат связи с центральной.
— Сон для Чарльза Бордмана, — распорядился он. — Пусть ему приснится, что мы отыскали Мюллера. И что он должен проснуться немедленно. Ну, Чарльз, Чарльз, вставай, ты нам нужен. Ясно?
— Принято к исполнению, — ответил мозг корабля.
Импульс принял форму управляемой реакции и пронесся к палатке. Сообщение проникло в мозг Бордмана.
Бордман шевельнулся.
— Мюллер… — пробормотал он.
И открыл глаза. С минуту он ничего не видел. Но процесс пробуждения уже начался, а система жизнеобеспечения достаточно укрепила его организм.
— Нед? — сорвался с его губ хриплый вопрос. — Что ты здесь делаешь? Это мне снилось, что…
— Это не был сон, Чарльз. Я запрограммировал его для тебя. Мы добрались до зоны “А”. Нашли Мюллера.
Бордман отключил систему жизнеобеспечения.
— Который час?
— Уже светает.
— Давно ты его нашел?
— Минут пятнадцать. Я отключил робота и сразу примчался к тебе. Но не хотел вырывать тебя из сна…
— Ладно.
Бордман уже вылез из кровати. Он слегка качнулся, вставая.
— Пойдем, — сказал Бордман. — Надо задействовать этого робота. Я хочу поглядеть на Мюллера немедленно.
Пользуясь небольшим пультом у входа в палатку, Раулинс привел робота в действие. Они увидели на экране зону “А” лабиринта, выглядящую более пустынной, чем окружающие ее зоны. А вот Мюллера видно не было.
— Включи фонию, — посоветовал Бордман.
— Уже включена.
— Куда он делся?
— Наверное, вышел за пределы видимости, — сказал Раулинс. Робот совершил полный оборот, демонстрируя низкие кубические дома, стрельчатые арки и многоэтажные стены вокруг. Они заметили пробегающего маленького зверька, похожего на кота, но Мюллера и след простыл.
— Он стоял вон там, — оправдывался Раулинс.
— Отлично. Ведь не будет же он стоять на месте в ожидании, пока ты меня разбудишь. Пусть робот обследует район.
Раулинс подчинился. Опасаясь новых ловушек, он управлял роботом очень осторожно. Неожиданно из-за одного из безоконных домов вышел Мюллер и остановился перед роботом.
— Снова? — спросил он. — Воскрес, да? Ты почему ничего не говоришь? Ты с какого корабля? Кто тебя прислал?
— Может быть, нам следует ответить? — спросил Раулинс.
— Нет.
Бордман приблизился к экрану.
— Поразительно, — тихо произнес он. — Выражение его лица…
— На меня он производит впечатление совершенно спокойного человека, — сказал Раулинс.
— Что ты о нем можешь знать? Я-то помню этого человека, Нед. Сейчас у него такое лицо, будто он пришел из ада. Лицевые кости выступают несравнимо сильнее. Глаза жуткие. И видишь эти искривленные губы… левый уголок опущен. Наверное, он испытал какие-то потрясения. Но держится неплохо.
Раулинс взволнованно отыскивал следы переживаний на лице Мюллера. Раньше он не смог их заметить и не сумел обнаружить и теперь.
— Нелегко будет выманить его оттуда, — заметил Бордман. — Он не захочет выбираться. Но он нам необходим.
Мюллер, присматриваясь к движениям робота, произнес.
— У тебя тридцать секунд на объяснение, с какой целью ты меня преследуешь. А потом для тебя же лучше будет, если ты вернешься туда, откуда пришел.
— Ты не поговоришь с ним? — спросил Раулинс. — Он уничтожит робота!
— Пусть крошит. — Бордман пожал плечами. — Первый, кто заговорит с ним, должен быть из плоти и крови и стоять с ним лицом к лицу. Только так можно убедить его. Надо завоевать его уважение, Нед.
— Десять секунд, — произнес Мюллер.
Он извлек из кармана черный металлический шар размером не больше яблока с небольшим прямоугольным окошком. Мгновенным движением Мюллер поднял руку с таинственным шаром, направляя его окошком прямо на робота.
Экран заволокла тьма.
— Почему-то мне кажется, что мы потеряли еще одного робота.
Бордман кивнул:
— Именно. Последнего робота, которого нам предстояло потерять. Теперь начнутся потери в людях.

2

Пришло время, чтобы рисковать в лабиринте людьми. Это было неизбежно, и Бордман не особенно переживал из-за этого. Ведь они в должной мере использовали сперва роботов-разведчиков и спасли этим, по всей вероятности, несколько десятков людей. Но теперь людям наверняка придется гибнуть. Вот уже не один десяток лет он требовал от своих подчиненных готовности именно к такому риску, и смерть не миновала многих. Но и сам он готов был пожертвовать своей жизнью в соответствующий момент и для соответствующей цели.
Лабиринт был точно обрисован на картах. Бордман, высылая туда роботов, мог рассчитывать на девяностодевятипроцентную вероятность того, что они доберутся до зоны “А” невредимыми. И все же, может ли человек пройти по этой дороге с тем же шансом на успех? Лишь это оставалось под вопросом. Даже если компьютер будет давать человеку указания на каждом шагу пути.
И желающие нашлись.
Они знали, что им грозит смерть. Никто не пытался обмануть их, уверяя, что дело обстоит не так Бордман сообщил им, что для блага человечества надо добиться того, чтобы Мюллер покинул лабиринт по собственному желанию, и наибольший шанс здесь может дать только личный разговор с ним, причем говорить должны определенные люди: Чарльз Бордман и Нед Раулинс, и значит, они являются незаменимыми. Пусть другие расчистят дорогу Бордману и Раулинсу. Неудача означает новую информацию, а вот удачное достижение сердца лабиринта на этом этапе не принесет никакой информации.
Кинули жребий, кому идти первым.
Он выпал лейтенанту по фамилии Барке, который выглядел достаточно молодо и, скорее всего, и был молодым. Невысокий, плотный, темноволосый смельчак вел себя так, словно в случае гибели его легко мог заменить не только любой из людей, но даже шаблонный робот.
— Когда я отыщу Мюллера, — заявил он, — я скажу ему, что я археолог. И спрошу, не имеет ли он ничего против того, чтобы туда пришли несколько моих коллег.
— Хорошо, — сказал Бордман, — но только помни, что чем меньше ты будешь говорить с ним на специальные темы, тем меньше это может вызвать подозрений.
Барке не имел шансов дожить до беседы с Мюллером. На прощанье он помахал рукой и исчез в лабиринте. Аппаратура в ранце соединила его с мозгом корабля.
Уверенно и спокойно он преодолел страшные ловушки в зоне “З”. У него не было с собой аппаратуры, которая помогала роботам обнаруживать скрытые ловушки. Однако он обладал кое-чем, чего недоставало роботам, а именно полным знанием о кошмарах, собранным ценой гибели множества механизмов. Бордман на экране уже видел пилоны, проходы и переходы, мосты, груды костей и обломки роботов.
На путь от зоны “З” до зоны “Г” потребовалось около сорока минут. Преодолев его, Барке не проявил никакой радости. Зона “Г” грозила опасностями. Он отсчитывал шаги, сворачивал, напрягался. Держался браво. Но что поделаешь, если компьютер не смог предостеречь его от небольшого, невероятно зубастого зверя, который притаился на золотистых поручнях на расстоянии сорока метров от ворот зоны “Г”.
Опасность случайная, непредвиденная. А Барке располагал знанием об этой зоне лишь на основе прошлых попыток, которые осуществлялись роботами.
Хищник был не больше крупного кота. Обзорное устройство за спиной Барке отметило, как он прыгнул, но было слишком поздно. Прежде чем Барке успел обернуться, тварь уже была у него на плечах и подбиралась к горлу.
Широко распахнулась пасть. Ряды острых, как иглы, зубов выглядели внушительно. Зверь сомкнул пасть.
Барке покачнулся и упал вместе с нападавшим. Хлынула кровь. Человек и зверь дважды перевернулись на тротуаре, коснулись какого-то скрытого источника энергии и исчезли в клубах дыма.
Вскоре после этого Бордман заметил:
— Значит, есть кое-что новое, о чем следует помнить. Ни один из этих зверей не бросался на роботов. Людям придется брать с собой детекторы массы и идти группами.
Так и сделали. Дорогой ценой они заплатили за этот приобретенный опыт, но теперь они знали, что в лабиринте им противостоит не только изощренность древних инженеров. Два человека, Маршалл и Петронелли, вошли в лабиринт вооруженные, постоянно оглядываясь по сторонам. Животные не могли незаметно приблизиться к ним. Благодаря этому они без труда уничтожили четырех хищников.
В глубине зоны “Г” они подошли к месту, где был установлен дезориентирующий экран, который действовал так, что все устройства для сбора информации оказывались бесполезными.
По каким принципам он работает? Земные дезориентаторы влияют непосредственно на сознание. Но этот экран не такой: невозможно атаковать нервную систему робота, какой бы смысл ни вкладывался в это понятие. Его зрительная аппаратура воспринимает лишь то, что его окружает. Однако то, что роботы наблюдали там, никак не соответствовало истинному виду этого участка. Другие роботы, размещенные вне зоны действия экрана, передавали совершенно иное изображение и, вне сомнения, более достоверное. Из этого следовало, что экран работает по какому-то оптическому принципу и, передавая изображение близлежащего участка, изменяет его, искажает истинную конфигурацию. Любой орган зрения видит здесь абсолютно убедительную картину, и не имеет значения, человеческий ли мозг воспринимает ее или же машина, лишенная разума.
Ни один из наблюдателей не мог знать, какие формы принял лабиринт для Маршалла и Петронелли, когда они подверглись воздействию экрана. Лишь они сами могли рассказать о том, что видят.
Они следовали указаниям компьютера.
— Боюсь, что в любой момент одно из этих лезвий может упасть и разрубить меня пополам, — сказал Петронелли.
Но никаких лезвий там не было. Миновав тротуар, они послушно свернули под молот. Но молота тоже не было. С трудом они воздержались от того, чтобы не взобраться на лестницу, выложенную мягкими подушками и ведущую к излучателю экрана. Лестницы тоже не было.
— Самое лучшее, — заметил Бордман, — это если бы они шли с закрытыми глазами.
— Они говорят, что это было бы слишком страшно.
— А что лучше: не иметь никакой информации или иметь ложную информацию? — спросил Бордман. — К тому же советы компьютера они могут слушать и не открывая глаз.
Петронелли вскрикнул. На одной половине экрана Бордман видел действительную картину, прямой кусок дороги, на другой же иллюзию: неожиданно взметнувшиеся из-под ног Маршалла и Петронелли языки пламени.
— Спокойно! — рявкнул Хостин. — Огня там нет!
Петронелли, изготовившийся к прыжку, услышав это, со страшным усилием опустил ногу на тротуар. Маршалл не отличался столь быстрой реакцией. Прежде чем он услышал крик Хостина, он повернулся, чтобы обойти огонь, в растерянности отступил чуть влево и лишь после этого остановился. Он стоял, сдвинувшись на несколько сантиметров за пределы безопасной зоны. И неожиданно из одной из плит вылетел моток провода, который оплелся вокруг его ног, впился в кожу, мышцы, кости и отрезал ступни. Падающего Маршалла пронзил и прибил к стене золотистый прут. Петронелли, не оглядываясь, счастливо преодолел столб огня, сделал еще десяток шагов и остановился в безопасной зоне, за пределами действия экрана.
— Дейв? — спросил он. — Дейв, с тобой ничего не случилось?
— Он сбился с курса, — сказал Бордман. — Это был быстрый конец.
— А мне что делать?
— Отдохни. Успокойся и не пытайся идти дальше. Я высылаю к тебе Честерфильда и Уолкера. Жди их там.
Петронелли весь дрожал. Бордман посоветовал мозгу корабля сделать ему успокаивающий укол.
Уолкеру и Честерфильду потребовался час, чтобы добраться до того места. Зону действия экрана они проходили с закрытыми глазами и потому очень спешили. Петронелли за это время успокоился… Все трое двинулись вглубь лабиринта.

3

Неду Раулинсу казалось, что самые длинные дни в своей жизни он пережил четыре года назад, летя на Ригель. Однако сейчас он убедился, что дни на Лемносе тянутся значительно дольше. Все-таки ужасно стоять перед экраном и смотреть, как гибнут отважные люди.
И все же они выиграли в борьбе с лабиринтом. К этому времени в него вошли четырнадцать человек. Четверых из них ожидала смерть в зоне “З”. Пятеро других оборудовали промежуточную базу в зоне “Е”, еще трое преодолели дезориентирующий экран в зоне “Г”. Поскольку фактически зоны “Е” и “Ф” были уже покорены, то добраться туда, где их ждал равнодушный и неприступный Мюллер, не представлялось сложным.
Раулинс думал, что он уже изучил лабиринт в совершенстве. Правда, не лично. Он и Бордман должны были стать наследниками тяжело приобретенного опыта, когда придет их срок
Минута эта приближалась.
Однажды Раулинс стоял вместе с Бордманом у песчаного вала. За две недели их пребывания на Лемносе погода изменилась. Стояла туманная, неприятная пора года.
Раулинс с нетерпением ждал момента, когда сможет попробовать свои силы среди опасностей лабиринта. Он ощущал пустоту и напрасность своих стремлений, которые выросли из нетерпеливости и стыда.
Тем временем на экранах они наблюдали прогулки Мюллера по зоне “А”. Кружащие там роботы держали его под постоянным контролем, отмечая его передвижения. С тех пор как Мюллер встретил первого робота, он не покидал зоны “А”. Однако каждый день он менял свое местонахождение, переселяясь из дома в дом, словно не хотел спать в одном месте два раза. Бордман позаботился о том, чтобы больше ни один робот не попался ему на глаза. У Раулинса часто создавалось впечатление, что старый хитрец руководит охотой на какого-то необычного, очень осторожного зверя.
— Мы отправимся туда сегодня после полудня, Нед. Переночуем в главном лагере. Утром отправимся к Уолкеру и Петронелли в зону “Е”. А потом уже ты сам дойдешь до центра и отыщешь Мюллера.
— А ты зачем идешь в лабиринт, Чарльз?
— Чтобы помогать тебе.
— Но ведь ты и так можешь находиться в контакте со мной, — заметил Нед. — Тебе нет необходимости рисковать.
Бордман задумчиво потер подбородок
— Дело тут в сведении риска до минимума, — пояснил он.
— Как это?
— В случае каких-либо трудностей мне пришлось бы спешить с помощью. Я предпочитаю на всякий случай ждать в зоне “Ф”, чем добираться до тебя от самого входа.
— А какого рода трудности могут возникнуть?
— Мюллеровское упрямство. Нет ни одного повода, по которому ему захотелось бы сотрудничать с нами, и он не из тех людей, с кем легко договориться. Я помню, каким он вернулся с Беты Гидры-4. Покою от него не было. Собственно, он и до того никогда не был уравновешенным. Он имел право быть разобиженным на весь мир. Но хлопот с ним… Он как птица, приносящая несчастье. Тебе еще придется намучиться с ним.
— В таком случае, может, ты пойдешь со мной?
— Исключено, — возразил Бордман. — Если он узнает, что я нахожусь на этой планете, мы от него ничего не добьемся. Ведь это я отправил его к гидрянам. В результате это я виноват, что он ушел от мира и спрятался в одиночестве. Если бы я вышел к нему, он, скорее всего, убил бы меня.
Раулинс содрогнулся при этой мысли.
— Нет. Не мог он настолько сделаться дикарем.
— Ты его не знаешь. Не знаешь, каким он был. Насколько он переменился.
— Если он такой холодный и равнодушный, как же можно вызвать в нем уважение к чему-либо?
— К нему отправишься ты. Искренний, заслуживающий симпатий. Тебе не придется притворяться. Ты скажешь ему, что прибыл сюда с археологической экспедицией. Не проговорись, что мы с самого начала знали о нем. Скажи, что мы знаем это с той минуты, как на него наткнулся робот… И ты узнал его, поскольку помнишь его с тех времен, когда он дружил с твоим отцом.
— Мне упомянуть об отце?
— Конечно же! Представься ему. Это единственный способ. Скажи, что твой отец погиб, а это твоя первая космическая экспедиция. Пробуди в нем сочувствие.
— Не сердись на меня, Чарльз, но я должен признаться тебе, что все это мне совершенно не нравится. Вся эта ложь.
— Ложь? — Глаза Бордмана загорелись. — Разве ты не сын своего отца и это не первая твоя миссия?
— Но ведь я же не археолог.
— Ты бы предпочел сказать ему, что мы прибыли сюда в поисках Мюллера? Подумай о нашей цели, Нед.
— Ладно. Цель оправдывает средства. Мы прилетели сюда, чтобы уговорить Мюллера сотрудничать с нами, так как, вероятно, лишь он сможет избавить нас от опасности, — произнес Раулинс безразлично. — Так что мы вправе прибегнуть к любым способам.
— Вот именно. И не смейся как идиот.
— Прости, Чарльз. Но мне неприятно, что придется врать Мюллеру.
— Он нам нужен.
— Я понимаю, Чарльз.
— Ты нам тоже нужен. Сам я, увы, не могу сделать это. В его глазах я чудовище. А к тебе он может отнестись с симпатией. Ты молод. Ты сын его друга.
— Врать ему, чтобы он дал согласие.
— Перестань, Нед.
— Продолжай, что мне делать дальше?
— Постарайся с ним подружиться. Не торопись. Пусть он начнет хотеть, чтобы ты навещал его.
— А что если мне станет дурно от его присутствия?
— Попытайся скрыть это от него. Это наиболее трудная часть твоего задания.
— Самая трудная часть — это ложь.
— Это ты так считаешь. Приложи все усилия, разговори его Дай ему понять, что ты тратишь время, которое должен был бы посвятить научной работе, и что эти болваны, эти сукины сыны руководители экспедиции, не хотят, чтобы ты имел с ним контакт, но ты его любишь, сочувствуешь ему, и для них же будет лучше не вмешиваться.
— Мне упомянуть о другой галактике? — спросил Раулинс.
— Вскользь. Время от времени упоминай, чтобы дать ему пищу для размышлений. Но не слишком часто. И не намекай, что он нам нужен, понял? Если он сообразит, что мы хотим его выманить, нам конец.
— Но каким образом я должен уговорить его покинуть лабиринт без объяснения того, зачем мы хотим, чтобы он вышел?
— Об этом я еще не думал, — признался Бордман. — Я дам тебе указания позже.
— Я понимаю, что ты подразумеваешь. Ты собираешься заставить меня сказать ложь и просто боишься говорить об этом сейчас, потому что тогда я просто откажусь от этой затеи.
— Нед…
— Извини. Но зачем нам выманивать его оттуда уловками? Мы можем сказать ему, что человечество нуждается в нем.
— Ты считаешь, что это этично?
— Это как-то чище. Возьмем его силой.
— Нет, — заявил Бордман. — Это слишком рискованно. Он может попытаться покончить с собой.
— Надо парализовать его выстрелом, — предложил Раулинс, — а потом спящего вынести из лабиринта.
Бордман покачал головой.
— На то, чтобы познакомиться с лабиринтом, у него было девять лет. Мы не знаем, каким штучкам он здесь научился. Пока он там, я не отважусь ни на одно действие, направленное против него. Это слишком ценный человек. Может быть, он запрограммировал какое-нибудь устройство так, что весь город взлетит на воздух, если кто-то вздумает прицелиться в него. Он должен выйти добровольно.
— Я тебе кажусь чертовски незрелым, Чарльз?
— Тебе позволительно совершать ошибки, — ответил Бордман.
— Ты веришь, что существует некое космическое зло во всех проявлениях вселенной?
— Я бы сформулировал это не так. Вселенной управляют не силы зла и не силы добра. Вселенная — это огромная машина. Когда мы послали Мюллера к гидрянам, мы были вынуждены отправить его. А они сделали так, что Мюллер вернулся не таким, каким был. Он был затянут в машину вселенной и перемолот. Теперь происходит соприкосновение других частей вселенной, и мы вынуждены пропустить Мюллера через мясорубку еще раз. Если мы перехитрим Мюллера, может случиться, что мы приведем в действие какие-то новые узлы машины, которые уничтожат все человечество… Я хочу, чтобы ты сделал кое-что неприемлемое ради высокой цели. Ты не хочешь делать этого, но твои моральные принципы необязательно являются наиважнейшими. Во время войны солдат убивает, поскольку окружающий мир ставит его в такую ситуацию. Это может быть несправедливая война, или может случиться, что он поймает на мушку собственного брата, но тем не менее война — это реальное событие, и он вынужден играть в ней свою роль.
— Но где же тогда место для свободы воли в твоей механизированной вселенной, Чарльз?
— Для нее нет места.
— Значит, у нас нет выбора?
— Мы достаточно свободны, чтобы повертеться на крючке.
— И ты всегда так воспринимал это?
— Почти всю жизнь.
— Даже когда был в моем возрасте?
— Еще раньше. Раулинс отвел взгляд.
— Наверное, ты полностью неправ, — сказал он, — но я не стану тратить сил, чтобы объяснить тебе это. Мне не хватит слов. Впрочем, ты и не стал бы меня слушать.
— Боюсь, что я выслушаю тебя, Нед. Раулинс попытался улыбнуться.
— Но как же я смогу жить в гармонии с самим собой, если заставлю Мюллера покинуть свою скорлупу?
— Сам увидишь как. Ты поймешь, что поступил верно. Сейчас тебе кажется, что душа твоя будет загублена навсегда, но ты не прав.
— Посмотрим, — тихо сказал Раулинс.
Бордман сейчас, подумал он, даже более скользкий, чем обычно, поскольку ударился в свой наставнический тон. Умереть в лабиринте — единственный способ не утонуть в этих неясностях.
Раулинс еще раз посмотрел на экран.
— Ну что ж, пора идти, — произнес он. — А то мне от этого ожидания скоро будет тошно.

Глава пятая

1

Мюллер видел, как они приближаются, и не мог понять, почему, несмотря ни на что, он чувствует себя спокойно. На обзорных экранах он мог видеть людей, разбивающих лагерь. Он не мог различить их лиц и не знал, чем они там занимаются. Он насчитал их около десятка.
У него были свои возможности. Он мог затопить, если бы захотел, зону “Е” водой из акведука. Однажды он случайно сделал это, и город почти целиком ликвидировал последствия. Те люди, которые не утонули бы, в панике попали бы в другие ловушки. Он мог воспользоваться и другими штучками.
И все-таки он ничего такого не сделал. Он знал, что причиной его бездеятельности является, очевидно, желание вырваться из этой изоляции. И как бы он ни ненавидел людей, он все же позволял им прокладывать путь. Теперь встреча была неминуемой. А вот сможет ли он снова жить среди людей?
Он провел несколько месяцев среди гидрян, а потом, понимая, что не сможет ничего добиться, сел в капсулу и полетел туда, где его ждал корабль.
На корабле он установил курс, которым должен был вернуться на Землю. Когда он увидел на отполированной поверхности свое отражение, оно поразило его. Он заметил на лице новые морщины, которые не удивили его, а вот странные чужие глаза насторожили. Мышечное напряжение, подумал он. После установки программы он отправился в медицинский отсек, где заказал микстуру “ДП-сорок” для нервной системы, горячий душ и хороший массаж. Когда он вышел оттуда, глаза его по-прежнему были странными, и, кроме того, начался нервный тик. От тика он избавился довольно легко, а вот глаза такими и остались.
В них нет выражения, сказал он себе. Такое впечатление производят веки. Мои веки набрякли из-за того, что мне так долго пришлось дышать замкнутым воздухом в скафандре. Это пройдет. У меня было несколько трудных месяцев, но теперь все позади.
Корабль впитывал энергию ближайшей из предназначенных для этой цели звезд. Показания приборов скакали в ритме работы подпространственных двигателей, и Мюллер в своем пластиково-металлическом контейнере был выброшен из мира Гидры на одну из самых коротких трасс. Но, несмотря на перемещение в подпространстве, должно было пройти какое-то время, пока корабль, как игла, пронзал бесконечность. Мюллер читал, спал, слушал музыку и забавлялся сексатором, когда чувствовал желание. Он говорил себе, что лицо его только кажется застывшим, но тем не менее после возвращения на Землю ему, наверное, не помешает небольшая косметическая операция. Эта экспедиция состарила его на несколько лет.
Делать ему было нечего. Корабль вышел из подпространства на расстоянии ста тысяч километров от Земли. Зажглись контрольные огоньки на пульте связи. Ближайшая станция космического слежения требовала, чтобы он сообщил свои координаты. Он приказал мозгу корабля передать надлежащие сведения.
— Выровняйте скорость, мистер Мюллер, — попросил диспетчер движения, — и мы пришлем к вам пилота, который доставит вас на Землю.
И этим тоже занялся мозг корабля.
Перед глазами Мюллера возник медный шар службы контроля движения. Он плавал достаточно долго на экране, пока корабль не достиг его.
— У нас для вас сообщение, переданное с Земли, — сообщил диспетчер. — Говорит Чарльз Бордман.
— Давайте, — сказал Мюллер.
Экран заполнило лицо Бордмана. Розовое, свежевыбритое. Бордман улыбнулся и протянул руку.
— Дик, — сказал он. — Господи, какая радость, что я тебя вижу!
Мюллер включил осязательный аппарат и сквозь экран пожал запястье руки.
— Привет, Чарльз. Один шанс из шестидесяти пяти, верно? Ну так я возвращаюсь.
— Что мне передать Марте?
— Марте? — Мюллер задумался. Ага, это та голубоволосая девушка… узенькие бедра и остренькие грудки. — Да, передай ей привет. Скажи, мне было бы приятно увидеться с ней сразу после посадки. Сексаторы не доводят до такого безумия, как она.
Бордман фыркнул от смеха, словно услышал шикарную шутку. Потом резко изменил тон и спросил:
— Как получилось?
— Безрезультатно.
— Но ты наладил контакт?
— Пожил среди гидрян, конечно же. Они меня не убили.
— Но относились враждебно?
— Меня не убили.
— Да, но…
— Но я все-таки жив, Чарльз. — Мюллер почувствовал, что снова начинается нервный тик. — Я не научился их языку.
Не знаю, как они меня восприняли. Казалось, они проявляли интерес. Долгое время они внимательно присматривались ко мне, но не произнесли ни слова.
— Может, они телепаты?
— Я не знаю, Чарльз. Бордман какое-то время молчал.
— Что они с тобой сделали, Дик?
— Ничего.
— Не сказал бы.
— Я просто устал, — сказал Мюллер. — Но в хорошей форме, разве что немножко перенервничал. Я хочу дышать нормальным воздухом, пить настоящее пиво, и мне было бы приятно оказаться в постели не одному. Тогда все бы стало великолепно. А позже, может, и предложу какой-нибудь способ установления контакта с гидрянами.
— Это настроение отражается на твоем радио, Дик.
— Что?
— Тебя слышно слишком громко, — пояснил Бордман.
— Это вина трансляционной станции. Черт побери, Чарльз, что общего это имеет с настроением?
— Не спрашивай меня, — ответил Бордман. — Я только пытаюсь понять, что это ты так раскричался на меня.
— Я не кричу! — крикнул Мюллер.
Вскоре после этого разговора с Бордманом он получил сообщение с контрольной станции, что пилот готов и ждет разрешения взойти на корабль. Он открыл люк и впустил на борт этого человека. Пилот оказался молодым блондином с орлиным носом и светлой кожей.
Снимая шлем, он сказал:
— Меня зовут Лес Кристиансен, мистер Мюллер, и я хочу, чтобы вы знали, что я горжусь и считаю за честь сопровождать первого человека, который посетил расу чужих существ. Надеюсь, я не нарушу предписаний, касающихся служебной тайны, но я мечтаю хоть немного услышать об этом, пока мы будем спускаться. Если вы не сочтете это за навязчивость, то я был бы счастлив, если бы вы рассказали о каких-нибудь… необычных впечатлениях… из вашего… вашего…
— Пожалуй, я могу рассказать не очень-то много, — вежливо отозвался Мюллер. — Вы видели запись с гидрянами? Я знаю, что ее должны были демонстрировать, но…
— Вы позволите мистер Мюллер, если я присяду на минуточку?
— Милости прошу. Вы их видели… это высокие худые создания с плечами…
— Мне как-то не по себе, — сказал Кристиансен. — Не могу понять, что это со мной. — Его лицо пошло красными пятнами, капельки пота заблестели на лбу. — Наверное, я расхворался…
Он упал в кресло и скорчился, закрыв голову руками. Мюллер беспомощно огляделся. Потом вытянул руку и взял пилота за локоть, чтобы довести до медицинского кабинета. Кристиансен дернулся, словно к нему прикоснулись раскаленным железом. При этом он потерял равновесие и свалился на пол кабины. И стал отползать прочь от Мюллера.
Сдавленным голосом он спросил:
— Куда мне?
— Вон в те двери.
Он поспешил в туалет и закрылся. Мюллер, к своему удивлению, услышал, как того тошнило, и потом он долго откашливался. Мюллер хотел уже сообщить на станцию контроля, что пилот захворал, но дверь приоткрылась, и Кристиансен пробормотал:
— Вы не могли бы подать мне мой шлем?
Мюллер протянул ему шлем.
— Мне очень жаль, что на вас это отразилось таким образом. Надеюсь, я не приволок с собой какую-нибудь заразу.
— Я не болен. Я просто чувствую себя паршиво. — Кристиансен надел шлем. — Не понимаю. Но охотнее всего я сжался бы сейчас в комочек и поплакал. Прошу вас, выпустите меня, мистер Мюллер! Мне так страшно…
Он выскочил из корабля. Мюллер смотрел, как он несется к недалекой станции.
Потом включил радио.
— Пока что не присылайте другого пилота, — сказал он диспетчеру. — Кристиансен, как только снял шлем, сразу заболел. Может, я чем-нибудь заразил его. Это надо проверить.
Диспетчер согласился. Он попросил, чтобы Мюллер прошел в медицинский кабинет, настроил диагност и переслал данные. Потом на экране Мюллера появилось важное темно-шоколадное лицо врача станции контроля движения.
— Это очень странно мистер Мюллер, — сообщил он.
— Что именно?
— Данные вашего диагноста проанализировал наш компьютер. Нет никаких необычных симптомов. Я подверг обследованию Кристиансена и снова ничего не понимаю. Он говорит, что чувствует себя уже хорошо. Он сказал, что в ту минуту, как увидел вас, его охватила сильная депрессия, которая немедленно перешла во что-то вроде метаболического паралича. Это значит, что эта тоска полностью лишила его сил.
— И часто с ним бывают такие приступы?
— Никогда, — ответил доктор. — Я хотел бы в этом разобраться. Я могу сейчас посетить вас?
Доктор не скулил и не жаловался. Но надолго не задержался, и, когда он выходил из корабля Мюллера, лицо его было мокрым от слез. Он был не менее растерян, чем Мюллер. Двадцать минут спустя появился новый пилот. Он не снимал шлема и скафандра и немедленно начал программировать корабль на приземление. Он сидел за пультом выпрямившись, повернувшись к Мюллеру спиной, и не произнес ни слова, точно Мюллера вообще не было. С окаменевшим лицом и плотно сжатыми губами он слегка качнул головой в знак прощания и выскочил из корабля. Наверное, я сильно и мерзко пахну, подумал Мюллер, если он смог почувствовать этот запах даже сквозь скафандр.
Посадка прошла нормально.

2

В межпланетном порту Мюллер быстро прошел через Иммиграционную камеру, обследованный компьютерной системой уже много раз. Рассеялось опасение, что диагност обнаружит у него какое-либо заболевание. Он прошел сквозь нутро этой машины, и когда наконец вынырнул из нее, то звонки не зазвенели, табло не заполыхало. Пропущен. Он поболтал с роботом в Бюро направлений. Бумаги его были в порядке. Щель в стене увеличилась до размеров двери. Он мог выйти и в первый раз с момента посадки встретиться с другими людьми.
Бордман прилетел с Мартой, чтобы приветствовать его. В толстом сари он производил весьма солидное впечатление, пальцы его украшало множество перстней. Марта красовалась коротко остриженными волосами темно-зеленого цвета, глядела на него подсеребреными глазами и была похожа на искрящуюся статуэтку. Мюллеру, который помнил ее голой и мокрой, выходящей из хрустального озера, эти перемены не понравились. Он сомневался, что это в его честь она так нарядилась, — ведь это Бордман любил, чтобы у женщины была эффектная внешность. Скорее всего, эти двое были вместе, пока он отсутствовал.
Бордман взял Мюллера за запястье, но рукопожатие вышло слабым.
— Как приятно вновь видеть тебя, Дик, — произнес он без уверенности в голосе и отступил на пару шагов.
Марта встала между ними и прижалась к Мюллеру. Он обнял ее. Ее глаза, когда он в них заглянул, были полны блеска, и его ошеломили отражающиеся в ее зрачках образы. Ее ноздри раздулись. Он почувствовал, как напряглись мышцы под кожей. Она попыталась освободиться.
— Дик, — шепнула она, — я молилась о тебе каждую ночь. Ты даже представить не можешь, как я тосковала.
Она вырывалась все решительнее. Он притянул ее к себе. Ее ноздри продолжали раздуваться, ноги задрожали, и он испугался, что она упадет.
Она отвернула голову.
— Дик, мне так страшно… От этой радости, что я тебя вижу, все перепуталось. Отпусти меня, мне нехорошо.
— Да, конечно же. — Он отпустил ее.
Бордман нервно стер пот с лица и проглотил какое-то успокаивающее лекарство. Мюллер никогда раньше не видел его в таком состоянии.
— Что если мне оставить вас вдвоем, а? — предложил Бордман. — Эта погода что-то нехорошо на меня подействовала.
И он убежал. Только теперь Мюллер почувствовал, как его охватывает паника.
— Куда нам ехать? — спросил он.
— Транспортные капсулы рядом с залом. Снимем номер в портовой гостинице. Где твой багаж?
— Еще на корабле, — ответил Мюллер. — Можем подождать.
Марта прикусила нижнюю губу. Он взял ее под руку. Ну, мысленно подгонял он Марту, скажи мне, что ты плохо себя чувствуешь.
— Зачем ты остригла волосы? — спросил он.
— Разве я не нравлюсь тебе с короткими волосами?
— Не особенно. — Они сели в капсулу. — Они были длинными и голубыми, как море в ветреный день.
— Я старалась выглядеть красивой для тебя.
— Зачем ты закусываешь губу?
— Что?
— Ничего. Мы приехали. Номер уже зарегистрирован?
— Да, на твое имя.
Они вышли. Спустились этажей на пятьдесят, чуть ли не на самый последний. Трудно было выбрать место лучше, подумал Мюллер. Они вошли в спальню. Свет был приглушен. Мюллер вспомнил, как вынужден был довольствоваться сексаторами, и почувствовал тяжесть в низу живота. Марта обогнула его и скрылась в соседней комнате. Он разделся.
Она вернулась обнаженной. Нарочитой косметики уже не было, а волосы вновь стали голубыми.
— Так ты выглядишь намного лучше. У гидрян то ли пять полов, то ли ни одного. Я так и не понял. Однако мне кажется, что, как бы они этим ни занимались, люди все же получают больше удовольствия. Почему ты остановилась там, Марта?
Она молча приблизилась. Одной рукой он обнял ее за плечи, другой накрыл округлую грудь. Раньше, когда он это делал, то ощущал, как твердеет от желания ее сосок под ладонью. Сейчас же она чуть подрагивала, как испуганный жеребенок. Губы ее были сухими, напряженными, враждебными. Он усадил ее на кровать. Она, вопреки своему желанию, пыталась ласкать его.
В ее глазах он увидел страдание.
Она отстранилась от него и упала на подушки. Он видел ее лицо, перекосившееся от с трудом сдерживаемой муки.
— Возьми меня, Дик, — произнесла она. — Ну скорей же!
— Тебе так не терпится? Правда?
Она попыталась завалить его на себя. Он высвободился и сел. Красные пятна заливали ее лицо и спускались на плечи, по щекам текли слезы.
— Скажи мне, что с тобой, Марта?
— Не знаю.
— Ты ведешь себя так, словно заболела.
— Наверное.
— Когда тебе стало нехорошо?
— Зачем эти вопросы? Милый, иди же ко мне!
— Но ведь тебе не хочется. Ты делаешь это от доброты сердечной.
— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Дик. Дик, я же тебя предупреждала насчет экспедиции. Говорила, что я могу предвидеть будущее. Что тебя может ждать что-то плохое, но не обязательно смерть.
— Скажи мне, где болит?
— Не могу… не знаю…
— Ложь. Когда это началось?
— Сегодня утром. Едва я встала.
— Еще одна ложь. Я должен знать всю правду.
— Возьми меня, Дик, не заставляй меня больше ждать. Я…
— Что?
— …уже не могу это выносить.
— Чего?
Она вскочила с постели и принялась тереться об него, как кошка.
Он схватил ее за кисти рук.
— Скажи, чего ты больше не можешь выносить, Марта?
Она стиснула зубы. Он сжимал ее руки все сильнее. Она откинулась назад, так что голова ее свисала с постели, а груди целились в потолок. Теперь она вся была мокрая от пота. Растревоженный, жаждущий, он настаивал:
— Скажи, чего ты не можешь выносить?..
— Твоего присутствия, — призналась она.

Глава шестая

1

В лабиринте было намного теплее, воздух оказался более теплым, чем на равнине. Наверное, стены не пропускают ветер, подумал Раулинс.
Сверни влево… три шага… поставь правую ногу у черной полосы на тротуаре… поворот на девяносто градусов вправо… еще раз…
Это немного напоминало детскую игру в “классы”. Только здесь в игре были более высокие ставки. Нужно следить за каждым своим шагом, чувствуя, как смерть идет по пятам. Что за существа выстроили этот город? Он увидел луч энергии, пересекающий ступени перед ним. Компьютер велел ему задержаться. Раз, два, три, четыре, пять… Иди!
По другую сторону этой преграды он остановился и повернулся. Бордман догонял его, помахал ему рукой и подмигнул. Сейчас ему предстоит та же ловушка.
Бордман миновал место, в котором вспыхивал энергетический луч.
— Передохнем минутку? — спросил Раулинс.
— Не относись с такой снисходительностью к старому человеку, Нед, не задерживайся, я еще не устал.
— У нас трудный участок впереди.
— Вот и нечего рассиживаться.
Раулинс не мог смотреть на все эти кости. Существа разных видов встретили тут свою смерть.
Яркий свет вспыхивал то тут, то там по нескольку раз в секунду. Бордман, идущий на расстоянии пяти метров за Раулинсом, превратился в зловещий призрак, дергающийся словно в конвульсиях. Оглянувшись, Раулинс был вынужден прикрыть сверху глаза рукой, чтобы четко увидеть Бордмана.
Он слышал голос компьютера:
“Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Пройди десять шагов и остановись. Быстрее иди до конца платформы”.
Здесь, в зоне “Д”, кошмары подстерегали почти везде, и у него в голове путалась их очередность. Может быть, это здесь блок, весящий тонну, падает на неосторожных? А стены, что сжимаются? А где мост, который ведет в озеро огня? С учетом средней продолжительности жизни человека он мог бы прожить еще двести пять лет. Он хотел жить как можно дольше.

2

Зверь с длинными зубами сидел на крыльце дома напротив них. Бордман осторожно отцепил от своего пояса оружие и включил автоматический прицел, установив его на тридцать килограммов массы в радиусе пятидесяти метров.
— Не промахнусь, — сказал Бордман и выстрелил.
Хищник, спрыгнув с крыльца, вытянул лапы в агонии и упал. Откуда-то прибежали три маленькие зверушки, питающиеся падалью, и начали рвать его в клочья.
Бордман захохотал. Чтобы попасть из оружия с автоматическим прицелом, не надо быть хорошим стрелком. Но он давно не охотился. Когда ему было тридцать лет, он провел томительную неделю на охоте в Сахарском заповеднике вместе с группой из восьми значительно более старших, чем он, людей. Он вынужден был это сделать, так как заботился о своей карьере, но в целом ему там не понравилось — душный воздух, яркий блеск солнца, мертвые грязные звери на песке, бессмысленные убийства. Когда тебе тридцать лет, ты не слишком хорошо понимаешь мудреные развлечения людей среднего возраста. И все же он выдержал до конца в надежде, что в делах карьеры ему помогут хорошие отношения с ними. И они в самом деле помогли. Но теперь это было нечто совсем другое. Не развлечение, не спорт.

3

Изображения менялись на экране. Раулинс увидел, как лицо его отца, четкое поначалу, понемногу сливается с фоном, — картинки каким-то образом вызывал сам смотрящий. Роботы, проходя тут, видели экран пустым. Теперь же Раулинс смотрел на шестнадцатилетнюю Марибель Чемберс, ученицу второго класса лицея Мадонны Милосердия в Рокфорде, штат Иллинойс. Марибель с несмелой улыбкой принялась раздеваться. Волосы ее были мягкими, губы припухшими и влажными. Она расстегнула лифчик и обнажила два крепких полушария с сосками словно огоньки. Марибель смущенно разрумянилась и обнажила теперь нижнюю часть тела. Во впадинах над ее пухлыми розовыми ягодицами поблескивали аметисты. Бедра обвивала цепочка с крестиком из слоновой кости. Раулинс пытался не смотреть на экран. Он вслушивался в голос компьютера, управляющий каждым его шагом.
— Я восстала из мертвых, и теперь я жива, — хрипло и многозначительно произнесла Марибель.
Она призывала его, подманивая тремя пальчиками. Строила ему глазки. Посылала воздушные поцелуи.
— Иди ко мне, за этот экран, глупенький! Я тебе покажу, как приятно это может быть…
Она хохотала, изгибалась, двигала плечами. Кожа ее приобретала темно-зеленый цвет. Глаза перемещались по лицу. И неожиданно экран скрылся за полыхающим огнем. Подчиняясь шепоту компьютера, который вел его, он успешно миновал и эту ловушку.

4

Экран показывал какие-то абстрактные узоры: царство геометрии, прямые линии на марше, неподвижные фигуры. Бордман задержался, чтобы полюбоваться этим. А потом двинулся дальше.

5

Лес колеблющихся ножей у внутренней границы зоны “З”.

6

Жара усиливалась. Пришлось идти по раскаленной мостовой на цыпочках. Это вызывало тревогу, так как никто из тех, кто проходил здесь, этого не испытывал. Может, на маршруте происходят перемены? Может, город скрывает в себе новые дьявольские загадки? Сколько еще их будет мучить жара, где заканчивается ее территория? Выживет ли он, доберется ли до зоны “Е”? Может быть, это Мюллер не хочет пропустить его в сердце лабиринта?

7

Может быть, Мюллер увидел Бордмана и хочет убить его? Не исключено. Он имеет все причины для ненависти. Может быть, надо пойти быстрее, чтобы оторваться от Бордмана? Да только жара все сильнее. С другой стороны, тогда Бордман может заподозрить меня в трусости.

8

В глубине зоны “Г” Бордман оказался перед дезориентирующим экраном. Он не боялся опасностей лабиринта. Но он боялся идти туда, где свидетельства разума ложны. Он доверял своему разуму. Ему уже трижды приходилось менять сетчатку. Трудно правильно анализировать окружающее, если нет уверенности, что ты все четко различаешь.
Теперь он был в стране фантомов.
Параллельные линии сливались. Треугольные фигуры все как одна были сложены из тупых углов. Река, пересекавшая долину, текла в гору. Звезды повисли, спутники кружили друг около друга.
Закрыть глаза и не позволять сбить себя с толку.
“Левая нога, правая. Левая. Правая. Чуть-чуть влево… Передвинуть ногу. Еще немного. И вновь вправо. И снова вперед”.
Запретные плоды искушали его, всю жизнь он старался увидеть как можно больше. Единственная надежда выбраться отсюда, сказал он себе, это держать глаза закрытыми. Если я открою их, они обманут меня, и я погибну. Я не имею права умереть так глупо, после того как многие люди испытали это, чтобы определить путь.
Он стоял неподвижно. Слышал, как голос компьютера торопит его.
— Подожди, — буркнул он. — Могу же я поглядеть немного, стоя на месте?
“А гейзер огня? — напомнил ему компьютер. — Достаточно было страха, чтобы довести Маршалла до смерти”.
Повсюду он видел бред геометрии. Тебе восемьдесят лет, и ты знаешь, как должен выглядеть мир. А теперь закрой глаза, Чарльз, ты слишком рискуешь.
Но в первую очередь он отыскал глаза Неда Раулинса. Парнишка опережал его на двадцать метров и осторожно передвигал ноги как раз перед экраном. Глаза у него были закрыты. Нед — послушный мальчик. Он хочет выбраться отсюда живым и предпочитает не видеть мира, искаженного экраном,
Уже подняв ногу, Бордман опомнился и вновь замер. Прямо перед ним распустился в воздухе подрагивающий желтый цветок, принимающий форму то лебедя, то дерева. Вдали Нед задрал левое плечо чересчур высоко. Сквозь золотистое мерцание Бордман заметил труп Маршалла. Глаза его были широко раскрыты. Глядя в огромные глаза трупа, он увидел свое кривое отражение. И опустил веки.
Компьютер, словно испытав облегчение, повел его дальше.

9

Море крови. Фонтаны лимфы.

10

Я должен умереть прежде, чем успел полюбить…

11

Вот вход в зону “Ф”. Я покидаю это царство смерти. Где мой паспорт? Нужна ли мне виза?

12

Холодный ветер, веющий из завтрашнего утра.

13

Ребята, которые разбили лагерь в зоне “Ф”, должны выйти нам навстречу, проводить нас в зону “Е”. Мы можем пройти и без них. Лишь бы только миновать этот последний экран, и мы чудненько доберемся.

14

Как часто я мечтал об этой дороге. Но теперь я ее ненавижу, хотя она и прекрасна. И наиболее прекрасной она нам покажется, наверное, тогда, когда нас подкараулит на ней смерть.

15

Кожа на бедрах Марибель слегка морщится. Прежде чем ей исполнится тридцать лет, она располнеет.

16

На протяжении своей карьеры мне пришлось делать множество разных вещей. У меня никогда не хватало времени, чтобы прочитать Руссо. Я ничего не знаю о Канте. Если выберусь отсюда, то начну всех их читать. Я Нед Раулинс… Я Ричард Мюллер… буду читать…

17

................................................

18

Раулинс вошел в зону “Ф” и спросил компьютер, можно ли здесь отдохнуть. Мозг корабля ответил, что можно. Очень осторожно Нед присел. Каменные блоки поднимались на высоту пятидесяти метров с обеих сторон узкой расщелины, в которой показалась массивная фигура Чарльза Бордмана. Бордман был потный и нервный. Просто невероятно.
Раулинс тоже не был спокоен. Пот тек ручьем по скафандру, вентиляции пришлось работать с перегрузкой, чтобы устранить излишнюю влажность. Радость была преждевременной.
— Отдыхаешь? — спросил Бордман.
— А почему бы и нет? Притомился я, Чарльз. И ты тоже. Компьютер говорит, что нам ничего не угрожает.
Бордман подошел и присел.
— Мюллер, — сказал Раулинс, — прошел этот путь в одиночку, без всякой подготовки.
— Мюллер всегда был необыкновенным человеком.
— Как, ты думаешь, он это сделал?
— Спроси у него.
— И спрошу, — согласился Раулинс. — Может быть, завтра в это же время я буду говорить с ним.
— Возможно. Но нам надо идти. Скоро к нам выйдут ребята. Скорее всего, нас засекли их детекторы массы.
Они поднялись.
В зоне “Ф” было просторней, но неуютно. Доминирующий архитектурный стиль нес в себе какую-то искусственность и тревогу. Раулинс хотя и знал, что ловушек тут меньше, все же шел с ощущением, что плиты мостовой вот-вот разойдутся у него под ногами.
— Какой участок до сих пор был для тебя наихудшим? — спросил Раулинс.
— Дезориентирующий экран.
— Это не так страшно… если человек сможет заставить себя пройти мимо всех этих смертоносных пакостей с закрытыми глазами.
— Я смотрел, — сказал Бордман.
— В зоне дезориентации?
— Недолго. Не выдержал искушения. Не буду даже рассказывать, что я видел, но это было одно из самых причудливых переживаний в моей жизни.
Раулинс улыбнулся. Значит, и Бордман способен сделать нечто нелогичное, безрассудное.
— И что? Ты просто стоял без движения и смотрел? А потом с закрытыми глазами пошел дальше? И не было никакой критической ситуации?
— Была. Засмотревшись, я чуть было не тронулся с места. Но тут же опомнился.
— Наверное, я тоже попробую, когда мы будем возвращаться. Ведь беглый взгляд не повредит, — сказал Раулинс.
— Откуда ты знаешь, что экран действует в обратном направлении?
— Я над этим не задумывался. Мы еще не отрабатывали возвращения. Может, в обратном направлении все по-другому? У нас нет карты обратной дороги. Может быть, когда мы будем возвращаться, мы все погибнем.
— Снова вышлем роботов, — сказал Бордман. — Уж об этом можешь не волноваться.
Раулинс отозвался только через минуту:
— Кстати, а зачем нужны ловушки для выходящих? Или строители лабиринта так же заперли себя в городе, как не пускали туда своих врагов? Зачем бы им это делать?
— Кто же может знать, Нед? Это были неизвестные существа.
— Неизвестные. Это верно.

19

Бордман сообразил, что тема разговора еще не исчерпана. Он спросил:
— А для тебя какое место было самым трудным?
— Тот экран далеко в стороне, — ответил Раулинс. — Я в нем видел всякие паскудства, которые клубятся в подсознании.
— Что за экран?
— В глубине зоны “З”. Я на него смотрел несколько секунд и видел своего отца. А потом девушку… которую я знал. На экране она раздевалась. Но ведь это же подсознание, разве нет?
— Я таких вещей не видел.
— Но ведь ты не мог обойти тот экран. Он был в пятидесяти метрах от места, где ты убил зверя, и по нему двигались цвета, фигуры…
— Да, этот экран я видел. Но он показывал только геометрические фигуры.
— Я видел, как Марибель раздевается, — сказал Раулинс в растерянности. — А ты, значит, видел геометрические фигуры.

20

В зоне “Ф” им также угрожала смертельная опасность. Небольшой перламутровый пузырь лопнул, и из него потекла струйка шариков. Эти шарики двигались возле ног Раулинса с какой-то зловещей целенаправленностью. Кусали через ботинки. Он растоптал множество их, но сам чуть не оказался слишком близко от источника света, который неожиданно засиял голубым глазом. Он пнул три шарика в сторону источника. Они расплавились.

21

Бордману все это надоело чуть ли не до отрыжки.

22

С того момента, как они вошли в лабиринт, прошел час и сорок восемь минут. Дорога в зоне “Ф” вела через зал с розовыми стенами, где из скрытых отверстий вырывались клубы дыма. В противоположном конце зала находилась ловушка. Если бы они не прошли через нее в точно рассчитанное время, то были бы раздавлены. За залом был длинный коридор. Он выводил на открытую площадь с шестью наклонно установленными колоннами из белого металла. На стометровую высоту бил водяной фонтан. По бокам площади возвышались три башни с множеством окон разной величины. Стекла были целыми. На ступенях одной из них лежал расчлененный скелет какого-то существа.
В лагере находились Элтон, Антонелли, Камерон, Гринфилд и Стейн. Антонелли и Стейн вышли на площадь, находящуюся в центре зоны, — встречать Раулинса и Бордмана.
— Уже недалеко, — сказал Стейн. — Или вы хотите отдохнуть несколько минут, мистер Бордман?
Старик хмуро глянул на него.
— Дэвис, Оттавио и Рейнольде уже добрались сегодня до зоны “Е”. Элтон, Камерон и Гринфилд присоединились к нам. Петронелли и Уолкер исследуют внутреннюю границу зоны “Е” и заглядывают в зону “Д”. Говорят, что там все выглядит несравненно лучше.
— Я с них шкуру спущу, если они туда полезут. Антонелли невесело улыбнулся.
Промежуточная база состояла из двух куполообразных палаток. Территория была тщательно обследована, и здесь им наверняка ничто не грозило. В палатке Раулинс снял ботинки, получил средство для умывания и пакет с пищей. Он чувствовал себя как-то не по себе среди этих людей. Он знал, что они лишены тех возможностей жизни, которые даны ему. Они не получили образования, и даже если они уцелеют, то все равно не будут жить так долго, как он. Ни у кого из них не было светлых волос, голубых глаз, и, наверное, не хватило бы средств, чтобы подвергнуться дорогостоящей операции. И все же они выглядели счастливыми. Может, потому, что их не волновали моральные аспекты извлечения Мюллера из лабиринта.
В палатку вошел Бордман.
— Передайте капитану Хостину, что он проиграл. Мы добрались.
— Что проиграл? — не понял Антонелли. Гринфилд говорил о чем-то другом:
— Допустим, что Мюллер как-то следит за нами. Он постоянно перемещается. Сейчас он находится в заднем квадрате зоны “А”… если входом туда являются ворота, которые мы знаем… и описывает небольшую дугу по мере того, как к нему приближаются наши передовые.
Бордман пояснил Антонелли:
— Хостин ставил три к одному, что мы не дойдем досюда. Сам слышал.
И спросил у Камерона, техника-связиста:
— Это возможно, чтобы Мюллер пользовался какой-нибудь следящей системой?
— Вполне.
— Системой, позволяющей разглядеть лица?
— Я допускаю, что возможно. У него было достаточно времени на ознакомление с устройствами этого лабиринта.
— Если он видел мое лицо, — сказал Бордман, — то самым лучшим будет вернуться и забыть обо всем этом. У кого-нибудь есть термопластичный аппарат? Я немедленно должен изменить свое лицо.

23

Он не стал объяснять почему. Когда процедура закончилась, нос у него стал длинным, резко очерченным, губы тонкими, а подбородок как у ведьмы. Лицо это трудно было назвать симпатичным.

24

После неспокойно проведенной ночи Раулинс начал готовиться к тому, чтобы дойти до передового лагеря в зоне “Е”. Бордман должен был остаться на промежуточной базе и поддерживать с ним связь — видеть то, что видел он, слышать то, что слышал он и давать ему шепотом указания.
Раулинс вышел из палатки, отсчитал десять шагов и замер в неподвижности, наблюдая, как рассвет придает украшенным клювами стенам оранжевый блеск.
— Подними правую руку, — велел Бордман, — если ты меня слышишь, Нед! — Раулинс поднял.
— Теперь скажи мне что-нибудь.
— Где, ты говоришь, родился Мюллер?
— На Земле. Я слышу тебя превосходно.
— Где на Земле?
— В Северо-Американской Директории. А где точно, не знаю.
— Я тоже оттуда, — сказал Раулинс.
— Знаю, — ответил Бордман. — Мюллер, кажется, из западной части Северной Америки. Но я в этом не уверен. Я так мало времени провожу на Земле, Нед, что уже не помню в деталях земной географии. Если это так важно для тебя, то нас может проинформировать мозг корабля.
— Попозже, — сказал Раулинс. — Не пора ли мне идти?
— Сначала послушай, что я тебе скажу. Мы с большим трудом пробрались внутрь лабиринта, и не забывай, что все, что мы до сих пор сделали, было всего лишь началом пути к настоящей цели. Мы прилетели сюда за Мюллером, не забывай этого.
— Я что, могу забыть?
— До сих пор мы думали главным образом о себе самих. Выживем или умрем — вот и вся проблема. А это ограничивает перспективу. Теперь же мы можем перейти к более общим вопросам. Дар, которым обладает Мюллер… или же висящее над ним проклятие, не знаю, как это определить… имеет потенциальное значение, и нашей целью является использование его, Нед. Судьба Галактики зависит от того, что произойдет в ближайшие дни между тобой и Мюллером. Это поворотный пункт во всем. Миллиарды еще не рожденных существ обретут жизнь, повернувшуюся ко злу или к благу в результате событий, которые разыграются здесь.
— Кажется, ты это серьезно говоришь, Чарльз.
— Абсолютно серьезно. Порой приходит мгновение, когда все напыщенные слова начинают что-нибудь значить. Ты стоишь на развилке галактической истории. И потому, Нед, ты пойдешь и будешь лгать, нарушать клятвы, идти на компромиссы. Даже если сомнения не оставят тебя и ты возненавидишь себя за все это, в конце концов ты поймешь, что совершил героический поступок Проверка связи окончена. А теперь возвращайся и готовься к походу.

25

На этот раз он шел недолго. Стейн и Элтон проводили его вплоть до ворот в зону “Е”. Никаких приключений не было. Они указали ему дорогу, и он вошел в эту зону, суровую и угрюмую. Спускаясь с покатой плиты у ворот, он увидел на одной из стрельчатых колонн какое-то гнездо. В темноте гнезда что-то поблескивало — что-то подвижное, могущее оказаться глазом.
— Мне кажется, мы нашли часть следящей системы Мюллера, — сообщил он. — Что-то тут глядит на меня.
— Опрыскай это нивелирующей жидкостью, — посоветовал Бордман.
— Он может отнестись к этому как к враждебному акту. С чего бы археологу уничтожать такую редкость?
— Логично. Иди дальше.
В зоне “Е” остановка казалась менее опасной. Темные, невысокие дома стояли как перепуганные воробьи. Все здесь выглядело иначе, впереди поднимались высокие стены и поблескивала какая-то башня. Каждая из зон лабиринта отличалась от остальных, и Раулинс предположил, что все они строились в разное время. Сперва был возведен центр или жилые кварталы, а потом постепенно наслаивались наружные зоны, снабженные ловушками, по мере того как враги делались все более настырными. Это была концепция, достойная археолога. Он зафиксировал ее в памяти, чтобы позднее использовать.
Он уже отошел на некоторое расстояние от ворот, когда увидел туманный силуэт идущего к нему Уолкера. Уолкер был тощим несимпатичным человеком. Утверждали, что он несколько раз брал в жены одну и ту же женщину. Ему исполнилось около сорока лет, и он думал в первую очередь о карьере.
— Я рад, что с тобой все в порядке, Раулинс. Отсюда спокойно иди влево. Эта стена поворачивает.
— Значит, все в порядке?
— Более-менее. Полчаса назад мы потеряли Петронелли.
Раулинс окаменел.
— Но ведь эта зона сравнительно безопасна!
— Нет. Она более опасна, чем зона “Ф”, и так же полна ловушек, как и зона “Г”. Мы ее недооценили, когда высылали роботов. Кстати, нет причин, по которым эти зоны должны были бы становиться все более безопасными по мере приближения к центру, ведь правда? Так что эта — одна из самых скверных.
— Усыпление бдительности, — предположил Раулинс. — Иллюзия того, что теперь ничто не угрожает.
— Если бы я знал! Ну, пошли. Иди за мной и особо не утруждай извилины. Индивидуализм здесь гроша ломаного не стоит. Или ты идешь протоптанной дорожкой, или никуда не приходишь.
Раулинс пошел за Уолкером. Он не видел явной опасности, но подпрыгнул там, где скакнул Уолкер, и свернул за ним в сторону. Лагерь в зоне “Е” был не слишком далеко. Там сидели Дэвис, Оттавио и Рейнольде и смотрели на верхнюю часть тела Петронелли.
— Ждем приказа о похоронах, — пояснил Оттавио. — От пояса и вниз от него ничего не осталось. Хостин наверняка прикажет вынести его из лабиринта.
— Закрой его, по крайней мере, — попросил Раулинс.
— Ты сегодня пойдешь дальше, в зону “Д”? — спросил Уолкер.
— Надо бы.
— Тогда мы тебе скажем, чего надо опасаться. Это новинка. Именно так погиб Петронелли. Это метрах в пяти от границы зоны “Д”… по ту сторону. Ты вступаешь в какое-то поле, и оно перерезает тебя пополам. Ни один из роботов на такое не натыкался.
— А если оно перерезает пополам всех, то кто туда проходил? — спросил Раулинс. — Всех, кроме роботов?
— Мюллера не перерезало, — заметил Уолкер. — И тебя не перережет, если ты его обогнешь. Мы тебе покажем как.
— А за этим полем что?
— Это уже забота для твоей головы.

26

Бордман сказал:
— Ты устал, задержись на ночь в лагере.
— Я бы предпочел пойти сразу.
— Но тебе придется идти одному. Не лучше ли сперва отдохнуть?
— Пусть мозг корабля проверит мое состояние и определит степень усталости. Я готов идти дальше.
Бордман проверил. Организм Раулинса находился под постоянным контролем: были известны его пульс, возбудимость, гормональный баланс. Компьютер сообщил, что он может идти дальше без отдыха.
— Ладно, — сказал Бордман. — Давай…
— Я прямо перед зоной “Д”, Чарльз. Вот здесь погиб Петронелли. Я вижу эти нити, которых он коснулся… очень тонкие, превосходно замаскированные. Огибаю их. Вот я и в зоне “Д”. Останавливаюсь, и пусть мозг корабля определит мое положение. В зоне “Д” вроде бы поспокойнее, чем в зоне “Е”, я должен быстро преодолеть ее.

27

Медно-золотистые лучи, которые стерегли проход в зону “Ц”, были иллюзией.
Раулинс тихонько прошептал:
— Передай Галактике, что ее судьба в надежных руках. Скорее всего, я столкнусь с Мюллером не позднее чем через пятнадцать минут.

Глава седьмая

1

Мюллеру часто и подолгу приходилось бывать в одиночестве. При заключении первого супружеского контракта он настаивал на включении в него параграфа о разлуке — разлуке классической и типичной. Лорейн не возражала, так как знала, что его работа может время от времени требовать поездок туда, куда она или не сможет, или не захочет отправиться. На протяжении восьми лет его супружества он воспользовался этим параграфом три раза, и в сумме время его отсутствия равнялось четырем годам.
Периоды отсутствия Мюллера, однако, не были решающим фактором в том, что супружеский контракт они не возобновили. В те годы Мюллер убедился, что способен выносить одиночество и что оно идет ему даже на пользу. В одиночестве мы совершенствуем все, кроме характера, писал Стендаль. Под этим высказыванием Мюллер, может, и не подписался бы, но ведь его характер был уже полностью сформирован до того, как ему стали поручать задания, требующие одиночного пребывания на безлюдных, опасных планетах. Он добровольно изъявлял желание. Так же добровольно, но в другом смысле, он отправился на Лемнос, только изгнание досаждало ему здесь гораздо больше, чем во время предыдущих отшельнических странствий. И все же он держал себя в руках. Его прямо-таки удивляла и поражала собственная способность к адаптации. До этого он не мог и предположить, что так легко сбросит узы, связывающие его с обществом людей. Только сексуальный аспект заключал в себе трудности, да и то не столь уж серьезные, как он себе воображал, а остальное — возбуждающие интеллект дискуссии, перемены обстановки, взаимовлияние личностей — как-то очень быстро стало неважным. У него было достаточно много развлекательных кубиков и достаточно много задач ставила перед ним жизнь в лабиринте. Нехватки воспоминаний он тоже не ощущал.
Он мог вспомнить пейзажи сотен планет. Человечество расселилось повсюду, посеяло зерно Земли в колониях тысяч звезд. На Дельте Павлина-б, к примеру, отстоящей на двадцать световых лет. Эта планета внезапно стала возбуждать общее удивление. Ее окрестили именем Локи, совершенно здесь не подходящим, так как Локи был хитрым, вертким и худощавым, а переселенцы на Локи после пятидесятилетнего пребывания вдали от Земли неожиданно сделались поклонниками культа чрезмерной полноты, достигаемой путем задержки сахара в организме. За десять лет до своей неудачной экспедиции к гидрянам Мюллер побывал на Локи. По сути дела, это была хлопотная миссия в колонии, не поддерживающей связи со своей былой родиной. Он помнил эту горячую планету, где люди могли жить лишь в узком поясе умеренной температуры. Он продирался сквозь стену зеленых джунглей вдоль черной реки, на болотистых берегах которой обитали животные с клыками словно из драгоценностей, пока не добрался до поселка пропотевших толстяков, весящих, наверное, по полтонны каждый. У порогов хижин, крытых сухими листьями, сидели люди, в точности как Будды погруженные в торжественную медитацию. Никогда прежде он не видел столько жира на один кубический метр. Действенными же должны были быть снадобья, используемые локитянами, чтобы соответствующим образом усваивать глюкозу и толстеть. Это не было порождено какой-либо необходимостью, вытекающей из условий местной жизни, им просто захотелось быть толстыми. Мюллер на Лемносе вспоминал их предплечья, выглядящие как бедра, бедра, напоминающие колонны, и круглые торжествующе-огромные животы.
Невероятно гостеприимные, они подыскали прибывшему с Земли шпиону даму для приятного времяпровождения. Тогда-то Мюллер и понял, в какой степени относительны все понятия. В этой деревушке была пара женщин, которые, будучи весьма упитанными, считались, согласно местным критериям, худыми, хотя и превышали в несколько раз весовую норму, принятую у него на родине. Локитяне не стали одаривать его одной из этих жалких недоразвитых стокилограммовых пышек. Вероятно, принципы гостеприимства не позволяли им этого. Они наградили Мюллера светловолосой исполиншей с грудями как арбузы и ягодицами, напоминающими горы подрагивающего мяса.
В любом случае это было незабываемым впечатлением.
Сколько же существует самых разных миров! Мюллеру никогда не надоедали путешествия. Занятия хитрыми политическими махинациями он оставлял таким людям, как Бордман, хотя и сам, если возникала в том необходимость, тоже мог быть достаточно хитрым в той степени, в какой это пристойно государственному деятелю. Он воспринимал себя скорее как исследователя-путешественника, чем дипломата. Он дрожал от холода в метановых озерах, задыхался от жары в пустынях — Сахара не могла бы с ними соперничать, — пересекал с кочевыми повозками фиолетовые равнины в поисках отбившихся от стада одомашненных членистоногих животных. Он счастливо выкарабкался после крушения звездолета в одном из безвоздушных миров — даже такое с ним приключалось, поскольку и компьютеры иногда ошибаются. Он видел медные обрывы планеты Дамбала высотой в девяносто километров, плавал в озере гравитации на планете Мордед. Спал на берегу радужного ручья, меняющего свой цвет, под небом с тремя яркими солнцами на планете Процион-14. И мало о чем сожалел.
И теперь, притаившись в центре лабиринта, он смотрел на экран и ждал, пока этот чужак не приблизится к нему. Оружие, маленькое, холодное, притаилось в его руке.

2

Полдень наступил быстро. Раулинс подумал, что поступил бы вернее, если бы послушался Бордмана и переночевал в лагере, а не отправлялся бы сразу на поиски Мюллера. Достаточно трех часов глубокого сна, чтобы мозг отдохнул, и он чувствовал бы себя совсем хорошо. Теперь же у него не было возможности вздремнуть. Сенсорные устройства сообщили ему, что Мюллер где-то неподалеку.
Неожиданно к мучившим его проблемам прибавилось отсутствие обыкновенного мужества.
До сих пор ему не приходилось заниматься ничем столь ответственным. Он получил образование, выполнял свои повседневные обязанности в бюро Бордмана, время от времени улаживал кое-какие деликатные вопросы. Он полагал, что еще и не начинал настоящую карьеру, что все это лишь прелюдия. Ощущение, что он все еще стоит на пороге будущего, сохранялось и сейчас, и все же он знал, что наконец-то переступил через этот порог. Это уже не стажировка. Высокий, светловолосый, молодой, сообразительный и честолюбивый, Нед Раулинс приступил к операции, которая — вот здесь Чарльз Бордман не так уж и преувеличивал — могла в определенной степени повлиять на ход истории!
Дзинь!
Он огляделся. Сенсорные устройства не подвели. Из тени перед ним выступил силуэт мужчины.
Мюллер.
Они остановились друг против друга на расстоянии двадцати метров. Раулинсу Мюллер когда-то запомнился гигантом, и он поразился, увидев, что этот человек немногим выше двух метров, а значит, чуть выше его. Одет он был в темный поблескивающий комбинезон. Лицо его в начинающихся сумерках напоминало чередование плоскостей и выступов, сплошные горы и долины. На его ладони лежал аппаратик размером не больше яблока, при помощи которого он уничтожил робота.
Раулинс услышал тихий, звенящий голос Бордмана:
— Подойди поближе. Делай вид, что ты робкий, неуверенный, дружелюбный и очень проголодавшийся. И держи руки так, чтобы он все время мог их видеть.
Раулинс послушно шагнул вперед. Остановлюсь, когда увижу его реакцию на мое приближение, подумал он. Как сильно сияет и притягивает взгляд этот шарик, который Мюллер держит на манер гранаты! Когда расстояние уменьшилось до десяти метров, он ощутил эманации. Да, вне сомнения. Но, в конце концов, выдержать можно, если расстояние между ними не уменьшиться.
Мюллер заговорил:
— Чего вы…
Это прозвучало хрипло, напряженно.
Он замолчал и залился краской, явно силясь заставить свою гортань работать как следует. Раулинс прикусил губу. Одна его щека еле заметно подергивалась.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил Мюллер глубоким голосом, полным сдерживаемого раздражения.
— Я хочу просто поговорить. Правда. Я не хочу причинить вам никаких хлопот, мистер Мюллер.
— Ты меня знаешь?
— Разумеется Ричарда Мюллера знают все. Ну, понимаете, вы были героем Галактики, когда я ходил в школу. Мы писали сочинения о вас. Рефераты. А вы…
— Вон отсюда! — Мюллер снова кричал.
— …с моим отцом, его звали Стивен Раулинс. Я вас знаю давным-давно…
Рука Мюллера с черным яблоком поднялась выше Маленькое квадратное окошечко было открыто. Раулинс вдруг вспомнил, как внезапно прервалась связь с роботом.
— Стивен Раулинс? — Рука Мюллера начала опускаться.
— Это мой отец. — Пот тек у Раулинса по спине. Испаряясь, он образовывал облачко над его плечами. А значит, эманации все сильнее как будто за пару минут произошла настройка на нужную длину волны. Какая мука, печаль, ощущение, что уютная лужайка превращается неожиданно в зияющую пасть.
— Я давно познакомился с вами, — повторил Раулинс. — Вы тогда как раз вернулись с…сейчас, сейчас… вроде бы с планеты 82 Эридана… Вы были сильно загорелый, чуть ли не обгоревший. Мне тогда было, кажется, лет восемь, вы меня подняли и подбросили к потолку. Правда, вы отвыкли тогда от земного притяжения и подбросили меня слишком сильно, так что я стукнулся об потолок головой и расплакался, и вы дали мне игрушку, чтобы я успокоился… Маленький такой коралл, меняющий цвет…
Мюллер опустил руку. Яблоко исчезло в складках его комбинезона.
— Как же тебя зовут? — произнес он сдавленным голосом. — Фред, Тед, Эд… Ну да, Эд. Эдвард Раулинс.
— Позже меня стали называть Недом. Так вы меня помните?
— Немножко. Твоего отца я помню значительно лучше. — Мюллер отвернулся и закашлялся. Затем сунул руку в карман и поднял голову к лучам заходящего солнца, свет неприятно задрожал на его лице, окрасив его в темно-оранжевый цвет. Потом он нервно погрозил пальцем.
— Уходи, Нед! Передай своим приятелям, что я не желаю, чтобы они мешали мне тут. Я тяжело болен и должен находиться один.
— Больны?
— Это какая-то таинственная гангрена души. Послушай, Нед, ты чудный, симпатичный мальчик. Я от всего сердца люблю твоего отца, если ты не соврал мне, говоря, что он — твой отец. И поэтому я не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Ты сам об этом пожалеешь. Я тебе не угрожаю, я просто констатирую факты. Так что уходи. И как можно дальше.
— Не уступай, — сказал Раулинсу Бордман. — Подойди поближе. Туда, где уже ощущается действие.
Раулинс сделал осторожный шаг вперед, думая о шарике в кармане Мюллера и о том, что этот человек явно не предрасположен к логичности в поступках. Он сократил расстояние между ними И ощутил эманацию чуть ли не в два раза сильнее.
— Прошу вас, — произнес он, — не прогоняйте меня. У меня самые добрые намерения. Если бы отец смог узнать, что я вас видел и ничем не мог помочь вам, он бы мне этого не простил.
— Если бы мог узнать? А что с ним?
— Он мертв.
— Когда он умер? Где?
— Четыре года назад. На Ригеле-22. Он помогал при устройстве сети связи между планетами Ригеля. И произошла катастрофа с амплификаторами. Источник был изолирован. Луч ударил в отца.
— Господи! Он же был еще молодой!
— Через месяц ему исполнилось бы пятьдесят. Мы хотели сделать ему сюрприз на день рождения, навестив его на Ригеле, и устроить шумное торжество. А вместо этого я полетел на Ригель один, чтобы доставить его тело на Землю.
Лицо Мюллера смягчилось. Глаза сделались спокойнее, губы чуть расслабились. Так бывает, когда чужая боль временно избавляет от собственной.
— Подойди поближе, — посоветовал Бордман.
Еще один шаг. Мюллер как будто и не заметил этого. И неожиданно Раулинс ощутил жар, но не физический, а психологический. Он вздрогнул, переполненный страхом. До сих пор он не верил в реальность дара, которым гидряне наделили Ричарда Мюллера. Разве может быть реально что-то такое, чего невозможно обнаружить в лаборатории? Разве может быть реально нечто не поддающееся объяснению? Да и вообще возможно ли перестроить человеческое существо настолько, что оно начинает транслировать свои эмоции? Никакой электрический контур не мог бы выполнять такую функцию. И все же Раулинс ощущал эту испускаемую Мюллером эманацию.
Мюллер спросил:
— Что ты делаешь на Лемносе, парень?
— Я археолог. Это моя первая полевая экспедиция. Мы пытаемся провести детальное обследование этого лабиринта.
— Но получилось так, что лабиринт является чьим-то домом. Вы вломились в этот дом, нарушили покой.
Раулинс смутился.
— Скажи ему, что вы не могли знать о его пребывании тут, — подсказал Бордман.
— Мы понятия не имели, что здесь кто-то есть. А другого способа исследовать лабиринт нет.
— И вы послали сюда эти автоматы? Но с той минуты, как вы обнаружили здесь присутствие кого-то, кто, как вы убедились, не желает принимать никаких гостей…
— Я вас не понимаю, — перебил его Раулинс. — Мы предположили, что вы уцелели после катастрофы звездолета. Мы хотели оказать помощь.
Мюллер посмотрел грозно.
— Ты не знаешь, почему я здесь?
— Не знаю.
— Да, ты можешь и не знать. Ты был тогда слишком молод. Но те… когда они увидели мое лицо, они должны были предостеречь тебя. Почему они ничего не сказали тебе? Твой робот передал вам мое изображение. Ты знал, что это я. Они тебе ничего не сказали обо мне?
— Я в самом деле не понимаю…
— Подойди ближе! — рявкнул Мюллер.
Раулинс пошел вперед, уже не считая шагов. Неожиданно он оказался лицом к лицу с Мюллером и ощутил огромную ладонь на своем плече. Ошеломленный прикосновением, он качнулся, падая в какие-то бездны отчаяния. Однако он все же исхитрился не потерять равновесия.
— А теперь убирайся отсюда! — рявкнул Мюллер. — Ну, быстро! Вон отсюда! Прочь!
Раулинс не тронулся с места.
Мюллер выматерился от души и неловко вбежал в невысокий домик со стеклянными стенами и матовыми окнами, напоминающими незрячие глаза. Двери закрылись так плотно, что даже следа не осталось от них на стене. Раулинс вдохнул поглубже, стараясь вернуть себе самообладание. Лоб его словно набухал, как будто что-то лезло наружу из-под кожи.
— Оставайся на месте, — сказал Бордман. — Пусть у него пройдет приступ ярости. Все идет, как мы задумали.

3

Мюллер притаился за дверью. По телу его катились потоки пота. Его трясло.
Он не планировал общения с пришельцем. Обмен парой фраз, резкое требование, чтобы его оставили в покое, потом, если этот парень не уберется, смертоносное оружие. Но я засомневался. Я слишком много говорил и слишком много услышал. Сын Стивена Раулинса? Группа археологов? Парнишка подвергся действию излучения с очень близкого расстояния. Может быть, оно со временем начало терять силу?
Он взял себя в руки и попытался проанализировать свою враждебность. Откуда во мне страх? Почему я так стремлюсь к одиночеству? Ведь нет же причин, по которым мне следовало бояться людей с Земли: это они, а не я страдают от общения со мной. Но если я убегаю от них, то причиной тому — паническая трусость.
Мюллер немедленно поднялся и открыл дверь. Вышел из дома. Уже настала ночь, быстро, как всегда зимой. Небо стало черным. Парнишка все еще стоял на площади, явно растерянный. Самый большой спутник, Клотто, заливал его светом, в котором его волосы словно лучились. Лицо его казалось очень бледным. Голубые глаза поблескивали от испытанного шока.
Мюллер подошел, не зная, какую тактику избрать. Он почти ощущал, как какая-то заржавевшая машина начала в нем работу.
— Нед, — начал он. — Послушай, Нед. Я хотел бы извиниться. Ты должен понять, что я отвык от людей.
— Все в порядке, мистер Мюллер. Я понимаю, что вам тяжело.
— Дик. Зови меня Дик. — Мюллер поднял обе руки и развел ими. — Я полюбил мое одиночество. Можно научиться ценить даже собственный рак Я прибыл сюда сознательно. Это не была катастрофа корабля. Я выбрал себе то единственное место во вселенной, где одиночество до конца жизни казалось бы реальным.
— Дик, если тебе не хочется, чтобы я был здесь, я уйду! — выкрикнул Раулинс.
— Наверное, это было бы самым лучшим для нас обоих. Подожди. Останься! Ты очень паршиво чувствуешь себя в моем присутствии?
— Как-то невесело, — немного слукавил Раулинс. — Но не настолько плохо, чтобы не сознавать этого. Не знаю почему, но на таком расстоянии мне просто печально.
— Не знаешь почему? — спросил Мюллер. — Судя по твоим ответам, Нед, я думаю, что все ты знаешь. Ты только делаешь вид, будто не знаешь, как меня обработали на Бете Гидры-4.
Раулинс покраснел.
— Что-то такое припоминаю. Они повлияли на твое сознание.
— Именно. Ты чувствуешь, Нед, как моя душа растекается в воздухе. Ты принимаешь нервные импульсы прямо из моей макушки. Попробуй подойди поближе.
Раулинс приблизился.
— Ну, — сказал Мюллер, — теперь посильнее, когда стоишь здесь? Жуткое удовольствие, верно? На расстоянии в один метр это делается непереносимым. Ты можешь представить себе что держишь в объятиях стоящую перед тобой женщину? А вот ласкать женщину на расстоянии в десять метров уже трудновато. Присядем, Нед. Нам здесь ничего не грозит. У меня есть детекторы массы, и ловушек тут никаких нет. Садись. Нед, — поинтересовался Мюллер, когда они сели, — сколько тебе лет?
— Двадцать три.
— Ты женат?
— Нет, увы.
— А девушка у тебя есть?
— Была одна. Контракт на свободную связь мы расторгли, когда я подписался на эту работу.
— В вашей экспедиции есть женщины?
— Только сексаторы, — ответил Раулинс.
— Не очень-то они помогают, а, Нед?
— Мы могли взять с собой нескольких женщин. Но…
— Что — но?
— Это слишком опасно. Лабиринт…
— Скольких смельчаков вы потеряли?
— Пятерых. Я бы хотел познакомиться с существами, которые смогли построить такое.
Мюллер сказал:
— Это был величайший созидательный триумф их расы. Их сверхтворение, их памятник Сколько холодной рассудочности проявили они в создании этой фабрики убийств! Это поистине квинтэссенция их разума.
— Ты высказываешь только предположения или какие-то следы свидетельствуют об их культурных горизонтах?
— Единственный след, говорящий об их горизонтах, это то, что нас окружает. Но я знаю эту психологию. Я знаю больше любого человека, потому что я единственный из людей сталкивался с неизвестным видом разумных существ. Убей чужого — это закон вселенной. А если не убьешь их, то хоть придуши немного.
— Но мы же не такие! — ужаснулся Раулинс. — Мы не проявляем инстинктивной враждебности…
— Ерунда!
— Но…
Мюллер перебил его:
— Если бы на одну из наших планет вдруг опустился чужой звездолет, мы бы поставили его на карантин, посадили бы экипаж за решетку и допрашивали их до тех пор, пока они бы не померли. Может быть, мы бы нарушили свой душевный покой, но от этого пострадали бы только наши щепетильность и самолюбование. Мы делаем вид, что мы слишком воспитанные, чтобы ненавидеть других, но доброта наша вытекает из слабостей. Возьмем, к примеру, гидрян. Некая влиятельная фракция в Совете Земли настаивала на том, чтобы, прежде чем мы вышлем к ним эмиссара для знакомства, рассеять слой облаков, которые окружают их планету, и дать им дополнительное солнце…
— Да?!
— Проект был отклонен, а эмиссара, который отправился туда, гидряне приняли чересчур хорошо. Меня. — Неожиданно Мюллеру что-то пришло в голову. — Вы имели дело с гидрянами за последние девять лет? Были какие-нибудь контакты? Война?
— Нет, — ответил Раулинс. — Мы держимся подальше от них.
— Ты мне говоришь правду, или, может быть, вы избавили вселенную от этих сукиных сынов? Господь свидетель, я не имел бы ничего против, хотя это вовсе не их вина в том, что они сотворили со мной. Просто они отреагировали своим, типично нефобическим способом. Нед, вы с ними не воевали?
— Нет, могу поклясться, что нет.
Мюллер успокоился. Чуть погодя он сказал:
— Ладно. Я не буду просить тебя, чтобы ты исчерпывающе информировал меня о событиях в остальных областях. Меня, в сущности, Земля не интересует. Долго вы собираетесь оставаться на Лемносе?
— Еще не знаем. Я полагаю, несколько недель. Собственно, мы даже еще не приступали к исследованиям в лабиринте. И к тому же надо изучить внешнюю территорию. Мы хотим скоррелировать наши исследования с работами предшествующих археологов и…
— Это значит, что какое-то время вы будете тут. Твои коллеги тоже собираются навестить центр лабиринта?
Раулинс облизал губы.
— Они послали меня вперед, чтобы я установил с тобой отношения. Сейчас мы еще не строим никаких планов. Все зависит от тебя. Мы не хотим быть тебе помехой. Так что если тебе не хочется, чтобы мы тут работали…
— Не хочу, — быстро сказал Мюллер. — Повтори это своим коллегам. Лет через пятьдесят–шестьдесят меня уже не будет в живых, тогда пусть и копаются. Но пока я здесь, я не хочу видеть никаких посетителей. Они могут работать во внешних зонах. Но если кто-нибудь из них войдет в зоны “А”, “Б” или “Ц”, я убью его. Я способен на это, Нед.
— А я меня ты можешь принимать?
— Время от времени. Мне трудно предвидеть свое настроение. Если тебе захочется поболтать со мной — приходи, но если я при этом скажу “Нед, убирайся к дьяволу!” — немедленно уходи. Ясно?
Раулинс радостно улыбнулся.
— Ясно!
Он встал с мостовой. Мюллер, видя это, тоже поднялся. Раулинс сделал несколько шагов к нему.
— Ты что, Нед?
— Я предпочитаю разговаривать нормально, а не кричать с расстояния. Могу я подойти к тебе немного поближе?
Мюллер подозрительно спросил:
— Ты случайно не какой-нибудь там мазохист?
— Ну что ты! Нет.
— А я со своей стороны не имею никакой склонности к садизму. И предпочитаю, чтобы ты не приближался.
— Это не так уж и тяжело, Дик.
— Ты лжешь. Ты так же не выносишь этой эманации, как и все остальные. Скажем, меня гложет проказа, приятель. Если уж ты извращенец и испытываешь тягу к прокаженным, то я тебе очень сочувствую, но не подходи ко мне слишком близко. Меня просто из себя выводит вид кого-либо, страдающего из-за меня.
Раулинс остановился.
— Хорошо, раз уж ты так говоришь. Слушай Дик, я не хочу причинить тебе хлопот. Я просто предлагаю тебе дружбу и помощь. Может быть, я это делаю способом, который тебя раздражает… скажи тогда. Я попробую как-нибудь по-другому. У меня нет никаких причин, чтобы ухудшать твое положение.
— Это звучит весьма невнятно, сынок. Чего ты, собственно, хочешь от меня?
— Ничего
— Так зачем тогда ты пачкаешь мне мозги?
— Ты — человек и уже столько времени сидишь тут в одиночестве. С моей стороны вполне естественно, что я хочу составить тебе компанию, по крайней мере сейчас. Или это тоже глупо звучит?
Мюллер пожал плечами.
— Никудышный из тебя товарищ, — сказал он. — Было бы лучше, если бы ты со своими естественными христианскими побуждениями шел куда подальше. Ты можешь только растравить рану, напоминая мне о том, чего для меня больше не существует или чего я не знаю. — Мюллер, холодный теперь и далекий, смотрел мимо Раулинса туда, где на стенах дрожали тени животных. Ему хотелось есть и как раз приближалось время охоты для ужина. Он резко закончил: — Сынок, мое терпение вроде бы подходит к концу. Самое время тебе убираться.
— Хорошо. А я могу прийти завтра?
— Кто знает. Кто знает.
Теперь улыбка парнишки стала искренней:
— Спасибо, что ты согласен говорить со мной, Дик. До свидания!

4

В неспокойном свете лун Раулинс выбрался из зоны “А”. Голос мозга корабля вел его назад тем же самым путем, а порой в самых опасных местах на эти указания накладывался голос Бордмана.
— Хорошо начал, — говорил Бордман. — Это уже плюс, что он вообще терпит тебя. Как ты себя чувствуешь?
— Паршиво, Чарльз.
— Потому что был так близко от него?
— Потому что поступаю как свинья.
— Престань бредить, Нед. Если мне придется читать тебе нотации каждый раз, как ты туда отправляешься…
— Свое задание я выполню, — сказал Раулинс. — Но это не значит, что мне оно нравится.
Он осторожно прошел по каменной плите с пружиной, которая сбросила бы его в пропасть, если бы он ступил на нее в непредусмотренное время. Какой-то некрупный, невероятно зубастый зверек запищал, словно смеялся над ним. По ту сторону плиты он ткнул стену в нужном месте, и стена разошлась. Он вошел в зону “Б”. Поглядев наверх, на притолоку, он заметил глаз в углублении, который, вне сомнения, был видеофоном. Он улыбнулся ему на тот случай, если Мюллер следит за его уходом.
Теперь понятно, думал он, почему Мюллер решил изолироваться от мира. В подобных условиях я поступил бы точно так же. Мюллер благодаря гидрянам получил духовное увечье, причем в эпоху, когда любое увечье воспринимается как достойный сожаления пережиток прошлого. С точки зрения эстетики, считалось преступлением отсутствие конечностей, глаза или носа, но эти недостатки можно легко исправить, хотя бы из побуждений заботы о ближних. Демонстрация своего уродства перед человечеством — антисоциальный поступок, вне сомнения.
Однако ни один из специалистов не смог бы излечить уродство Мюллера. Такому оставалось лишь изолироваться от общества. Кто-нибудь послабее избрал бы смерть. Мюллер предпочел изгнание.
Раулинс все еще дрожал от недолгого прямого контакта с Мюллером. Ведь он чуть ли не минуту воспринимал эманацию незащищенных, обнаженных эмоций, действующих без слов. Эта волна, бьющая из глубин человеческой души, рождала страх, чувство подавленности.
То, чем гидряне наделили его, не было телепатическим даром. Из него непроизвольно излучалась его личность: ревущий поток дичайшего отчаянья, река печали и сожалений, вся грязь души. И он не мог сдержать это. В то короткое мгновенье Раулинс буквально был затоплен этим водопадом эмоций, а перед тем и позже его охватывала лишь жалость.
Он осознавал это по-своему. Печаль Мюллера не была лишь его личной печалью, он транслировал не больше и не меньше как сознание тех наказаний, какие изобрел Космос для живущих в нем. В те мгновенья Раулинс ощущал себя настроенным на каждый из диссонансов мироздания — упущенные возможности, растоптанная любовь, торопливые слова, неоправданные сожаления, голод, чванство и жажда, стилет зависти, яд разочарований, смертоносные клыки времени, гибель на зиму крохотных насекомых, слезы отчаяния, плачь созданий Божьих. В те мгновенья он познал старение, утраты, ярость, беспомощность, одиночество, опустошение, самоуверенность и безумие. Услышал немой рев космического гнева.
Неужели все мы таковы? — поразился он. И то же самое излучаем и я, и Бордман, и моя мать, и та девушка, которую я любил когда-то? Неужели все мы, блуждая по миру, издаем такие же сигналы, хотя и неспособны воспринимать волны такой частоты? Настоящее счастье. Слушать такую песню было бы невероятно болезненно.
Бордман сказал:
— Очнись, Нед. Перестань предаваться печальным размышлениям и следи за тем, чтобы тебя что-либо не убило. Ты уже почти в зоне “Ц”.
— Чарльз, что ты чувствовал, когда был рядом с Мюллером после его возвращения с Беты Гидры?
— Об этом поговорим попозже.
— Ты чувствовал себя так, словно внезапно понял, что такое человеческие существа?
— Я же сказал — попозже…
— Позволь мне говорить о том, о чем мне хочется говорить, Чарльз. Дорога здесь безопасна. Сегодня я заглянул в душу человека… Ошеломляюще! Но послушай… Не может быть, что он на самом деле такой. Он же хороший человек. От него бьет мерзостью, но это только фон. Какие-то отвратительные помехи, которые не говорят нам правды о Дике Мюллере. Что-то, чего мы не должны слышать… искаженные сигналы, как тогда, когда ты нацеливаешь открытый аппликатор на звезды и слышишь завывание призраков, знаешь… тогда даже от самых прекрасных звезд доносятся гнусные вопли, но это только реакция аппликатора… и не имеет ничего общего с самой природой звезды, это… это… это…
— Нед!
— Прости, Чарльз!
— Возвращайся в лагерь! Мы все согласны, что Дик — превосходный человек. Именно поэтому он и необходим нам. И ты нам необходим тоже, так что заткнись наконец и смотри, куда идешь. Будь осторожнее! Спокойней! Спокойней! Спокойней. Что это за зверюга там слева? Прибавь шаг, Нед. Но спокойно. Это единственный способ, сынок! Сохраняй спокойствие.

Глава восьмая

1

Ранним утром следующего дня, когда они вновь встретились, они чувствовали себя свободнее. Раулинс, выспавшийся и отдохнувший после ночи, проведенной в лагере под металлической сеткой генератора сна, отыскал Мюллера у высокого пилона на краю обширной центральной площади.
— Как ты думаешь, что это? — начал разговор Мюллер, едва заметив его появление. — Такой стоит здесь на каждом из восьми углов площади. Я уже много лет слежу за ними. Они вращаются. Посмотри.
Он указал на один из боков пилона. Подходя, Раулинс на расстоянии метров десяти начал ощущать эманацию Мюллера. Однако он пересилил себя и подошел поближе. Так близко ему стоять еще не приходилось, за исключением той жуткой минуты, когда Мюллер схватил его и притянул к себе.
— Видишь это? — спросил Мюллер, постукивая по пилону.
— Какой-то знак.
— У меня ушло чуть ли не шесть месяцев на то, чтобы нацарапать его. Я пользовался обломками кристаллов вон от той стены. Каждый день я посвящал этому час, а то и два, пока не получил четкий след на металле. Потом наблюдал. На протяжении одного местного года пилон совершает один полный оборот, то есть он вращается. Незаметно, но вращается. Что-то вроде календаря.
— А он… а ты… а ты когда-нибудь…
— Ближе к делу сынок.
— Прости. — Раулинс отступил на пару шагов, стараясь не показать, что эта близость плохо влияет на него. Он был оглушен, растерян. На расстоянии в пять метров он почувствовал некоторое облегчение, но все-таки, чтобы выдержать это, он был вынужден постоянно повторять себе, что переносит эманацию с каждой минутой все лучше.
— О чем ты спрашивал?
— Ты наблюдаешь только за этим пилоном?
— Я сделал знаки еще на паре. Наверняка все они вращаются. Однако их механизмы я не обнаружил. Под этим городом скрывается какой-то фантастический мозг. Старый, насчитывающий миллионы лет, но все еще работающий. Может быть, это какой-то жидкий металл, в котором циркулируют первоэлементы сознания. Этот мозг заставляет вращаться пилоны, следит за чистотой воды, очищает улицы.
— И расставляет ловушки.
— И расставляет ловушки, — подтвердил Мюллер. — Но для меня это непонятно. Когда я копал и тут и там под тротуаром, я натыкался только на почву. Может быть, вы, сукины дети, археологи, сможете локализовать мозг этого города? Ну? Есть какие-нибудь наметки?
— Вроде бы никаких, — сказал Раулинс.
— Ты говоришь это без особой уверенности.
— Потому что не знаю. Я не принимаю никакого участия в работах на территории лабиринта. — Раулинс против воли виновато улыбнулся. Он тут же пожалел об этом и услышал по контрольной линии замечание Бордмана, что виноватая улыбка, как правило, означает заведомую ложь и что Мюллер в любую минуту может сообразить это. — Я преимущественно работал снаружи, — объяснил он Мюллеру, — вел исследования у входа. А потом, когда вошел, то направился прямо сюда. Так что я не знаю, что наоткрывали тут другие. Если вообще они что-то открыли.
— Они собираются вести раскопки на улицах? — спросил Мюллер.
— Не думаю. Теперь мы так часто не копаем. У нас есть исследовательская аппаратура, сенсорные устройства и зондирующие лучи. — Захваченный собственной импровизацией, он продолжал: — Разумеется, когда-то археология несла разрушения. Чтобы исследовать то, что находится под пирамидой, надо было пирамиду разобрать. Но сейчас для многих работ мы можем использовать роботов. Понимаешь, это новая технология — исследование грунта без раскопки его. Таким образом мы сохраняем памятники прошлого…
— На одной из планет Эпсилон Индейца, — сказал Мюллер, — каких-нибудь пятнадцать лет назад группа археологов разобрала древнейший погребальный павильон неизвестного происхождения и ни одним из способов не удалось восстановить это сооружение, поскольку никто не знал, по какому принципу оно было построено. Как бы ни пытались сложить его, оно падало, и это была огромная потеря. Я случайно видел его развалины несколько месяцев спустя. Разумеется, ты знаешь эту историю.
Раулинс истории этой не знал. Покраснев, он произнес:
— Ну… в любой области всегда отыщутся свои халтурщики…
— Лишь бы здесь их не было. Я не потерплю никаких разрушений в лабиринте. Но это не значит, что у них нашлось бы много возможностей для этого. Лабиринт превосходно защищает себя. — Мюллер неторопливо отошел от пилона.
Раулинс чувствовал все большее облегчение по мере того, как росло расстояние между ними, но Бордман посоветовал ему пойти за Мюллером. Тактика преодоления недоверчивости Мюллера предусматривала намеренное пребывание в его эмоциональном поле. Не оборачиваясь, Мюллер проговорил словно сам себе:
— Клетки опять закрыты.
— Клетки?
— Посмотри… вон там, на той улице.
Раулинс увидел нишу в стене здания. Прямо из мостовой вырастало несколько десятков прутьев из белого металла, постепенно изгибающихся и уходящих в стену на высоте примерно четырех метров. Таким образом, они создавали нечто вроде клетки. Другую такую клетку он разглядел дальше на той же улице.
Мюллер сказал:
— Всего их двадцать, они симметрично расположены на улицах, отходящих от площади. Трижды за то время, пока я здесь нахожусь, клетки открывались. Прутья как-то уходят в тротуар и исчезают. Последний, третий раз это произошло позавчера ночью. Я никогда не видел самого процесса открытия или закрытия. И на этот раз проворонил.
— Для чего, как тебе кажется, могли служить эти клетки? — поинтересовался Раулинс.
— В них содержались опасные звери. Или же плененные враги, быть может. Для чего же еще могут служить клетки?
— Но ведь они открываются до сих пор.
— Город все еще заботится о своих жителях. В наружные зоны проникли враги. Вот клетки и ждут в готовности на тот случай, если кто-то из врагов будет пойман.
— Ты говоришь о нас?
— Да. О врагах. — В глазах Мюллера неожиданно блеснула параноидальная ярость. Угрожающе быстро после логических рассуждений последовал этот холодный взрыв. — Хомо сапиенс! Самое безжалостное, самое грязное и самое подлое животное во вселенной!
— Ты говоришь так, словно сам в это веришь…
— Верю.
— Успокойся, — сказал Раулинс. — Ты же всю свою жизнь старался для блага человечества. Не может быть, чтобы ты в это верил…
— Всю свою жизнь, — медленно произнес Мюллер, — я потратил на благо Ричарда Мюллера.
Он повернулся к Раулинсу. Расстояние между ними было метров шесть–семь, но, казалось, эманация почти так же сильна, как если бы они стояли лицом к лицу.
— Человечество, — продолжал он, — нисколько не трогало меня, малыш. Я видел звезды и хотел владеть ими. Мне мерещилось божественное могущество. Одного мира мне казалось мало. Я жаждал обладать всеми мирами. Поэтому я выбрал себе профессию, которая сделала звезды доступными для меня. Я тысячу раз был перед лицом смерти, выдерживал фантастические температуры. От дыхания экзотическими газами легкие мои сгнили, так что мне пришлось обновлять их. Я ел мерзость, один рассказ о которых вызывает тошноту. А детишки, такие как ты, обожали меня и писали рефераты о моей самоотверженности в труде на благо человечества, о моей безграничной жажде знаний.
А я тебе объясню, что это было на самом деле. Во мне было столько же самоотверженности, сколько в Колумбе, Магеллане или Марко Поло. Это были великие путешественники, конечно же, но при этом они стремились и к немалой прибыли. Прибыль же, которой добивался я, — все вокруг. Я хотел сделаться стокилометрового роста. Хотел, чтобы памятники мне из золота были установлены на тысячах планет. Знаешь, как в стихах: “Слава — вот наши шпоры… последняя слабость утонченного ума”. Мильтон.
Ты знаком с древними греками? Когда человек забирается слишком высоко, боги сбрасывают его вниз. Это называется гиб-рис. Я познакомился с этим фатальным образом. Когда я сквозь облака спускался к гидрянам, я ощущал себя богом. Когда я улетал оттуда, вновь сквозь те же облака… тоже был богом. Для гидрян это уже вне сомнения. Тогда я думал: я останусь в их мифах, они будут рассказывать легенды обо мне. Существо, спустившееся к ним и встревожившее их настолько, что пришлось его обезвредить… Но…
— Эта клетка…
— Позволь я закончу! — рявкнул Мюллер. — Ты понимаешь, в действительности я никакой не бог… я обычный паршивый смертный, который был одержим иллюзиями собственной богоравно-сти, пока истинные боги не позаботились преподать мне небольшой урок. Это они сочли необходимым напомнить мне, что под пластиковым комбинезоном скрывается волосатый скот… что в этом интеллигентном черепе кроется звериный мозг. Это по их поручению гидряне воспользовались кой-какими своими хирургическими уловками — наверняка это одна из их естественных специализаций — и открыли этот мозг.
Не знаю, сделали ли они это из злости, чтобы я узнал, что такое жизнь в аду, или же решили, что должны избавить меня от моего врожденного, по их мнению, порока, то есть неумения проявлять чувства. Они чужие нам создания. Ты только представь их себе. И они внесли это небольшое исправление.
А я вернулся на Землю. Герой и прокаженный в одном лице. Встаньте рядом со мной, и вас начнет рвать. Почему? Да потому, что то, что бьет из меня, напоминает каждому, что он тоже зверь. И в результате мы лишь несемся сломя голову по нашему порочному кругу. Любой начинает ненавидеть меня, поскольку, побыв рядом, начинает разбираться в своей собственной душе. И я ненавижу всех, так как знаю, что они сторонятся меня. Видишь ли, я разносчик заразы, и имя этой заразы — правда. Я утверждаю, что залогом человеческого счастья служит плотность черепной коробки. Если бы люди обладали хоть зачатками телепатических способностей, хотя бы той смутной силой, умением обходиться без слов, каким располагаю я, то они попросту не смогли бы находиться в обществе друг друга. Существование человеческого коллектива сделалось бы невозможным. А гидряне могут воспринимать мысли друг друга, и, скорее всего, это доставляет им удовольствие. Но мы так не можем. И именно потому я заявляю тебе, что человек — это, скорее всего, наиболее достойное удивления животное во вселенной, неспособное даже переносить запах своих ближних… Душа не желает знать душу…
Раулинс сказал:
— Эти клетки вроде открываются.
— Что? Сейчас погляжу.
Мюллер побежал наугад. Раулинс не успел быстро отстраниться и испытал мгновенный удар эманации. На этот раз это не было болезненно: он увидел осень, засыхающие листья, вянущие цветы, пыль от порывов ветра, ранние сумерки. Он испытал скорее сожаление, чем боль от кратковременности жизни, неизбежного омертвления. Тем временем Мюллер, забыв обо всем, смотрел на алебастровые прутья клетки.
— Они ушли в тротуар уже на несколько сантиметров. Почему ты мне сказал только сейчас?
— Я пытался и раньше. Но ты меня не слушал.
— Да, да. Эти мои чертовы монологи! — Мюллер рассмеялся. — Нед, я ждал много лет, чтобы увидеть это. Эта клетка действительно открывается. Смотри, как быстро исчезают прутья в мостовой. Это очень странно, Нед. До сих пор они ни разу не открывались дважды в год, а тут второй раз за одну неделю…
— Может быть, ты просто не замечал этого, — предположил Раулинс. — Может быть, ты спал, когда они…
— Ладно, смотри!
— Как ты думаешь, почему они открываются именно в эту минуту?
— Здесь повсюду враги, — сказал Мюллер. — Меня город принимает за своего. Я — постоянный житель, слишком долго я нахожусь здесь. А теперь смысл, наверное, заключается в том, чтобы запереть тебя. Врага. Человека.
Клетка раскрылась полностью. Не осталось ни следа от прутьев, разве что на тротуаре остался ряд небольших отверстий.
— Ты пытался когда-нибудь поместить что-либо в эту клетку? — спросил Раулинс. — Какое-нибудь животное?
— Разумеется. В одну из них я засунул здоровую убитую зверюгу. Клетка не закрылась. Тогда я поместил в нее несколько небольших пойманных зверьков. Я их связал и сунул живьем. И она опять не закрылась. — Мюллер нахмурил брови. — Однажды я даже сам вошел, хотел проверить, закроется ли клетка автоматически, почувствовав живого человека. И тоже ничего не произошло. Я тебе советую: не ставь таких экспериментов, когда окажешься в одиночестве. — Он замолчал, а через минуту спросил: — Ты хотел бы помочь мне в исследовании ее? А, Нед?
Раулинс колебался. Разреженный воздух неожиданно, как огнем, начал жечь ему легкие.
Мюллер спокойно продолжал:
— Ты только войди внутрь и постой там пару минут. Посмотрим, закроется ли клетка, чтобы пленить тебя. Это стоит проверить.
— А если она закроется? — поинтересовался Раулинс, не отнесясь к этому предложению серьезно. — У тебя есть ключ, чтобы выпустить меня из нее?
— Мы всегда можем выломать эти прутья.
— Это было бы уничтожением. Ты сам говорил мне, что не позволишь ничего разрушать в лабиринте.
— Временами приходится уничтожать для того, чтобы обрести знание. Ну же, Нед, войди в эту клетку!
Мюллер произнес это жутким, приказывающим тоном. И тотчас замер в каком-то причудливом ожидании, полупригнувшись, уткнув руки в бока. Словно сам собирается броситься в клетку, подумал Раулинс.
Тихонько прозвучал голос Бордмана:
— Сделай это, Нед. Войди. Покажи, что ты ему доверяешь.
Ему-то доверяю, подумал Раулинс, а вот этой клетке — нет.
Он тревожно представил себе, как в клетке, едва успеют сомкнутся прутья, провалится пол и он рухнет куда-нибудь в подземелье, прямо в чан с кислотой или в море огня. Лобное место для плененных врагов. Где взять уверенности, что это не так?
— Войди туда, Нед, — прошептал Бордман.
Это был великолепный жест и совершенно безумный. Раулинс переступил ряд отверстий и повернулся спиной к стене. Почти немедленно прутья выскочили их своих гнезд и, не оставив ни щели, заперли его. Не произошло ничего из тех ужасов, которые он ожидал, но он стал узником.
— Интересно, — сказал Мюллер. — Скорее всего, клетка реагирует на интеллект. Поэтому и не получились проверки с животными. И живыми, и мертвыми. А ты что об этом думаешь, Нед?
— Я рад, что помог тебе в твоих изысканиях. Но был бы рад еще больше, если бы ты выпустил меня отсюда.
— Я не могу управлять этими прутьями.
— Но ты говорил, что можешь их выломать.
— Зачем так сразу браться за разрушение? Подождем с этим, ладно? Может быть, она сама откроется. Я принесу тебе что-нибудь перекусить, если ты захочешь. В клетке ты в полной безопасности. А твои коллеги не переполошатся, если ты не вернешься до наступления сумерек?
— Я им сообщу, — кисло сказал Раулинс. — Однако я надеюсь, что до тех пор я отсюда выберусь.
— Не горячись, — услышал он голос Бордмана. — В худшем случае мы сами можем извлечь тебя оттуда. А сейчас поддакивай Мюллеру в чем только сможешь, пока окончательно не завоюешь его симпатию. Если ты меня слышишь, коснись правой рукой подбородка.
Раулинс коснулся подбородка правой рукой.
Мюллер сказал:
— Ты достаточно смел, Нед. Или глуп. Порой я не уверен, не одно ли это и то же. Но я в любом случае благодарен тебе. Мне надо было знать, как обстоит дело с этими клетками.
— Видишь, и от меня какая-то польза. Значит, люди, несмотря ни на что, не такие уж чудовища.
— Сознательно — нет. Мерзка лишь та гниль, что в глубине их естества. Ну, напомню тебе, — Мюллер подошел к клетке и ухватился руками за гладкие прутья, белые, как кость, — о том, что у нас под черепной коробкой. Сам я, разумеется, никогда не смогу ощутить этого. Разве что выведу путем экстраполяции по реакции окружающих. Это должно вызывать отвращение.
— Я бы смог к этому привыкнуть, — сказал Раулинс. Он уселся на полу клетки по-турецки. — После возвращения на Землю с Беты Гидры-4 ты никак не пытался избавиться от этого?
— Я беседовал со специалистами по мутациям. Но они не смогли разобраться, какие перемены произошли в моих нервных связях, и поэтому не знали, что делать. Мило, правда?
— Ты еще долго оставался на Земле?
— Несколько месяцев. Достаточно долго, чтобы обнаружить, что все мои знакомые зеленеют, стоит им ко мне приблизиться. Я принялся оплакивать себя и себя же ненавидеть, что более или менее стыдно и почти одно и то же. Знаешь, я даже хотел покончить с собой, дабы избавить мир от этой напасти.
Раулинс сказал:
— Я не верю. Некоторые люди попросту неспособны на самоубийство. И ты один из них.
— Благодарю, но я сам знаю об этом. Будь добр заметить, я жив до сих пор. Сперва я взялся за лучшие из наркотиков, потом начал пить, затем принялся отыскивать разнообразнейшие опасности. И вот — жив еще. В течение одного месяца меня по очереди лечили в четырех психиатрических клиниках. Я пытался носить свинцовый шлем с мягкой прокладкой, чтобы задерживать излучение мысли. Но это было то же самое, что пытаться ловить ведром нейтроны. Я даже умудрился вызвать панику в одном из публичных домов на Венере. Все девицы выскочили в чем мать родила, едва почувствовав этот запашок. — Мюллер сплюнул. — Знаешь, я всегда мог находиться или не находиться в компании. Среди людей я был добродушным, сердечным, проявлял дружеские чувства. Не такой сердечный паинька, как ты, чрезмерно тактичный и вежливый… и все же я мог находить общий язык с людьми, болтать с ними, развлекаться. А потом отправился в путешествие года на полтора, никого не видя, ни с кем не разговаривая, и мне было хорошо. Лишь в ту минуту, когда я навсегда отрезал себя от человечества, я обнаружил, что на самом-то деле люди мне необходимы. Но теперь с этим покончено. Я подавил в себе эту тягу, сынок Я могу провести в одиночестве и сто лет, не тоскуя по живой душе. Я перестроил себя, чтобы видеть человечество так же, как оно видит меня… и теперь оно для меня — нечто угнетающее, вызывающее неприязнь, словно изувеченное создание, которое лучше обойти стороной.
Чтоб вам всем гореть в аду! Я никому из вас не должен, никого не люблю. У меня нет никаких обязанностей перед вами. Я мог бы оставить тебя здесь, чтобы ты сгнил в этой клетке, Нед, и ни разу бы не испытал укоров совести по этому поводу. Я мог бы приходить сюда дважды в день и улыбаться твоему черепу. И не потому, что я ненавижу тебя лично или же Галактику, полную тебе подобных. Посто-напросто потому что не воспринимаю тебя. Ты для меня — ничто. Ты меньше, чем ничто. Горстка праха. Я уже знаю тебя, ты знаешь меня.
— Ты говоришь так, словно принадлежишь к другой расе, — задумчиво сказал Раулинс.
— Нет, я принадлежу к расе людей. Я в большей степени человек, чем вы все, потому что я единственный, кто не может скрыть своей принадлежности к людям. Ты чувствуешь это? Ощущаешь эту вонь?
То, что живет во мне, есть и в тебе. Слетай к гидрянам, они помогут тебе вызволить это из себя. А потом от тебя так же начнут разбегаться люди, как это было со мной. Я свидетельствую от имени человечества, и я говорю правду. Я тот мозг, что случайно оказался не скрытым под костями и кожей, малыш. Те внутренности, отходы, существования которых мы предпочитаем не признавать. Я — это всевозможная ложь, жадность, вспышки ненависти, болезни, зависть. Я — тот, кто ощущал себя богом. Гибрис. Мне дали понять, кто я на самом деле.
— Почему, — спокойно спросил Раулинс, — ты решил прилететь на Лемнос?
— Мне подсказал эту мыслишку некто Чарльз Бордман.
Раулинс вздрогнул от неожиданности, когда прозвучало это имя.
— Знаешь его? — спросил Мюллер.
— Ну да, знаю, разумеется. Он… он… крупная фигура в нашем правительстве.
— Что ж, про него можно сказать и так Так вот, этот самый Чарльз Бордман отправил меня на Бету Гидры-4. Да-а, он не завлекал меня обманом, ему не пришлось прибегать ни к одному из своих не особо вежливых способов. Он слишком хорошо знал, что я из себя представляю. Он просто-напросто сыграл на моем честолюбии. Он напомнил мне, что есть планета, населенная чужаками, чужими разумными существами, и надо, чтобы там появился человек Скорее всего, это работа для самоубийцы, но одновременно — первый контакт человечества с иной расой существ, наделенных разумом, так что не хотел бы я взяться за это?
Разумеется, я захотел. Он предвидел, что я не смогу отказаться от такого предложения. Потом, когда я вернулся в этом своем состоянии, он какое-то время старался избегать меня… может быть, из-за того, что не мог вынести моей эманации, может быть, из-за чувства вины.
Но в конце концов я подловил его и сказал: “Посмотри на меня, Чарльз, вот каким я стал. Посоветуй, куда мне отправиться и чем заняться”. Я близко подошел к нему. Почти вплотную. И лицо его покрылось потом, ему пришлось принять таблетки. Я видел отвращение в его глазах. И тогда он напомнил мне об этом лабиринте на Лемносе.
— Почему?
— Он решил, что здесь самое подходящее для меня убежище. Не знаю, от чистого ли сердца или не без задних мыслей был дан этот совет. Может быть, он надеялся, что лабиринт убьет меня… Достойная смерть для таких, как я. В любом случае лучшая, чем если сделать глоток какого-нибудь растворителя и стечь в канализацию. Но я, разумеется, сказал ему, что мне даже и не снилось лететь на Лемнос. Я хотел замести следы за собой. Я разыграл гнев, накричал, что это последнее дело, которое я бы сделал. Потом провел месяц, болтаясь по подземельям Нового Орлеана, а когда вновь вынырнул на поверхность, то взял корабль и прилетел сюда. Я петлял, как только мог, чтобы уже никто наверняка не сообразил, куда я направляюсь. Бордман оказался прав. Это и в самом деле наиболее подходящее для меня место.
— Но каким образом, — спросил Раулинс, — ты смог добраться до центра лабиринта?
— Мне просто не повезло.
— Не повезло?
— Я мечтал погибнуть в лучах славы, — сказал Мюллер. — Мне было все равно, уцелею ли я, проходя через лабиринт, или нет. Я просто шел куда глаза глядят и волей-неволей оказался в центре.
— Мне в это трудно поверить.
— Твое дело, но примерно так это и было. Суть в том, что я из тех людей, которые способны преодолеть все. Это какое-то природное качество, если вообще не что-то сверхъестественное. У меня необычайно быстрая реакция. Интуиция. Шестое чувство, как говорят. И необычайно сильная жажда жизни. Кроме того, я прихватил с собой детекторы массы и еще кое-что из полезного барахла. Так что когда я забрался в лабиринт, то если видел, что где-то рядом лежат трупы, начинал внимательно приглядываться а когда чувствовал, что глаза начинают меня подводить, останавливался и делал передышку. В зоне “З” я был уверен, что меня поджидает смерть. Но судьба решила иначе, я умудрился пройти там, где никому другому это не удавалось… потому, наверное, что я шел без страха, безразлично, не было естественной скованности, я пробирался как кошка, мышцы мои работали превосходно, и таким образом я, к моему величайшему разочарованию, преодолел самые опасные части лабиринта и оказался вот тут.
— Ты когда-нибудь выходил наружу?
— Нет. Иногда я прогуливаюсь до зоны “Е”, в которой находятся сейчас твои коллеги. Дважды я побывал в зоне “Ф”. Но преимущественно я остаюсь в трех внутренних зонах. Я совсем неплохо устроился. Запасы мяса я храню в радиационном холодильнике. Отвел целый дом под свою библиотеку и нашел подходящее место для сексаторов. В другом доме я препарирую животных. Часто охочусь. И изучаю лабиринт, пытаясь исследовать все его приспособления. Я надиктовал уже несколько кубиков дневников. Ручаюсь, что твои приятели-археологи дорвались бы до этих записей с величайшей радостью.
— Наверняка они дали бы нам много информации, — согласился Раулинс.
— Не сомневаюсь. Так что я их припрячу, чтобы никто из вас не смог добраться до них. Ты еще не проголодался, сынок?
— Слегка.
— Пойду принесу тебе обед.

2

Размашистым шагом Мюллер направился в сторону ближайших домов. Когда он исчез, Раулинс негромко произнес:
— Это страшно, Чарльз. Он явно свихнулся.
— Не будь в этом так уверен, — ответил Бордман. — Вне сомнения, девять лет одиночества могут нарушить человеческую уравновешенность, а Мюллер уже тогда, когда я видел его в последний раз, не отличался уравновешенностью. Но, скорее всего, он начал с тобой какую-то игру… строит из себя психа, пытаясь выяснить, насколько ты легковерен.
— А если он не притворяется?
— В свете того, что нам требуется, его сумасшествие не играет никакой роли. Это могло бы только помочь.
— Я не понимаю.
— Тебе и не надо понимать, — спокойно ответил Бордман. — Только веди себя спокойно, Нед. До сих пор ты все делал превосходно.
Мюллер вернулся, неся миску с мясом и изящный хрустальный сосуд с водой.
— Ничем лучшим я не могу тебя побаловать, — сказал он и пропихнул кусок мяса между прутьями. — Местная дичь. Ты ешь обычную натуральную пищу, верно?
— Да.
— В твоем возрасте так и надо. Ты говорил, сколько тебе лет? Двадцать пять?
— Двадцать три.
— Это еще хуже.
Мюллер подал Раулинсу сосуд. Вода имела приятный вкус или, может быть, не имела его вовсе. Потом он молча сел рядом с клеткой и сам приступил к еде. Раулинс убедился, что эманация теперь уже не такая омерзительная, даже на расстоянии менее пяти метров. Наверное, к ней можно приспособиться, подумал он. Если кому-то это очень нужно.
После длительного молчания он спросил:
— Ты не вышел бы на пару дней из своего убежища, чтобы познакомиться с моими спутниками?
— Исключено.
— Им не терпится поговорить с тобой.
— А меня беседа с ними совершенно не интересует. Я предпочитаю разговаривать с животными.
— Со мной же ты говоришь, — заметил Раулинс.
— Поскольку это для меня в новинку. Поскольку твой отец был моим приятелем. Поскольку как человек ты достаточно сносный. Но у меня нет никакого желания оказаться среди толпы археологов, пялящих на меня глаза…
— Тогда, может, ты встретишься с парой из них? — предложил Раулинс. — Чтобы освоиться с мыслью, что ты снова будешь среди людей.
— Нет.
— Не вижу причин…
Мюллер прервал его:
— Подожди-ка! Зачем это мне осваиваться с мыслью, что я снова буду среди людей?
Раулинс, смешавшись, ответил:
— Ну, ведь люди уже здесь. Это нехорошо, если ты так долго намерен сторониться…
— Что ты крутишь? Ты хочешь одурачить меня, выманить из лабиринта? Эй, приятель, скажи, что это ты задумал? Задумал своим крошечным умишком. Какие у тебя причины, чтобы мне привыкать к людям?
Раулинс колебался. В наступившем неловком молчании Бордман быстро подсказал ему верный ответ — именно тот, который был нужен. И он повторил эти слова, стараясь, чтобы они прозвучали естественно:
— Ты делаешь из меня интригана, Дик. Но я клянусь тебе: у меня нет дурных намерений. Я могу признаться, что и в самом деле пытаюсь немного подыграть тебе, понравиться, завоевать симпатию. Наверное, мне стоит объяснить причину этого.
— Наверное, стоит.
— Это из-за наших археологических исследований. Мы можем провести на Лемносе лишь несколько недель. А ты тут… сколько лет здесь? Девять? Ты уже накопал кучу данных об этом лабиринте, Дик. С твоей стороны было бы некрасиво оставить их у себя. Так что я надеюсь, что как-то пересилю твое сопротивление, что ты подружишься со мной, а потом, может быть, придешь к остальным в зону “Е” и поговоришь с ними, ответишь на их вопросы, поделишься информацией…
— С моей стороны некрасиво держать эти данные при себе?
— Ну да. Скрываемые знания — это грех.
— А красиво со стороны людей называть меня нечистым и бежать от меня?
— Это иное дело, — ответил Раулинс. — И его не решишь таким способом. Тут причина в твоем несчастьи… которого ты не заслужил, и все жалеют, что такое несчастье случилось с тобой, но ты же сам должен понимать, что людям довольно трудно переносить твой… твой… твой…
— Мой смрад, — закончил Мюллер. — Ладно. Я понимаю, что находиться рядом со мной тяжело. Поэтому я и предпочитаю не огорчать твоих коллег. И не смей думать, что я собираюсь попивать с ними чай, разговаривать или вообще иметь с ними какое-то дело. Я изолировал себя от человечества и таким отшельником и останусь. И тот факт, что я сделал для тебя исключение и позволил надоедать своим присутствием, не играет никакой роли. А поскольку я уже объяснил тебе все, то ты знаешь, что мое несчастье не было незаслуженным. Я заслужил его, поскольку заглянул туда, куда не должен был заглядывать. Тщеславие распирало меня, я был уверен, что могу добиться всего, я начал считать себя сверхчеловеком. ГИБРИС. Я уже объяснил тебе это слово.
Бордман продолжал давать Раулинсу указания. Чувствуя едкий привкус от собственной лжи, Раулинс говорил:
— Я не могу сердиться на тебя, Дик, что ты так настроил себя. И все же мне кажется, что ты поступишь некрасиво, если не поделишься с нами информацией. Вернись в памяти ко времени твоих собственных исследований. Когда ты совершал посадку на какой-нибудь из планет и кто-нибудь там знал что-то важное, что было необходимо знать и тебе, разве ты не прилагал все усилия, чтобы эту информацию получить… пусть даже тот человек имел свои личные проблемы, которые…
— Мне очень жаль, — холодно возразил Мюллер, — но меня и в самом деле все это больше не касается.
И ушел, оставив Раулинса в клетке с двумя кусками мяса и почти пустым сосудом.

3

Когда он исчез, Бордман сказал:
— Какой он раздражительный, не правда ли? Но я и не рассчитывал, что он проявит мягкость характера. Ты начинаешь добираться до него, Нед. Ты как раз в нужных пропорциях соединяешь в себе хитрость с наивностью.
— И в результате сижу в клетке.
— Ну и что? Мы можем прислать робота, чтобы он тебя освободил, если вскоре клетка сама не откроется.
— Мюллер отсюда не выйдет, — продолжал Раулинс. — Он полон ненависти. Прямо сочится ею. В любом случае его не удастся склонить к сотрудничеству. Я никогда не видел, чтобы столько злобы умещалось в одном человеке.
— Ты не знаешь, что это за ненависть, — заметил Бордман. — И он не знает. Уверяю тебя, все идет хорошо. Вне сомнения, будут еще кое-какие неудачи, но основное — это то, что он вообще с тобой разговаривает. Он не хочет ненавидеть. Создай такие условия, чтобы его лед растаял.
— Когда вы пришлете робота?
— Попозже, — сказал Бордман, — если в том будет необходимость.

4

Мюллер не возвращался. Сгущались сумерки, и сделалось холоднее. Раулинс сидел в клетке, продрогший, съежившийся. Он пытался представить себе город в те времена, когда в нем бурлила жизнь, когда клетка служила для показа созданий, выловленных в лабиринте. Сюда приходят толпы жителей города, невысоких и плотных, покрытых густой, медного цвета шерстью, с зеленоватой кожей. Они размахивают длинными руками, указывая на клетку. А в клетке извивается существо, напоминающее какого-то исполинского скорпиона. Зрачки его полыхают, белые когти дерут мостовую, резко бьет хвост, животное только и ждет, чтобы кто-нибудь подошел поближе.
Скрежещущая музыка звучит в городе, чужаки смеются. От них идет теплый мускусный запах. Дети плюют в клетку. Слюна их как огонь. В ярких лунных лучах пляшут тени. Ужасный узник, полный злых намерений, чувствует себя одиноким без своих соплеменников, которые кишмя кишат в освещенных тунеллях на планете Альфекка или Маркаба — очень далеко.
А тут целыми днями приходят жители города, издеваются, дразнят. Создание в клетке видеть не может их хрупкие тела, переплетающиеся длинные тонкие пальцы. Но однажды пол в клетке проваливается, поскольку обитателям города наскучил пленник их чужого мира, и он, взмахнув хвостом, рушится в бездну, оскалившуюся остриями ножей.
Настала ночь. Раулинс уже несколько часов не слышал голоса Бордмана. Мюллера же он не видел с позднего полудня. По площади крались животные, преимущественно небольшие, с отвратительными зубами и когтями. А он в этот раз пришел сюда безоружным. Он был готов руками и ногами бить любое из этих созданий, которое только сунется между прутьями клетки.
Он дрожал от холода, ему хотелось есть. Он пытался разглядеть во тьме Мюллера. Все это уже перестало казаться шуткой.
— Ты меня слышишь? — спросил вдруг Бордман. — Скоро мы тебя оттуда вызволим.
— Да? Но когда?
— Мы выслали робота, Нед.
— Значит, через четверть часа робот придет сюда. Здесь безопасные зоны.
Какое-то время Бордман молчал.
— Час назад Мюллер задержал робота и уничтожил его.
— И ты не мог мне об этом сказать сразу?
— Мы тотчас же выслали несколько роботов одновременно, — сообщил Бордман. — Мюллер наверняка уничтожит еще по крайней мере одного. Все идет отлично, Нед. Тебе не грозит ни малейшая опасность.
— Если только ничего не случится, — пробормотал Раулинс.
Он не стал продолжать этот разговор, иззябший и голодный, он оперся о стену и принялся ждать. Он наблюдал, как на расстоянии ста метров небольшие гибкие зверюшки набрасываются на животных значительно крупнее их самих и убивают их. Минуту спустя туда набежали падальщики, чтобы обглодать кучу окровавленных костей. Он прислушивался к звукам этой охоты и животного насыщения. Его поле зрения было частично ограничено, так что ему приходилось вытягивать шею в поисках робота, высланного ему на помощь. Но робота не было.
Он ощущал себя человеком, принесенным в жертву, избранником смерти. Падалыцики завершили свою работу. И тихо двинулись через площадь к нему — небольшие, напоминающие лисиц твари с крупными крутолобыми головами, кривоватыми лапами и желтыми, загибающимися внутрь когтями. Они двигали золотистыми белками глаз, посматривая на него с интересом, задумчиво, серьезно. Мордочки их были измазаны густой, пурпурной кровью.
Они приближались. Раулинс заметил длинное узкое рыльце между прутьями клетки. Ударил. Морда убралась. Но с левой стороны уже другой зверек протискивался сквозь решетку. А потом еще трое.
И неожиданно эти твари начали проникать в клетку отовсюду.

Глава девятая

1

В лагере зоны “Ф” Бордман свил себе уютное гнездышко. Но его старость как-то сама собой делала это естественным. Он никогда не был спартанцем, а уж сейчас, предприняв это тяжелое и рискованное путешествие, он прихватил с собой с Земли все, что только могло доставить ему удовольствие. Робот за роботом переносили его имущество с корабля. В молочно-белой палатке он устроил себе жилище с отоплением, световой драпировкой, нейтрализаторами тяготения и даже с баром, полным напитков. Коньяк и деликатесы были у него под рукой. Он спал на мягком надувном матрасе, укрываясь толстым красным одеялом, сотканным из теплого материала. Он знал, что люди в лагере, хотя и вынуждены пользоваться гораздо меньшими удобствами, не питают к нему зла. Они понимали, что Чарльз Бордман должен жить в уюте, где бы он ни находился.
Вошел Гринфилд.
— Мы потеряли еще одного робота, — доложил он. — Значит, во внутренних стенах их осталось всего три.
Бордман поднес ко рту самораскуривающуюся сигару. Затянулся, то закидывая ногу на ногу, то убирая, потом выпустил из ноздрей дым и улыбнулся.
— Значит, Мюллер выведет из строя и этих тоже?
— Боюсь, что так Он знает маршруты лучше нас. И все их держит под контролем.
— Вы выслали хотя бы одного робота путем, которого у нас нет на картах?
— Даже двух. Оба пропали.
— Хм-м. Надо бы выслать большее число роботов одновременно. Тогда будет надежда, что хотя бы один не привлечет внимания Мюллера. Парнишка нервничает в клетке. Измените программу, хорошо? Мозг корабля подберет нужную диверсионную тактику, если вы его верно запрограммируете. Скажем, пусть роботов двадцать пойдут одновременно.
— У нас их осталось всего три, — напомнил Гринфилд.
Бордман прикусил сигару.
— Три тут, в лагере или вообще?
— Три в лагере. Снаружи лабиринта их еще пять. Они уже начинают входить.
— Как такое допустили? Я поговорю с Хостином. Надо изготовить новые по шаблону. К утру в моем распоряжении должно быть пятьдесят роботов. Нет, восемьдесят. Нет, какая безнадежная глупость, Гринфилд!
— Именно так.
— Ладно, убирайтесь!
Бордман с раздражением затянулся сигарным дымом. Он набрал на диске заказ, и возле него появилась бутылка коньяка — превосходный, густой, липковатый напиток, изготовленный отцами-перептикалистами на планете Денеба-12. Ситуация и в самом деле была тревожной. Он отпил с полбокала коньяка, на мгновенье сперло дыхание, потом наполнил бокал заново.
Он знал, что его может охватить ощущение безнадежности, старейший из всех грехов. Деликатность этой миссии уже начала несколько раздражать его. Все эти крохотные шажки, мизерные успехи, утомительное приближение к цели, осмотрительность… Раулинс в клетке. Раулинс и его угрызения совести, Мюллер со своим психопатическим мировоззрением. Крохотные зверюшки, которые обкусывают человеку пятки и только и думают, как бы добраться до горла. Все эти ловушки, расставленные демонами, и эта притаившаяся далеко отсюда внегалактическая раса существ с огромными глазами, живущая в удивительном мире излучений, которые Чарльз Бордман способен воспринять не более, чем растения. Угроза конца всему.
Рассерженный, он погасил сигару о пепельницу и тут же воззрился с изумлением на длинный окурок. Почти целая сигара пропала! Сама она уже не раскурится. Но ведь есть же инфракрасный луч от генератора. Он зажег сигару и энергично запыхтел, пока она не раскурилась. Потом неохотно протянул руку и вновь нажал клавишу связи с Недом Раулинсом.
Он увидел на экране вертикальные прутья в лунном отблеске и волосатые мордочки с посверкивающими зубами.
— Нед! — вскричал он. — Это Чарльз. Мы выслали к тебе много роботов, парень. Мы вызволим тебя из этой идиотской клетки за пять минут. Слышишь? За пять минут!

2

Раулинс был очень занят.
Это выглядело почти смешным. Без конца лезли и лезли эти зверьки. Просовывали мордочки между прутьями по два, по три сразу. Лисицы, норки, горностаи или дьявол их разберет, что это за твари, — ничего, кроме зубов и маленьких злых пастей. Но ведь кормились-то они падалью, сами не убивали. Неизвестно, что притягивало их к клетке. Они протискивались, собирались вокруг Раулинса, жестким мехом терлись о его ноги, били его лапками, драли ему кожу когтями, грызли его лодыжки.
Он топтал их. Он быстро убедился, что, ударяя их по голове тяжелым ботинком, он ломает им позвоночник. Мгновенными ударами он отбрасывал свои очередные жертвы в угол клетки, куда сразу же кучей кидались остальные маленькие бестии. Каннибалы. Постепенно он вошел в азарт. Поворот, Удар. Толчок. Поворот. Удар. Толчок. Хруп. Хруп. Хруп.
И все же они ужасно грызли и царапали его.
Первые пять минут у него почти не было времени для передыха. Поворот, удар, толчок. Он расправился по крайней мере с двумя десятками за каких-то несколько минут. В углу клетки была уже гора маленьких скрючившихся телец, на которой копошились живые, пытаясь отыскать лучшие куски.
Но наконец настал момент, когда он угостил по голове всех находящихся в клетке и снаружи их больше не было. Теперь он мог передохнуть. Он ухватился за прут, поднял левую ногу и начал рассматривать многочисленные ранки, царапины, укусы. Интересно, дадут мне посмертно Звездный Крест, если я умру от галактического бешенства? — подумал он. Ноги у него были в крови от колен и ниже, и эти повреждения, хотя и неглубокие саднили и болели.
Неожиданно он понял, почему эти зверюшки, питающиеся падалью, пришли к нему. Имея сейчас возможность передохнуть, он почувствовал сильный запах гниющего мяса. Он чуть ли не физически ощущал это и видел — огромное животное с распоротым брюхом, с красными липкими внутренностями крупные черные мухи над ним… черви, копошащиеся в этом куске гнили.
Здесь, в этой клетке, разлагаться было нечему. Мертвые падальщики еще не начали гнить, да, впрочем, немного от них и останется, если не считать обгрызенных костей.
Значит, наверняка это какая-то ловушка: западня с запахом, источаемым самой клеткой. Этот запах шел от клетки. Для чего? Скорей всего, чтобы заманить стаю питающихся падалью внутрь. Изысканная форма пытки. Не исключено, что это дело рук Мюллера. Ведь мог же Мюллер дойти до ближайшего пульта управления и включить этот запах?
На этом Раулинсу пришлось закончить свои размышления. Новая армия падальщиков бежала через площадь. Они были несколько крупнее, хотя и недостаточно большими, чтобы не пролезть между прутьями. Твари омерзительно скалили зубы в лунном свете.
Раулинс немедленно растоптал трех урчащих, жрущих каннибалов, что еще оставались живыми, и вышвырнул их из клетки как можно дальше, метров на восемь–десять. Великолепно! Батальон новых визитеров спешно остановился и начал лакомиться, пожирая трупики и еще не совсем мертвую плоть. Раулинс подумал, что если их не станет больше, то он справится с ними.
И в конце концов они перестали надоедать ему. Он убил уже семьдесят, а то и восемьдесят животных. Запах свежей крови перебивал искусственный запах разложения. Ноги его ныли от ран, голова кружилась. Но остаток ночи прошел спокойно.
Последние уцелевшие падальщики, обожравшись, тихонько удалились, даже не пытаясь добраться до утомленного человека. Изможденный, выдохшийся, близкий одновременно к смеху и плачу, Раулинс отпустил прутья и больше уже не смотрел на свои окровавленные ноги, которые ныли и горели. Он представил, как целые армады неведомых микроорганизмов курсируют по его кровеносной системе. Распухший сине-фиолетовый труп будет тут лежать под утро, жертва перехитрившей саму себя хитрости Чарльза Бордмана. Идиотская идея была — забираться в эту клетку! Дурацкий способ заслужить доверие Мюллера, воистину дурацкий!
А ведь у этой клетки есть и плюсы, неожиданно подумал он.
Три крупных зверя крались в нему с трех сторон сразу. Походкой они напоминали львов, а внешностью — кабанов. Приземистые, весящие, наверное, по сотне килограммов создания с выступающими острыми хребтами и вытянутыми пирамидальными мордами. Слюна капала с узких губ крохотные глазки, попарно посаженные сразу под рваными обвисшими ушами с каждой стороны морды, посверкивали. Загнутые клыки выделялись среди более мелких, более острых собачьих зубов на мощных челюстях.
Подозрительно поглядывая друг на друга, три мерзких создания совершили ряд ритуальных перемещений, свидетельствующих об их тупости, поскольку они лишь ходили кругом и следили друг за другом, а не изучали обстановку. Какое-то время они рылись в горе мертвых падальщиков, но, скорее всего, падалью они не питались — искали живое мясо. Их отвращение к этим жертвам каннибализма было очевидным.
Потом они повернулись, чтобы посмотреть на Раулинса, стоящего так, что каждое из них могло направить одну из пар глаз прямо на него. Вот теперь уже Раулинс воспринимал клетку как убежище. Не хотел бы он сейчас оказаться снаружи, уставшим и беззащитным, когда три этих чудовища разыскивают здесь мясо на ужин.
И в тот же миг прутья клетки начали бесшумно проваливаться в тротуар.

3

Мюллер, подходя, застал как раз эту сцену. Он задержался лишь на мгновенье, чтобы поглядеть на исчезновение прутьев — медленное, чуть ли не демонстративное. Он обвел взглядом трех проголодавшихся диких свиней и ошеломленною, окровавленного Раулинса, неожиданно оказавшегося перед ними без всякой защиты.
— Падай! — крикнул он.
Раулинс, отбежав на четыре шага влево, упал на скользкую от крови мостовую лицом в груду маленьких трупиков на углу улицы. Мюллер выстрелил. Он не стал ломать голову над установлением прицела вручную, потому что это не были съедобные животные. Тремя быстрыми молниями он сразил свиней. Они даже не дернулись. Он бросился к Раулинсу когда внезапно появился один из роботов, высланных из лагеря в зоне “Ф”, — он направлялся в их сторону. Черт побери! Мюллер извлек из кармана смертоносный шар и навел окошко на робота. Робот повернул к нему бездушное пустое лицо. Выстрел.
Механизм развалился. Раулинс пытался подняться с тротуара.
— Жаль, что ты его уничтожил, — пробормотал он. — Он пришел сюда затем, чтобы помочь мне.
— В помощи не было необходимости, — сказал Мюллер. — Ты можешь идти?
— Вроде бы.
— Тебя здорово попортили?
— Поглодали немножко, и ничего больше. Не так уж страшно, как выглядит.
— Иди за мной.
Снова падальщики сбегались на площадь, притянутые таинственным телеграфом запаха крови. Маленькие, поразительно зубастые, они серьезно взялись за трех огромных кабанов. Раулинс смотрел рассеянно, что-то бормоча себе под нос. Забыв о своей эманации, Мюллер подхватил его под руку. Парнишка содрогнулся и вырвался, но тотчас же пожалел о своей невежливости и протянул Мюллеру руку. Через площадь они прошли вместе. Мюллер чувствовал, как тот весь трясется. Но он не мог понять, реакция ли это на пережитое или же следствие редкой близости ничем не изолированного сознания.
— Сюда! — резко сказал он.
Они вошли в шестиугольное помещение, в котором он держал свой диагност. Мюллер плотно закрыл дверь, вновь ставшую неразличимой, и Раулинс повалился на голый пол. Светлые волосы, мокрые от пота, приклеились ко лбу. Глаза метались, зрачки расширились.
— Долго продолжалось это нападение на тебя? — спросил Мюллер.
— Наверное, минут пятнадцать–двадцать. Я не знаю. Должно быть, их было штук пятьдесят, а то и все сто. Они хрустели под ногами, знаешь, словно ломались ветки. А потом клетка исчезла. — Раулинс разразился беззвучным смехом. — Это было великолепнее всего! Едва я покончил с этими дрянями и попробовал передохнуть, явились три зверюги покрупнее, и, разумеется, клетка испарилась и…
— Помедленнее, — попросил Мюллер. — Ты тараторишь так быстро, что я не все понимаю. Ты можешь снять эти ботинки?
— То, что от них осталось?
— Вот именно. Скидывай их, мы сейчас обработаем твои ноги. На Лемносе полным полно микробов. И вирусов, насколько мне известно. И бацилл, и бактерий, и черт знает чего еще…
Раулинс потянулся руками к ботинкам.
— Поможешь мне? Я, к сожалению, не…
— Тебе станет плохо, если я подойду ближе, — предостерег Мюллер.
— К дьяволу это!
Мюллер пожал плечами. Он подошел к Рауликсу и принялся возиться со сломанной и погнутой застежкой его ботинок Металл искорежили крохотные зубки, и точно так же была повреждена кожа самих ботинок и подметок. Минуту спустя Раулинс с голыми ногами лежал на полу, вытянувшись, и кривился от боли, не пытаясь строить из себя героя. Он страдал, хотя ни одно из повреждений не было вроде бы серьезным, но вот болели ноги здорово. Мюллер наладил диагност. Лампы аппарата зажглись, блеснул сигнал на выходе рецептора.
— Это какая-то старая модель, — сказал Раулинс. — Я не знаю, как с ней обращаться.
— Вытяни ноги под анализатором.
Раулинс пошевелился. Голубой свет теперь падал на его раны. Все в диагносте урчало и жужжало. Вытянулось гибкое щупальце с тампоном, которое бережно протерло его левую ногу почти до паха. Диагност втянул внутрь окровавленный тампон и принялся разлагать его на составные элементы, а тем временем другое щупальце водило тампоном по правой ноге Раулинса. Парень прикусил губу. Тампоны сделали свое дело: коагулятор остановил кровотечение. Кровь была смыта, и стали четко видны все ранки и царапины. Это выглядит не очень-то приятно, подумал Мюллер, хотя и не так печально, как раньше.
Из диагноста появился сверхзвуковой шприц и вогнал какой-то желтоватый раствор в ягодицу Раулинса. Обезболивающее средство, догадался Мюллер. Вторая инъекция, темно-янтарная, скорее всего, была каким-то универсальным антибиотиком, противостоящим заражению. Раулинс явно успокаивался. Следом за этим из диагноста выскочило множество крохотных щупалец, чтобы детально исследовать повреждения и проверить, не требуется ли что-нибудь зашивать. Раздалось бренчание, и что-то трижды громко треснуло. Диагност принялся залечивать повреждения.
— Лежи спокойно, — сказал Мюллер. — Через пару минут все будет позади.
— Тебе не следовало этого делать, — сказал Раулинс. — В нашем лагере есть медицинская аппаратура. Тебе наверняка уже не хватает всяких важных препаратов. Если бы ты позволил тому роботу отнести меня в лагерь…
— Я не хочу, чтобы автоматы крутились здесь. А мой диагност заправлен всем необходимым по крайней мере на полстолетия. Болею я нечасто. К тому же этот аппарат способен сам синтезировать необходимое количество наиболее используемых лекарств. Нужно только время от времени снабжать его протоплазмой, а остальное он делает сам.
— Тогда позволь нам хотя бы доставить тебе запас самых редких медикаментов.
— Обойдусь. Я не нуждаюсь ни в каком милосердии. Ну, вот и все! Диагност закончил работать над тобой. Скорее всего, у тебя даже шрамов не останется.
Аппаратура оставила Раулинса в покое. Он сел и поглядел на Мюллера. Глаза его сделались совершенно нормальными. Мюллер стоял в одном из углов этой шестиугольной комнаты, оперевшись спиной о стену.
— Если бы я мог предположить, — сказал он, — что они нападут на тебя, я бы не оставил тебя одного надолго. У тебя не было оружия?
— Не было.
— Звери, которые питаются только падалью, обычно не нападают на живых. Что могло привлечь их к тебе?
— Клетка, — сказал Раулинс. — Она издавала запах гниющего мяса. Приманивала их. И ни с того ни с сего множество их начало пролезать внутрь. Я думал, они живьем меня съедят.
Мюллер улыбнулся.
— Интересно, — сказал он. — Значит, и клетки эти тоже запрограммированы как ловушки. Благодаря твоему неприятному приключению мы получили любопытную информацию. Я даже не могу описать тебе, насколько меня интересуют эти клетки. Как весьма интересует меня любая деталька этого невероятного окружения. Акведук. Пилоны-календари, устройства, которые чистят улицы. Я тебе благодарен, что ты помог мне несколько углубить мое знание лабиринта.
— Я знаю еще одного человека, у которого точно такой же подход. Для него неважно, насколько он рискует или какую цену должен заплатить, чтобы извлечь из своего опыта необходимые данные. Борд…
Энергичным движением руки Мюллер остановил Раулинса.
— Кто?
— Бордени, — сказал Раулинс — Эмилио Бордени. Мой профессор эпистемологии в университете. Преподавал он поразительно. Но на самом деле только герменевтику… как учиться…
— Эвристику, — поправил его Мюллер.
— Ты уверен? Я бы поклялся, что…
— Ты ошибаешься, — сказал Мюллер. — Ты же говоришь со специалистом. Герменевтика — это филологическая дисциплина, занимающаяся толкованием Священного Писания, но в последнее время нашедшая широкое применение в области связи. Твой отец знал это превосходно. Собственно, и моя миссия у гидрян была экспериментом в области прикладной герменевтики. Только он не удался.
— Эвристика, герменевтика! — Раулинс фыркнул от смеха. — Но в любом случае я рад, что помог тебе в изучении этих клеток. Мой достойный вклад в эвристику. Но в будущем я предпочел бы обходиться без таких переживаний.
— Само собой, — согласился Мюллер. Он ощущал странное добродушие.
Он уже почти забыл, как это приятно — помогать людям. И, кроме того, как приятно иметь возможность вести свободную беседу. Он спросил:
— Ты пьешь, Нед?
— Спиртное?
— Именно это я и имел в виду.
— Умеренно.
— Я тебя угощу местным напитком, — сказал Мюллер. — Он изготавливается какими-то гномиками в недрах этой планеты. — Он достал изящную плоскую бутылку и два фужера. Аккуратно налил в фужеры — не больше чем по двадцать миллилитров. — Я его получаю в зоне “Д”, — разъяснил он, протягивая один из бокалов Раулинсу. — Этот напиток бьет там из фонтана. Он в самом деле заслуживает этикетки “Выпей меня!”.
Раулинс осторожно продегустировал.
— Крепковато!
— Примерно шестьдесят процентов алкоголя. Именно так. Понятия не имею, что в него входит еще, как оно изготавливается и для чего. Просто эта штука пришлась мне по вкусу. Она как-то сразу и сладковатая, и изысканная. В голову ударяет, само собой. Я полагаю, это еще одна из ловушек. Можно преприятнейше налакаться… а остальное сделает лабиринт. — Он поднял фужер. — Твое здоровье!
— Твое здоровье!
Они оба улыбнулись этому архаическому тосту и выпили.
“Будь бдителен, Дик, — напомнил себе Мюллер. — Ты уже начал брататься с этим парнишкой. Не забывай, где ты. И почему. Ведь ты же чудовище!”
— Можно я возьму немножко этой отравы в лагерь? — спросил Раулинс.
— Будь добр. А для кого?
— Для одного человека, который сможет в полной мере оценить ее достоинства. Он гурман. Он путешествует с коллекцией самых разнообразных напитков. Их там примерно с сотню сортов и, могу предположить, с сотни разных планет. Мне даже трудно вспомнить все названия.
— Там есть что-нибудь с Мардука? — спросил Мюллер. — С планет Денеба? С Ригеля?
— Честно говоря, я не знаю. Понимаешь, я не прочь выпить, но не разбираюсь в марках.
— Может, этот твой приятель захочет что-нибудь из своих припасов обменять… — Мюллер замолчал. — Нет, нет, — сказал он чуть погодя, — забудь о том, что я сказал. Не хочу никаких обменов.
— Ты бы мог просто пойти со мной в лагерь, — сказал Рау-линс. — Он бы побаловал тебя всем, что есть в его запасах. Это уж вне сомнения.
— До чего ты хитрый, Нед! — Теперь Мюллер печально глядел на свой фужер. — Меня тебе не уговорить, Нед. Я не хочу иметь ничего общего с людьми.
— Мне неприятно, что ты так к этому подходишь.
— Еще выпьешь?
— Нет. Мне пора возвращаться. Я ведь пришел сюда не на весь день. В лагере меня такой ад поджидает за то, что я ничего не сделал из порученного мне.
— Большую часть этого времени ты провел в клетке. За это они не могут быть на тебя в претензии.
— Могут. Я и за вчерашнее получил нагоняй. Им вроде бы не особенно нравится, что я прихожу к тебе.
Мюллер неожиданно почувствовал, как что-то сжалось у него в сердце. Раулинс продолжал:
— Я растранжирил здесь сегодня целый день, так что нисколько не удивлюсь, если они совсем запретят мне приходить сюда. Они будут на меня злы. Понимаешь, раз уж они знают, что ты не горишь желанием сотрудничать с нами, они расценивают эти мои визиты к тебе как потерю времени, которое я мог бы использовать для помощи нашим группам в зонах “Е” или “Ф”.
Он осушил фужер и поднялся, слегка пошатываясь. Посмотрел на свои голые ноги. Какая-то распыленная диагностом лечебная субстанция цвета кожи покрыла ранки, и теперь трудно было бы догадаться, что недавно ноги были искалечены. Он с трудом натянул свои изодранные брюки.
— Ботинки я не буду надевать, — сказал он. — Они в жутком состоянии. Наверное, я могу добраться до лагеря и босиком.
— Мостовая очень гладкая, — сказал Мюллер.
— Ты мне дашь немного этого напитка для моего приятеля?
Ни слова не говоря, Мюллер вручил Раулинсу наполовину полную бутылку. Раулинс прикрепил ее к поясу.
— Это был очень интересный день. Я надеюсь, что мне еще удастся навестить тебя.

4

Когда Раулинс, прихрамывая, добирался до зоны “Е”, Бордман спросил:
— Как твои ноги?
— Устали. Но раны быстро подживают. Ничего со мной не случится.
— Смотри, чтобы бутылка не выпала.
— Не бойся, Чарльз. Я ее надежно привязал. Я не хотел бы лишить тебя такого удовольствия.
— Нед, послушай. Мы в самом деле выслали к тебе множество роботов. Я все время смотрел на твое жуткое сражение с этими зверями. Но мы ничего не могли поделать. Каждого робота Мюллер останавливал и уничтожал.
— Все в порядке, — сказал Раулинс.
— Он в самом деле неуравновешен. Он не захотел пропустить во внутренние зоны ни одного нашего робота.
— Все в порядке, Чарльз. Ведь я же выбрался из этого живым. Однако Бордман продолжал говорить о своем:
— Мне пришло в голову, что, если бы я не посылал роботов, Нед, это было бы лучше. Ведь они слишком надолго задержали Мюллера. За это время он вполне мог вернуться к тебе. Освободить тебя или поубивать этих животных. Он…
Бордман замолчал, скривился и мысленно обругал себя за эти бредни. Признак старости. Он почувствовал складки жира на своем животе. Необходимо вновь придать себе вид шестидесятилетнего мужчины и вернуть физическое самочувствие тех времен, когда ему было пятьдесят. Таким способом хитрый человек скрывает свою хитрость.
После длительного молчания он сказал:
— Я полагаю, что Мюллер уже подружился с тобой. Я рад. Пришло время соблазнить его и заставить покинуть лабиринт.
— И как я это сделаю?
— Пообещай ему исцеление, — сказал Бордман.

Глава десятая

1

Они встретились через два дня около полудня в зоне “Б”. Мюллер приветствовал Раулинса с явной радостью и облегчением. Раулинс подошел, наискосок пересекая овальный — может быть, танцевальный — зал, расположенный между двумя сапфировыми башнями с плоскими крышами. Мюллер кивнул:
— Как ноги?
— Превосходно.
— А твой приятель? Понравился ему мой напиток?
— Безумно. — Раулинс вспомнил блеск в лисьих глазах Бордмана. — Он шлет тебе какой-то особенный коньяк и надеется, что ты еще раз угостишь его своей отравой.
Мюллер присмотрелся к бутылке в протянутой руке Раулинса.
— К чертям это, — холодно произнес он. — Ты не уговоришь меня ни на какой обмен. Если ты дашь мне эту бутылку, я ее разобью.
— Но почему?
— Дай-ка, я тебе покажу. Нет, подожди. Не разобью. Ну давай.
Он обеими руками взял красивую плоскую бутылку, открутил колпачок и поднес к губам.
— Вы — дьяволята! — ласково сказал он. — Что это? Из монастыря на Денебе-13?
— Я не знаю. Он лишь сказал, что тебе это придется по вкусу.
— Дьяволы! Искусители! Товарообмен, чтоб вам всем гореть в аду! На этом все. Если ты еще раз заявишься ко мне с этим проклятым коньяком… или каким-нибудь другим, я не возьму. А чем ты, собственно, занят целыми днями?
— Работаю. Я же говорил тебе. Им не нравится, что я посещаю тебя.
И все же он меня ждал, подумал Раулинс. Чарльз был прав: я уже добрался да него. Почему он такой упрямый?
— Где они сейчас копают? — спросил Мюллер.
— Нигде не копают. Мы сейчас исследуем акустическими зондами границу зоны “Е” и “Ф”, чтобы установить хронологию… был ли этот лабиринт построен сразу или же его районы постепенно нарастали? А как ты думаешь, Дик?
— Чтоб ты сдох. Ничего нового из археологии ты от меня не услышишь! — Мюллер сделал еще один глоток коньяка. — Ты вроде бы слишком близко стоишь, — заметил он.
— Метров четыре–пять.
— Ты был еще ближе, когда дал мне эту бутылку. Ты не ощущаешь излучения?
— Ощущаю.
— Но скрываешь это, как положено стоику, верно?
Пожав плечами, Раулинс беззаботно ответил:
— Мне кажется, что эффект слабеет по мере привыкания. Он и до сих пор силен, но мне гораздо лучше, чем было в первый день. Ты замечал что-нибудь похожее с другими?
— Никто другой не отваживался на привыкание, как ты это называешь, — сказал Мюллер. — Иди-ка сюда, малыш. Видишь вот это? Это мой водопровод. Прямо роскошь. Черная труба бежит вдоль всей зоны “Б”. Она из оникса, как мне кажется. Из полудрагоценного камня. В любом случае смотрится прекрасно. — Мюллер погладил трубу и пошлепал по акведуку. — Там есть какая-то система насосов. Они выкачивают воду из каверны где-нибудь на глубине, может, в тысячу километров, не знаю. На поверхности Лемноса нет никакой воды.
— Моря есть.
— Независимо от… ну, от чего-то там. Вот здесь ты видишь один из кранов. Такие же есть через каждые пятьдесят метров. Насколько я понимаю, это был водопровод для всего города, из чего вытекает, что те, кто выстроил этот город, не нуждались в большом количестве воды. Скорее всего, вода не имела для них принципиального значения, и поэтому они все именно так и спроектировали. Подключений я не нашел. Или каких-нибудь присущих системе водоснабжения устройств. Пить хочешь?
— Пожалуй, нет.
Мюллер подставил изогнутую ладонь под спиральный, с тонкой гравировкой кран. Потекла вода. Он быстро сделал несколько глотков. Когда он убрал руку, вода перестала течь. Автоматически, словно что-то наблюдало за ним и знало, когда перекрыть струю, подумал Раулинс. Ловко. Каким чудом все это сохранилось на миллионы лет?
— Попей, — предложил Мюллер. — Чтобы потом не мучиться от жажды.
— Я не могу оставаться надолго, — сказал Раулинс, но воды немного глотнул.
Неторопливым шагом они добрались до зоны “А”. Клетки вновь были закрыты. Раулинс при виде их содрогнулся. Сегодня я бы не захотел ставить подобных экспериментов, подумал он. Они отыскали скамьи из полированного камня, изогнутые по бокам на манер кресел с подлокотниками, явно предназначенные для существ со значительно более широким седалищем, чем у хомо сапиенса.
Они уселись на скамьях и принялись беседовать. Их разделяло значительное расстояние, достаточное, чтобы Раулинс не чувствовал недомогания из-за эманации Мюллера, и все же они не ощущали разобщенности.
Мюллер разговорился.
Он перескакивал с темы на тему, порой впадал в гнев, временами предавался самооплакиванию, но в общем-то говорил спокойно, не без обаяния — пожилой мужчина, которому приятно в обществе молодости. Он высказывал свои мнения, философствовал.
Мюллер рассказывал о начале своей карьеры, о космических путешествиях, о деликатных миссиях, которые ему неоднократно приходилось выполнять в колониях землян на других планетах. Частенько поминал Бордмана. Раулинс старался относиться к этому безразлично. Отношение Мюллера к Бордману представляло собой мешанину глубокого уважения и затаенной обиды. Мюллер все еще не мог простить ему того, что Бордман воспользовался его слабостями и отправил к гидрянам. Это нелогично, думал Раулинс. Если бы я обладал такой любознательностью и таким честолюбием, я бы все сделал, чтобы именно мне поручили эту миссию. Безотносительно к Бордману, невзирая на риск.
— А у тебя как все было? — спросил Мюллер под конец. — Ты строишь из себя менее знающего, чем есть на самом деле. Кажешься нерешительным, но наделен соображением, которое прячешь под маской старательного студента. Что тебе дает археология?
Раулинс посмотрел ему прямо в глаза.
— Возможность соприкоснуться с миллионом ушедших в прошлое миров. Я хочу знать, как это все было и почему было именно так, а не иначе. И не только на Земле, в Солнечной системе. Везде.
— Хорошо сказано!
Еще бы, похвалил себя в душе Раулинс. Наверное, Чарльз оценит этот мой прилив красноречия.
— Наверное, я бы мог пойти на дипломатическую службу, — продолжал он, — как это сделал ты. Но вместо дипломатии я выбрал археологию. Я думаю, что не буду жалеть. Тут столько всего для новых открытий… и в других местах! Мы еще только начинаем осматриваться.
— В твоем голосе звучит энтузиазм.
— Может быть.
— Я рад это слышать. Это мне напоминает то, что я сам говорил когда-то.
Раулинс вспылил:
— Но чтобы ты не считал, что я — этакий незрелый оптимист, я тебе скажу кое-что от души. Мной руководит скорее некий эгоистический интерес, а не абстрактная жажда знаний.
— Ясное дело. И простительное. Мы и в самом деле не особенно отличаемся друг от друга. Конечно же, кроме того, что между нами существует разница в возрасте… Сорок лет с лишним. Ты не придавай особенного значения своим побуждениям, Нед. Лети к звездам, лети. Радуйся каждому полету. Рано или поздно жизнь сломает тебя, так же как и меня, но это будет нескоро. Когда-нибудь… А может, и никогда… кто знает? Не думай об этом.
— Постараюсь не думать, — сказал Раулинс.
Теперь он улавливал сердечность Мюллера, ниточку подлинной симпатии. И все же продолжала существовать эта волна кошмара, непрекращающееся излучение чего-то из нечистых глубин души, вонь, ослабленная расстоянием и все же ощутимая. Повинуясь чувству сострадания Раулинс все откладывал то, что он должен был сказать. Бордман нетерпеливо подстегивал его:
— Ну давай, парень! Переходи к делу.
— Ты куда-то далеко забрался мыслями, — сказал Мюллер.
— Собственно, я думал над тем, как это печально, что ты не хочешь нам помочь… что ты так враждебно относишься к человечеству.
— У меня есть на это право.
— Но ты не должен всю жизнь сидеть в этом лабиринте. Есть же какая-то альтернатива!
— Позволить убрать себя вместе со своими отбросами?
— Послушай, что я тебе скажу, — начал Раулинс. Он набрал в грудь воздуха и сверкнул открытой мальчишеской улыбкой. — Я говорил о твоем случае с врачом нашей экспедиции. Этот человек изучал нейрохирургию. О тебе он знал. Так вот, он утверждает, что теперь такие случаи лечатся. Разработаны определенные методы… в последние два года. Можно блокировать источник этого излучения, Дик. Он просил, чтобы я тебе сказал это. Мы возьмем тебя с собой на Землю. Там тебе сделают операцию, Дик. Операцию. И ты станешь здоров.

2

Это искрящееся, острое, ранящее слово среди слов тактичных, ласковых попало прямо в сердце и пронзило его насквозь. Здоров! — эхом отразилось от темных, грозных стен лабиринта. Здоров! Здоров! Здоров! Мюллер ощутил яд этого искушения.
— Нет, — сказал он, — чепуха! Излечение невозможно.
— Откуда у тебя такая уверенность?
— Я знаю.
— Наука за эти девять лет ушла вперед. Люди исследовали, как работает мозг. Познакомились с биоэлектроникой мозга. И знаешь, что еще сделали? Соорудили в одной из лунных лабораторий огромную модель… Ну да, года два назад. И провели на ней все эти опыты от начала до конца. Наверняка им не терпится, чтобы ты вернулся, ведь тогда они смогут проверить верность своих теорий. Чтобы ты вернулся в том состоянии, в каком находишься. Они прооперируют тебя, заглушат то, что ты излучаешь, и тем докажут, что они правы. Тебе ничего не надо делать — просто вернуться вместе с нами.
Мюллер мерно постукивал ладонью о ладонь.
— Почему ты не говорил мне об этом раньше?
— Я не знал. Ничего не знал.
— Ну конечно.
— Я правда не знал. Ведь мы же не могли рассчитывать, что встретим тебя здесь, верно же? Сперва мы только догадывались, кто ты такой и что здесь делаешь. Потом я тебя узнал. И только сейчас наш врач вспомнил об этом лечении… А что такое? Ты мне не веришь?
— С виду ты просто ангелочек, — сказал Мюллер. — Глазки голубые, полные сладости Нед, в чем заключается твоя игра? Чего ради ты излагаешь мне все эти глупости?
Раулинс покраснел.
— Это не глупости!
— Я тебе не верю. И я не верю в исцеление.
— Можешь не верить. Но ты столько теряешь, если…
— Не пугай!
— Извини меня.
Повисла неприятная пауза.
Мысли клубились в голове Мюллера. Улететь с Лемноса? Сделать так, чтобы с него было снято это проклятие? Снова сжимать в объятиях женщину? Женские груди, округлые, жгущие, как огнем… Губы, бедра… Восстановить карьеру? Еще раз достичь небес? Отыскать себя после девяти лет разлуки? Поверить? Вернуться на Землю? Прооперироваться?
— Нет, — осторожно произнес он. — Мой случай неизлечим.
— Это ты так говоришь. Но откуда ты знаешь?
— Я просто не вижу в этом смысла. Я верю в судьбу, мальчик. В то, что моя трагедия — это возмездие. Возмездие за тщеславие. Боги не посылают временное несчастье. Они не ограничивают свое наказание несколькими годами. Эдип не вернул себе глаз. Не вернул матери. Прометей не смог оторваться от скалы. Боги…
— Ты живешь в реальном мире, а не в греческих мифах, — напомнил ему Раулинс. — В настоящем мире. В нем не все обязано протекать согласно духу закона. Возможно, боги сочли, что ты достаточно натерпелся. И поскольку уж мы заговорили о литературе… Ореста они простили, верно? Так что почему ты думаешь, что этих твоих девяти лет им показалось недостаточно?
— Действительно существует возможность исцеления?
— Наш врач говорит, что да.
— Мне кажется, что ты лжешь, сынок.
Раулинс отвел взгляд.
— Но с какой целью?
— Понятия не имею.
— Ну хорошо, я вру, — отчаянно сказал Раулинс. — Нет способа, чтобы помочь тебе. Поговорим о чем-нибудь другом. Может, ты покажешь мне фонтан с этим напитком?
— Он в зоне “Д”, — сказал Мюллер — Но сейчас мы туда не пойдем. Зачем ты рассказал мне всю эту историю, если это неправда?
— Я же просил — переменим тему.
— Допустим, что она все-таки верна, — принялся рассуждать Мюллер. — Что, если я вернусь на Землю, меня, может быть, и вылечат. Так знай меня это не интересует, даже если бы была гарантия. Я видел людей Земли такими, какие они есть в действительности. Они топтали меня, упавшего. Нет, игра кончилась, Нед. Они смердят. Воняют. Смакуют мое несчастье.
— Ничего подобного!
— Что ты можешь знать? Ты тогда был ребенком, еще более наивным детенышем, чем сейчас. Они относились ко мне как к мрази, поскольку я демонстрировал им тайны глубин их же самих. Отражение их грязных душ. Зачем мне надо возвращаться к ним? Зачем они нужны мне? Черви. Свиньи! Я видел, какие они на самом деле, в те несколько месяцев, что провел на Земле после возвращения с Беты Гидры-4. Выражения их глаз, улыбки, боязливые улыбки, стремление оказаться подальше. “Да, господин Мюллер. Разумеется, господин Мюллер. Только не подходите ближе”. Сынок, приходи сюда как-нибудь ночью, я покажу тебе созвездия такими, какими они видны с Лемноса. Я назвал их по-своему. Там есть Нож… Одно из них. Он длинный, острый. Направленный прямо в позвоночник. И есть Стрела. Есть Череп и Жаба. Эти два соединяются. Одна и та же звезда светит во лбу Жабы и в левой глазнице Черепа. И звезда эта — Солнце, друг мой. Солнце Земли. Мерзкая, крохотная звездочка, желтоватая, как понос. И на ее планетах множество созданий, которые растекаются по Вселенной, как моча.
— Могу я сказать кое-что такое, что могло бы тебя обидеть? — спросил Раулинс.
— Ты меня обидеть не в состоянии. Но попробуй.
— Я думаю, что у тебя деформированное мировоззрение. За все проведенные тут годы ты утратил перспективу.
— Нет. Именно здесь я научился смотреть на все надлежащим образом.
— Ты ставишь человечеству в упрек то, что оно состоит из людей и ему нелегко иметь дело с кем-то вроде тебя. Если бы мы поменялись местами, ты бы понял. Пребывание рядом с тобой приносит боль. Боль! Даже в эту минуту я ощущаю ее каждым своим нервом. Будь я немного ближе к тебе, я бы разрыдался. Ты не можешь потребовать, чтобы люди моментально приспосабливались к тебе. Даже твоим любимым понадобилось бы…
— У меня не было никаких любимых.
— Ведь ты же был женат.
— Это все кончилось.
— Ну, любовницы.
— Ни одна из них не могла меня вынести, когда я вернулся.
— Друзья.
— Разбежались, — сказал Мюллер. — Только пятки засверкали.
— Ты не давал им времени.
— Я им дал достаточно времени.
— Нет, — убежденно возразил Раулинс. Он не мог больше сдерживаться и вскочил со скамьи. — А теперь я скажу тебе кое-что такое, что тебе и вправду покажется неприятным, Дик. Мне очень жаль, но я должен. Все, что ты сказал, это бредни на манер тех, каких я наслушался в университете. Наивность студента второго курса. Этот мир достоин сожаления, повторяешь ты. Мерзкий, мерзкий. Ты видел, каково человечество в действительности, и не желаешь иметь с ним дела. Каждый так говорит, когда ему восемнадцать лет. Но это проходит. Мы психически приспосабливаемся и видим, что вселенная — достаточно приятное место и что все люди стараются, как могут… Да, мы не совершенны, но мы и не чудовища.
— Когда тебе восемнадцать лет, у тебя нет права на такие высказывания. Я же получил это право давным-давно. Я пришел к ненависти трудной и долгой дорогой.
— Тогда почему ты остался при своих юношеских убеждениях? Ты ведешь себя так, словно любуешься собственным несчастьем. Кончай с этим. Возвращайся с нами на Землю и забудь о прошлом. Или хотя бы прости.
— Не забуду. И не прощу.
Мюллер поморщился. Неожиданно он испытал страх и задрожал. А если это правда? Если существует способ исцеления? Покинуть Лемнос? Что-то я расстроился. Парнишка прав: веду себя как студент-второкурсник. Не иначе. Неужели я такой мизантроп? Нет. Это он меня вынудил. Спора ради. И теперь тешится своей победой. Но ведь лечение наверняка невозможно. Ловко парень увернулся: вру, мол, хотя и сам не знаю зачем. Он хочет поймать меня в какую-то ловушку, заманить на их корабль. А если он не лжет? Почему бы мне и не вернуться на Землю? Мюллер с трудом отыскал ответ. Это страх его удерживает. Вновь увидеть эти миллиарды людей… Броситься в круговерть жизни… Девять лет я провел на необитаемом острове и теперь боюсь возвращения.
Его охватило безмерное отчаяние, когда он отдал себе отчет в неприятных, но неоспоримых фактах. Человек, который возжелал стать богом, оказался жалким одиночкой, цепляющимся за свою самоизоляцию, сходящим с ума и презрительно отвергающим помощь. Это невесело, подумал Мюллер. Это весьма невесело.
— Я чувствую, — сказал Раулинс, — как запах твоих мыслей меняется.
— Чувствуешь?
— Ничего конкретного. Ты был такой самоуверенный, непоколебимый. А сейчас мне видится что-то вроде… тоски… что-то жалобное…
Мюллер изумился:
— Никто никогда не говорил мне, что способен различать обертоны излучения. Никто! Мне лишь говорили, что находиться в моем обществе мучительно. Невыносимо.
— Так отчего же ты так растрогался? Я это явственно ощутил. От мыслей о Земле?
— Возможно.
Мюллер снова замкнулся. Сжал зубы. Поднялся и неторопливо подошел к Раулинсу, наблюдая, как тот борется с собой, чтобы не показать тревоги. Затем сказал:
— Не пора ли тебе вернуться к своим археологическим занятиям, Нед? Твои коллеги будут вновь недовольны тобой.
— У меня есть еще немного времени.
— Уже нет. Иди.

3

Вопреки ясному приказу Чарльза Бордмана, Раулинс отправился прямо в лагерь в зоне “Ф” под тем предлогом, что он должен доставить новую бутылку напитка, которую он в конце концов все-таки смог выпросить у Мюллера. Бордман хотел выслать кого-нибудь за бутылкой, чтобы избавить его от риска, не отдохнув, преодолевать силки зоны “Ф”. Ему же, однако, нужен был непосредственный контакт. Он чувствовал себя безгранично потрясенным. И знал, что им овладевает все большая и большая растерянность.
Бордмана он застал за обедом. Перед стариком стоял столик из темного полированного дерева, инкрустированный светлым деревом. В прекрасных керамических сосудах были овощи в сахаре, зелень в коньячном соусе, мясные экстракты, пикантные приправы. Бутылка вина темно-сливового цвета возвышалась рядом с его мясистой рукой. Разные загадочные таблетки лежали в углублениях продолговатой пластины из черного стекла. Время от времени Бордман брал одну из них в рот. Довольно долго он делал вид, что не видит гостя, стоящего у входа в эту часть палатки.
— Я тебе сказал, чтобы ты не приходил, Нед, — сказал он наконец.
— Это от Мюллера. — Раулинс поставил бутылку рядом с вином.
— Чтобы поговорить со мной вовсе нет нужды приходить ко мне в гости.
— С меня довольно всех этих разговоров на расстоянии. Мне надо было с тобой увидеться. — Раулинс стоял, поскольку сесть ему не предложили, в явной растерянности от того, что Бордман даже не прервал обед. — Чарльз… я думаю, что я больше не смогу ему врать.
— Сегодня ты лицемерил первоклассно, — заметил Бордман, потягивая вино. — Весьма убедительно.
— Да, я учусь лгать. Но что из этого? Ты же его слышал. Он испытывает отвращение к человечеству. Он в любом случае не захочет сотрудничать с нами, когда мы извлечем его из лабиринта.
— Он не искренен. Ты сам это заметил, Нед. Глупый щенячий цинизм. Этот человек любит людей. Именно потому он так себя и вел… поскольку он меряет их этой своей любовью. Но она не переходит в ненависть. На самом деле нет.
— Ты там не был, Чарльз. Ты с ним не говорил.
— Я наблюдал. Я присутствовал, вслушивался в его слова. Я ведь уже сорок лет знаю Дика.
— Только последние девять лет не в счет. Те, за которые он так переменился.
Раулинс согнулся чуть ли не пополам, чтобы смотреть в глаза сидящему Бордману. Бордман насадил засахаренную грушу на вилку, уравновесил ее и лениво поднес к губам. Он намеренно меня игнорирует, подумал Раулинс.
— Чарльз, — снова начал он. — Будь же серьезным. Я хожу туда и излагаю Мюллеру жуткую ложь. Я очаровываю его этим исцелением, а он мне все мои предложения швыряет назад в лицо.
— С оговоркой, что он не верит в такую возможность. Но он уже поверил, Нед. Он просто боится покинуть свое убежище.
— Я прошу тебя, Чарльз, послушай. Допустим, он поверил. Допустим, он выйдет из лабиринта и отдастся нам в руки. Что же дальше? Кто возьмет на себя труд разъяснить ему, что ни одним из способов его невозможно излечить и что он был бессовестно обманут, и что мы хотим, чтобы он вновь был нашим послом у чужих существ, в двадцать раз более странных и в пятьдесят раз более опасных, чем те, которые разбили ему жизнь? Я ему это говорить отказываюсь.
— Тебе и не придется, Нед. Я сам это сделаю!
— Но как он отреагирует? Ты надеешься, что он улыбнется, поклонится и еще похвалит: “Ах, как ты дьявольски пронырлив, Чарльз, опять ты своего добился!”. И отправится с нами и будет во всем послушен? Нет! Наверняка нет. Может быть, тебе и удастся выманить его из лабиринта, но те методы, к которым ты прибегаешь, сделают так, что все это окажется ни к чему.
— Не исключено, что так и будет, — спокойно согласился Бордман.
— Так, может, ты посвятишь меня в свой план действий после того, как ты сообщишь ему, что излечение — это ложь, а вместо этого ты предлагаешь ему рискованное задание?
— Пока я бы предпочел об этом не говорить.
— Тогда я снимаю с себя свои полномочия, — заявил Раулинс.

4

Бордман ожидал чего-то в таком духе. Какого-нибудь благородного жеста: внезапного раскаяния, ударившей в голову порядочности. Отбросив свое деланное равнодушие, он внимательно поглядел на Раулинса. Да, в этом парнишке есть сила. Решительность. А вот ловкости нет. Пока еще нет.
Он негромко произнес:
— Ты хочешь сложить полномочия? Это после стольких уверений в заботе о благе человечества? Ты нам нужен, Нед. Необходим. Ты являешь собой нить. Нить, связывающую нас с Мюллером.
— Мои уверения подразумевали также и Дика Мюллера, — строптиво возразил Раулинс. — Дик Мюллер является частью человечества вне зависимости от того, считает ли он сам так же или нет. Я уже достаточно провинился перед ним. Если ты не скажешь мне, как ты намерен довести эту интригу до конца, пусть меня черти утащат, если я приму в этом хоть какое-то участие.
— Меня удивляет твое поведение.
— Я повторяю свой отказ.
— Я могу даже согласиться с твоей точкой зрения, — сказал Бордман. — Я нисколько не горжусь тем, что мы вынуждены здесь делать. Однако я воспринимаю это как историческую необходимость. Время от времени приходится опускаться до обмана, если это ради гораздо более важной общей пользы. Пойми, Нед, у меня тоже есть совесть. Ей, этой совести, уже пятьдесят лет, и она очень чуткая. Ведь совесть человеческая не подвержена атрофии с ходом времени. Мы просто учимся справляться с ее укорами, только и всего.
— И каким способом ты намерен принудить Мюллера к сотрудничеству? При помощи наркотиков? Пыток? Или же промыванием мозгов?
— Ни одним из этих способов.
— Тогда каким же? Я серьезно спрашиваю, Чарльз. Моя роль во всей этой истории сейчас подойдет к концу, если я не буду знать, что мы собираемся делать дальше.
Бордман закашлялся, допил вино, съел персик и быстро, одну за другой, проглотил таблетки. Он знал, что бунта Раулинса не избежать, и приготовился к нему. И все же ему было неприятно. Пришла пора идти на необходимый риск Он сказал:
— Я вижу, что пришла пора покончить со всеми недомолвками, Нед, и потому скажу тебе, что ждет Дика Мюллера. Однако я хочу, чтобы ты посмотрел на это с более широкой точки зрения. Не забывая, что маленькая игра, которую мы затеяли на этой планете, — это не вопрос чьих-то моральных принципов. Хоть мы и стараемся избегать громких слов, я вынужден тебе напомнить, что ставка в этой игре-судьба всего человечества.
— Я слушаю, Чарльз.
— Хорошо. Дик Мюллер должен отправиться к нашим внегалактическим знакомым и убедить их, что мы, люди, являемся разумными существами. Согласен? Он один сможет справиться с этим заданием, поскольку лишь он один обладает уникальной в своем роде способностью эманировать мысли.
— Верно.
— Нам нет нужды доказывать тем существам, что мы добрые, добропорядочные или попросту милые. Достаточно, чтобы они поняли, что мы наделены сознанием и обладаем способностью думать. Что мы чувствуем, переживаем, что мы не бездушные, умело сконструированные машины. Таким образом, неважно, что именно излучает человеческий мозг.
— Я начинаю понимать.
— Когда он выйдет из лабиринта, я сообщу ему, какое задание его ожидает. Вне сомнения, он будет в ярости, что его обманули. Но, может быть, в нем перевесит чувство долга. Я надеюсь на это. Ты вот думаешь, что нет. Но это ни в коем случае не изменит ситуацию. Я не дам Мюллеру никакого выбора, пусть только он выберется из этой пещеры. Он будет доставлен куда следует и отправлен к тем чужим существам, чтобы наладить с ними контакт. Отправлен силой, как я думаю. Но иного решения тут нет.
— Значит, все дело не в его желании помочь нам, — заметил Раулинс. — Его попросту отправят туда. Как мешок с грузом.
— Как мыслящий мешок. В чем наши знакомые смогут убедиться.
— Я…
— Нет, Нед. Сейчас мне ничего не говори. Я вижу все твои мысли. Тебе ненавистен весь этот заговор? Разумеется. Мне тоже все это омерзительно. А теперь иди и подумай над услышанным. Разбери ситуацию со всех точек зрения, а потом принимай решение. Если утром ты решишь покинуть нас, то дай мне знать, я уж как-нибудь попытаюсь обойтись без тебя… Но поклянись, что ты не станешь принимать поспешных решений. Это дело слишком большой важности.
Какое-то время Раулинс был бледен, как полотно. Потом щеки его запылали. Он прикусил губу. Бордман добродушно улыбнулся. Сжав кулаки и прищурив глаза, Раулинс отвернулся и поспешно вышел.
Необходимый риск.
Бордман принял еще одну таблетку. Потом потянулся за коньяком Мюллера и нацедил себе немножко в бокал. Сладкий крепкий напиток с имбирным привкусом. Выдержанный. Он старался как можно дольше сохранить этот вкус на языке.

Глава одиннадцатая

1

Мюллер почти полюбил гидрян. Живее всего и с наибольшим удовольствием он вспоминал грациозность их движений. В самом деле, казалось, что они парят в воздухе. Причудливость их облика никогда особенно его не поражала. Он частенько повторял себе: если ты хочешь гротеска, то нет нужды искать его за пределами Земли. Жирафы, омары, актинии, каракатицы, верблюды. Поглядим объективно — вот верблюд. Разве он выглядит менее причудливо, чем гидрянин?
Он опустился на Бету Гидру-4 во влажной унылой ее части, немного к северу от экватора, где на амебообразном континенте расположилось несколько крупных квазигородов, занимающих площадь в несколько тысяч квадратных километров. Он был снабжен особой жизнеобеспечивающей аппаратурой, сконструированной специально для его миссии, и прослойка фильтра облегала его тело как вторая кожа. Она обеспечивала его свежим чистым воздухом через тысячи диализовых чешуек. Двигаться в ней было легко, даже свободно.
Прежде чем он наткнулся на обитателей планеты, примерно с час длились его скитания по зарослям огромных, напоминающих грибы деревьев. Они достигали высоты в несколько сотен метров. Может быть, невысокая сила притяжения, пять восьмых земной нормы, играла в этом какую-то роль, но в любом случае их изгибающиеся стволы не производили впечатление крепких. Он подозревал, что под корой, толщиной не больше, чем палец, кроется какая-то влажная, клейстероподобная масса. Короны этих деревьев, или скорее шляпки, соединялись, образуя наверху почти монолитный балдахин, так что свет лишь кое-где проникал до почвы. И без того слой облаков вокруг планеты пропускал только слабый перламутровый свет, а здесь его к тому же не пропускали деревья, поэтому в глубине леса царил полумрак.
Встретившись с первыми гидрянами, Мюллер был поражен тем, что рост их равнялся примерно трем метрам. С детских пор он не ощущал себя таким маленьким — он стоял среди этих чужих существ и вытягивался, как только мог, стараясь заглянуть им в глаза.
Пришла пора, чтобы применить знания, полученные в области практической герменевтики. Он спокойно произнес:
— Меня зовут Ричард Мюллер. Меня послали с добрыми намерениями люди земной расы.
Разумеется, гидряне не могли понять этого. Однако они стояли неподвижно, и выражения их лиц не свидетельствовали об иронии. Он присел и на влажной мягкой глине начертил теорему Пифагора. Поднял глаза. Улыбнулся.
Основная концепция геометрии. Универсальная система мышления.
Гидряне слегка наклонили головы. Ноздри, напоминающие вертикальные прорези, слегка задрожали. Он предположил, что они обмениваются какими-то соображениями. Располагая таким количеством глаз, размещенных со всех сторон, они не имели нужды оборачиваться друг к другу.
— А теперь, — продолжал Мюллер, — я покажу вам еще одно доказательство нашей близости.
Он начертил палочку. Чуть подальше нарисовал две палочки. Еще дальше три. Соединил их значками.
I + II = III
— Верно? — спросил он. — Мы называем это сложением.
Их руки заколыхались. Двое гидрян при этом ударились друг о друга. Мюллер вспомнил, как гидряне, едва только обнаружив исследовательский зонд, уничтожили его, даже не пытаясь разобраться в нем. Сейчас он был готов к такой же реакции. Но они только слушали. Великолепно. Он встал с колен и указал на то, что нарисовал.
— Ваша очередь, — сказал он.
Он говорил намеренно громко. Широко улыбался…
— Ответьте мне на универсальном языке математики. Покажите мне, что вы поняли.
Ничего.
Он вновь указал на символы, а потом протянул открытую ладонь к ближайшему гидрянину.
Через какое-то время другой гидрянин, плавно передвигаясь, выступил вперед, поднял ногу и несколько раз качнул шарообразной ступней. Чертежи исчезли. Он разровнял почву.
— Хорошо, — сказал Мюллер. — А теперь ты что-нибудь нарисуй.
Однако гидрянин вернулся на свое место в окружавшей Мюллера толпе.
— Превосходно. Существует еще один универсальный язык Надеюсь, он не осквернит вашего слуха.
Мюллер извлек из кармана флейту и приложил к губам.
Играть через фильтрованную оболочку оказалось нелегко. Но он задержал дыхание и исполнил диатоническую грам-гамму. Во второй раз он заиграл ту же диатоническую гамму, но теперь в минорном ключе. Потом принялся играть гамму хроматическую. Гидряне казались немного взволнованными. Это неплохо свидетельствует о вас, подумал он. В этом вы разбираетесь. И ему пришло в голову, что, может быть, полная гамма более подходит настроению этого облачного мира. Он сыиграл ее и еще что-то из Дебюсси на закуску.
— Доходит это до вас? — спросил он.
Вроде бы они стали о чем-то совещаться.
Отошли от него.
Он двинулся за ними. Но не смог догнать, и вскоре они исчезли из виду в сумерках влажной чащи. Но он не расстроился и вскоре пришел туда, где они остановились, словно поджидая его. И таким способом они довели его до своего города.
Питался он искусственно. Химический анализ показал, что было бы по меньшей мере безрассудно даже пробовать то, что ели гидряне.
Он множество раз чертил “Пифагоровы штаны”. Выписывал арифметические действия. Играл Шенберга и Баха. Рисовал равносторонние треугольники. Погружался в стереометрию. Пел. Говорил гидрянам не только по-английски, но и по-французски, по-китайски, чтобы продемонстрировать им, сколь разнородны языки людей. Предлагал схематические изображения атома. И все же после шести месяцев пребывания среди них он знал о работе их сознания не больше, чем через час после посадки.
Они молча терпели его присутствие. Между собой они переговаривались в основном быстрыми жестами, прикосновением рук, подрагиванием ноздрей. Какой-то звуковой язык у них явно был, но это был причудливый, полный посапывания шум, в котором он не сумел различить не только слов, но даже отдельных звуков. Разумеется, все, что он слышал, он записывал.
Пока в конце концов, очевидно, утомленные этим визитом из иного мира, они не взялись за него.
Он спал.
Только через какое-то время он понял, что они сделали с ним, пока он видел сны.

2

Ему было восемнадцать лет, и он, обнаженный, лежал под яркими звездами Калифорнии. Ему казалось, что он может дотянуться до звезд, может сорвать их с неба.
Быть богом! Овладеть вселенной!
Он повернулся к ней, смуглой и прохладной, слегка напряженной, накрыл ладонями ее груди, потом провел рукой по гладкому животу. Она слегка задрожала.
— Дик, — сказала она. — Ох…
Быть богом, думал он. Он быстро поцеловал ее, а потом еще — медленнее.
— Подожди, — попросила она. — Я еще не готова.
Он ждал. Помог ей, или же ему показалось, что помог, но скоро ее дыхание сделалось прерывистым. Она снова пробормотала его имя. Сколько звездных систем способен посетить человек за свою не слишком долгую жизнь? Если вокруг каждой звезды вращается в среднем двенадцать планет и если во всей Галактике с диаметром в X световых лет сто миллионов звезд… Бедра ее разошлись. Он закрыл глаза. Под коленями и локтями он ощутил бархатистые иголки старых сосен.
Он опустился рядом с ней навзничь. Показывал на звезды и говорил, как они называются, при этом перепутал по крайней мере половину названий. Она, однако, этого не знала. Он доверил ей свои мечты. А потом они снова любили друг друга, и им было очень хорошо.
Он надеялся, что к полуночи пойдет дождь и они смогут потанцевать под его струями, но небо осталось безоблачным. И потому они всего лишь сходили поплавать. Они выскочили из воды, дрожа от холода и хохоча. Когда он отвозил ее домой, она запила свою противозачаточную пилюлю шартрезом. Он сказал ей, что любит ее.
Они обменивались поздравительными открытками на Рождество Христово еще много лет.

3

Восьмая планета Альфы Центавра-3 была огромным газовым шаром невысокой плотности и с силой притяжения, примерно равной силе притяжения Земли. Мюллер провел там медовый месяц, когда женился во второй раз. Одновременно он проворачивал свои служебные дела, так как колонисты на шестой планете этой системы стали слишком уж самостоятельными. Они хотели создать вихревой эффект, который высосал бы большую часть крайне богатой атмосферы восьмой планеты для нужд их промышленности.
Конференцию он провел достаточно успешно. Убедил местные власти в необходимости установления квоты на разработку атмосферы и даже выслушал похвалу за свой небольшой вклад в вопросы межпланетной морали. После этого все свое время пребывания на восьмой планете Альфы Центавра-3 он и Мола были гостями правительства. Мола, в отличие от первой его жены Лорейн, страшно любила путешествовать. И ее ожидало множество космических перелетов вместе с ним.
В изоляционных костюмах они плавали в ледяном метановом озере. Смеясь, носились по аммиачным берегам этого озера.
У Молы, высокой, как и он, были сильные ноги, темно-рыжие волосы, зеленые глаза. Он обнимал ее и любил в теплом помещении, все окна которого выходили на безнадежно-унылое море, сотни тысяч километров неспокойной жидкости.
— Мы всегда будем любить друг друга, — говорила она.
— Да, всегда…
Однако уже к концу первой недели они адски разлаялись. Но это была лишь игра, так как чем отчаяннее ругань, тем трогательнее примирение. На какое-то время. Потом им не хотелось даже ругаться. Когда подошел срок возобновления брачного контракта, они оба отказались. По мере того как с течением времени росла его слава, Мола писала ему дружеские письма.
После возвращения с Беты Гидры-4 он хотел с ней увидеться. Кто-кто, а уж она бы от него не отвернулась. Слишком многое связывало их когда-то. Однако Мола тогда проводила отпуск на планете Веста со своим седьмым мужем. Сам он был у нее третьим. Он не стал вызывать ее. Он понял, что в этом нет смысла.
Хирург сказал:
— Мне очень жаль, мистер Мюллер, но мы ничего не можем сделать для вас. Я не хотел бы пробуждать в вас напрасных надежд. Мы детально обследовали вашу нервную систему. Мы не можем локализовать изменения. Мне очень жаль.

4

У него было девять лет, чтобы оживить свои воспоминания. Он заполнил ими несколько кубиков, в основном в первые годы пребывания на Лемносе, когда он еще думал, что иначе не сможет помнить прошлое. Однако он обнаружил, что с годами воспоминания делаются все ярче. Может быть, в том ему помогло переобучение. Он мог воскрешать пейзажи, звуки, вкус, запах, восстанавливать целиком разговоры. Цитировать по памяти полный текст нескольких трактатов, над которыми он когда-то корпел. Он мог перечислить всех королей Англии в хронологическом порядке от Вильгельма I и до Вильгельма IV. Он помнил имя каждой из своих женщин.
В глубине души он признавал, что, если бы была такая возможность, он бы вернулся на Землю. Остальное было лишь позой. Это стало ясно для него самого, так же как и для Неда Раулинса. Его презрение к человечеству искренне, но это вовсе не значит, что он жаждет и дальше оставаться здесь в одиночестве. Он с нетерпением поджидал следующего визита юноши. В ожидании он выпил несколько капель спиртного, которое поставлял ему город. Охотился, ни о чем не думая, и настрелял столько зверей, что не смог бы съесть их даже за год, вел длительные разговоры с самим собой, мечтал о Земле.

5

Раулинс спешил. Задыхающийся, раскрасневшийся, он влетел в зону “Ц” и увидел Мюллера, который тоже только что пришел и стоял на расстоянии каких-то ста метров от ворот.
— Тебе следовало бы идти спокойнее, — напомнил Мюллер, — даже по этим безопасным зонам. Никогда не известно, что…
Раулинс задержался у бассейна с песком, сжав руками его изогнутые края, переводя дыхание.
— Дай мне выпить, — выдавил он, — этого твоего особого…
— Тебе плохо?
— Нет.
Мюллер направился к ближайшему фонтану и наполнил удобную плоскую бутылку ароматным напитком. Потом подошел к Раулинсу. Парнишка даже не вздрогнул. Казалось, он совсем не ощущает эманации. Он выпил жадно, быстро, и капли поблескивающей жидкости потекли с его подбородка на комбинезон. Он прикрыл глаза.
— Ты кошмарно выглядишь, — заметил Мюллер. — Словно тебя минуту назад обесчестили.
— Меня обесчестили.
— Не понимаю.
— Подожди, дай передохнуть. Я бежал сюда всю дорогу от зоны “Ф”.
— Тебе повезло, что ты еще жив.
— Наверное.
— Еще выпьешь?
— Нет. — Раулинс покачал головой. — Пока нет.
Мюллер присмотрелся к парнишке. Перемена была разительной и непонятной — одна лишь усталость не могла быть тому причиной. Лицо раскраснелось и словно опухло, застыло, глаза тревожные. Перепил? Болен? Перебрал какого-нибудь наркотика?
Раулинс молчал.
Через какое-то время, чтобы заполнить пустоту этой тишины, Мюллер сказал:
— Я много думал о нашем последнем разговоре. И пришел к выводу, что вел себя как чертов глупец. Этот нарочитый нигилизм… — выдавил он и попытался заглянуть в бегающие глаза Раулинса. — Послушай, Нед, забудь все это. Я охотно вернусь на Землю и буду лечиться. Пусть даже лечение будет экспериментальным, рискованным. Самое плохое, если оно не удастся, это…
— Нет никакой возможности лечения, — печально сообщил Раулинс.
— Нет возможности лечения?..
— Нет. Никакой. Это была ложь.
— Ну конечно. Разумеется.
— Ты сам так говорил, — напомнил Раулинс. — Ты не верил ни одному моему слову. Помнишь?
— Ложь?
— Ты не понимал, зачем я говорю об этом, но сказал, что все это ерунда. Ты заявил, что я вру. Пытался понять, с какой же целью. Я в самом деле врал тебе, Дик.
— Врал?
— Да.
— А я переменил свои планы, — ласково произнес Мюллер. — Я был готов вернуться на Землю.
— Нет ни малейшей надежды на исцеление, — сказал Раулинс.
Он выпрямился и пригладил пальцами длинные золотистые волосы. Одернул на себе потертый комбинезон. Подошел к фонтану и наполнил бутылку.
Возвращаясь, он протянул ее Мюллеру. Потом сам допил остальное. Какой-то небольшой и явно плотоядный зверек пробежал мимо них и скрылся за воротами в зону “Д”.
Наконец Мюллер спросил:
— Может, ты мне объяснишь?
— Прежде всего, никакие мы не археологи.
— Дальше.
— Мы прилетели сюда специально за тобой. Это не было случайностью. Мы все это время знали, где ты. За тобой следили все эти девять лет.
— Я принял меры предосторожности.
— Они никуда не годились. Бордман знал, что ты отправишься на Лемнос, и приказал наблюдать за тобой. Тебя оставили в покое, поскольку ты не был ему нужен. Но когда появилась необходимость, он был вынужден сюда прилететь. Он держал тебя в резерве, я бы сказал.
— Чарльз Бордман прислал за мной? — переспросил Мюллер.
— Ну да, именно поэтому мы здесь. Это единственная цель нашей экспедиции, — бесцветно проговорил Раулинс. — И он выбрал меня для налаживания контакта с тобой, так как когда-то ты знал моего отца, и значит, мог бы привязаться ко мне. К тому же я с виду кажусь таким невинным. С самого начала Бордман руководил мной, говорил, что я должен сказать, давал указания, даже рекомендации, какие мне следует допускать ошибки, как халтурить, чтобы все это в конечном итоге пошло на благо. Например, это он приказал мне войти в ту клетку. Он полагал, что этим я заслужу твое доверие.
— Бордман здесь? На Лемносе?
— В зоне “Ф”. В лагере.
— Чарльз Бордман?
— Он. Именно.
Лицо Мюллера сделалось будто каменным. Но в голосе его звучала растерянность.
— Зачем он это сделал? Что ему от меня нужно?
— Ты же знаешь, — сказал Раулинс, — что во вселенной, кроме нас и гидрян, есть третья раса разумных существ.
— Знаю. Их обнаружили лет двадцать тому назад. Именно поэтому меня и направили к гидрянам. Я должен был заключить с ними пакт о совместной обороне до того, как та внегалактическая раса доберется до нас. И ничего не смог. Но что общего это имеет с…
— Ты много знаешь об этой расе?
— Очень мало, — признался Мюллер. — Практически ничего, кроме того, что я только что сказал. Впервые я услышал о ней в тот день, когда согласился взять на себя миссию на Бету Гидры-4. Бордман сказал мне лишь то, что в соседней галактике живут весьма развитые существа… какая-то высшая раса… И что они располагают галактическими двигателями и вскоре могут прибыть к нам в гости.
— Теперь мы знаем о них побольше, — сказал Раулинс.
— Но сперва скажи, что от меня нужно Бордману?
— Всему свое время, так будет яснее. — Раулинс улыбнулся открыто, но как-то застенчиво. Опершись о каменный бассейн, он вытянул ноги перед собой. — Мы слишком многого не знаем об этих существах из другой галактики. Мы высылали туда всего лишь одну ракету: выстрелили ее в подпространство, и она пролетела несколько тысяч… или несколько миллионов световых лет. Я не знаю, сколько в точности. Эта ракета была с видеодатчиками. Выслана она была в одну из областей рентгеновского излучения. Информация совершенно секретная, но я слышал, что это то ли галактика Пигнус А, то ли Скорпион-2. Мы убедились, что одну из планет этой галактики населяет какая-то высокоразвитая цивилизация абсолютно чуждых нам существ.
— Абсолютно?
— Они видят весь спектр, — пояснил Раулинс. — Основное поле зрения лежит у них в высокочастотном диапазоне. Они могут видеть в свете рентгеновских лучей. Кроме того, они вроде бы способны видеть радиоволны или, по крайней мере, черпать из них какую-то информацию. И воспринимают большинство средних волн, но не особенно интересуются всем тем, что расположено между инфракрасной и ультрафиолетовой областями… Тем, что мы называем видимым светом.
— Подожди… Радиовосприятие? Ты имеешь понятие, какова длина радиоволн? Чтобы получить информацию прямо от волны, надо иметь глаза или какой-нибудь другой рецептор — ну, что там еще у них может быть? — огромных размеров. И какие, ты полагаешь, размеры у этих существ?
— Каждое могло бы пообедать слоном, — сказал Раулинс.
— Разумные формы жизни не достигают таких размеров.
— Что это еще за ограничитель? Их планета — огромная, газовая, одни моря. Сила притяжения такова, что о ней не стоит даже упоминать. Они плавают, а не ходят. И не знают квадратных или кубических измерений.
— Значит, стаи сверхкитов, достигших стадии технической культуры, — сказал Мюллер. — Не станешь же ты мне говорить, что…
— Вот именно. Достигли. Я повторяю, они нам чужды. Сами они неспособны создавать механизмы. Но у них есть рабы.
— Ага, — тихо произнес Мюллер.
— Мы только начали ориентироваться в этом, и, разумеется, до меня доходят лишь обрывки этих сведений, совершенно секретных, но я их анализирую и знаю, что эти создания используют существ более низкого уровня, делают из них нечто вроде автоматов, управляемых по радио. Они используют все, что только обладает конечностями и способно ими шевелить. Начали они с каких-то зверушек, с небольших созданий, вроде наших дельфинов, тоже почти разумных, а потом развили свои технологии дальше, пока не вышли в космос. Они достигли ближайших планет… планет с почвой… и овладели какими-то предразумными видами, вроде шимпанзе. Теперь же им понадобились пальцы. Применение рук имеет для них огромное значение. В настоящее время сфера их влияния распространяется примерно на восемьдесят световых лет и, насколько мне известно, расширяется с поразительной быстротой.
Мюллер покачал головой:
— Это еще худшая ложь, чем твоя болтовня о лечении. Послушай-ка, скорость распространения радиоволн ограничена, так? Если эти существа осуществляют контроль над невольниками, отдаленными на восемьдесят световых лет, срок передачи приказа тоже займет восемьдесят лет. Каждое подрагивание мышцы, каждое мельчайшее движение…
— Они могут покидать свою планету, — сказал Раулинс.
— Но поскольку они такие огромные…
— Невольники строят для них компенсаторы гравитации. Кроме того, они располагают межзвездными двигателями, всеми их колониями правят надзиратели, которые парят на орбите в нескольких тысячах километров над планетой в искусственной атмосфере родной планеты. На каждую планету хватает одного надзирателя. Я полагаю, что это как бы дежурные на определенный срок
Мюллер прикрыл глаза. Эти непонятные огромные твари летают по своей далекой галактике, превращая обитателей планет в подневольные рабочие коллективы, а сами, этакие космические киты, парят на орбите, руководя и контролируя исполнение своих поистине неправдоподобных замыслов. Сами же они неспособны ни на какой физический труд.
Вылезшие из моря комья склизкой протоплазмы, утыканные рецепторами, воспринимающими оба края спектра. Перешептываются рентгеновскими лучами. Отдают приказы на радиоволнах. Нет, подумал он, нет.
— Хм-м… — наконец произнес он. — Ну и что? Что дальше? Они же в другой галактике.
— Уже нет. Они вторглись в несколько наших колоний. Знаешь, что они делают, когда натыкаются на планету, колонизированную людьми? Оставляют на орбите надзирателя, и тот полностью подчиняет себе поселенцев. Они уже разобрались, что люди — наилучший сорт невольников, и это меня ни чуточки не удивляет. Сейчас под их властью уже шесть наших планет. Они захватили было и седьмую, но там удалось пристрелить надзирателя. Теперь же и это стало невозможным. Они попросту отталкивают наши снаряды, отбрасывают их назад.
— Если ты все это выдумал, — сказал Мюллер, — я тебя убью.
— Это правда. Клянусь тебе.
— Когда это началось?
— В прошлом году.
— И что происходит? Эти существа маршируют по галактике, и все больше людей превращается в живые трупы?
— По мнению Бордмана, есть шанс помешать всему этому.
— Какой же? Раулинс объяснил:
— Они вроде бы не отдают себе отчета, что мы тоже разумные существа. Видишь ли, мы не можем общаться с ними. Они немые, общаются на основе какой-то телепатической системы. Мы перепробовали самые разные формы связи, бомбардируем их информацией на всех диапазонах волн, но ничто не свидетельствует о том, что они нас понимают. Бордман полагает, что, если бы мы ухитрились продемонстрировать им, что, обладаем… ну… душой… они могли бы оставить нас в покое. Одному богу ведомо, почему он так считает. Есть, кажется, вывод компьютера, что эти непонятные создания претворяют в жизнь какой-то свой план, соответствующий их идеологии: они хотят подчинить себе все живые существа, которые могут считаться полезными, но это не распространяется на виды, развитые так же, как и они. Так что если мы смогли бы продемонстрировать им, что…
— Но ведь они видят, что у нас огромные города. Что мы совершаем звездные перелеты. Разве это не доказательство нашего разума?
— Бобры строят плотины, — заметил Раулинс, — но ведь мы не заключаем договоров с бобрами. Мы не выплачиваем им компенсации, когда присваиваем себе их территории. Мы считаем, что по определенным соображениям чувства бобров можно не принимать в счет.
— Считаем? Скорее юридически постановили, что бобров можно уничтожать. И что значит вся эта болтовня об уникальности разумных существ? Начиная от первичных клеток и кончая высшими формами для всего существует одна шкала. Мы более развиты, чем шимпанзе, но является ли это качественным скачком? Или же тот факт, что мы способны фиксировать наше знание, чтобы использовать его в дальнейшем, так сильно меняет положение дел?
— Сейчас я не буду вдаваться в философские вопросы, — едко произнес Раулинс. — Я лишь показал тебе, какая вырисовывается ситуация… и как сильно она касается тебя.
— Ладно. Как же сильно она касается меня?
— Бордман убежден, что мы в самом деле можем избавиться от этих чудовищ из другой галактики, если докажем им, что мы ближе к ним по уровню развития, чем все иные существа, находящиеся у них в рабстве. Если мы как-то заставим их понять, что тоже чувствуем, сомневаемся, гордимся, мечтаем…
— “Разве у еврея нет глаз? — сплюнув, процитировал Мюллер сцену из “Венецианского купца” Шекспира. — Или же у еврея нет рук, ног, внутренностей, мыслей, чувств, надежд?.. Или, если ранишь нас, разве кровь не течет?!”
— Вот именно, именно так.
— Способ не ахти какой, поскольку они не знают ни одного нашего языка.
— Ты не понял? — спросил Раулинс.
— Нет. Я… Да, Господь милосердный, я понял!
— Среди многих миллиардов людей есть один человек, который способен объясняться без слов. Он излучает свои глубочайшие чувства. Свою душу. Мы не знаем, на какой волне. Но, может быть, они знают. Поэтому Бордман и решил попросить тебя, чтобы ты еще раз кое-что сделал на благо человечества. Чтобы ты полетел к этим чужим существам. Чтобы позволил им принять то, что ты передаешь. Чтобы показал, что мы нечто большее, чем обычные животные.
— Так зачем нужны были все эти бредни о том, чтобы забрать меня на Землю для лечения?
— Приманка. Ловушка. Как-то надо было выманить тебя из лабиринта. Потом бы тебе объяснили, что к чему, и попросили бы о помощи.
— И признались бы, что исцеление невозможно? И рассчитывали бы после этого, что я хоть пальцем шевельну ради спасения человечества?
— Твоя помощь могла бы быть и не добровольной, — сообщил Раулинс.

6

Теперь все это изливалось из него с небывалой силой — ненависть, горечь, зависть, страх, страдание, упрямство, ложь, отвращение, гордость, отчаяние, злоба, безразличие, бешенство, смирение, жалкость, сожаление, боль и гнев — весь фейерверк. Раулинс отшатнулся, как опаленный. Мюллер оказался в бездне одиночества. Ложь, ложь, ложь, все, что было, — ложь! Он весь кипел. Говорил немного. Но то, что он чувствовал, само хлынуло из него стремительным, неудержимым потоком.
Он стоял между двумя выступающими вперед фасадами домов и медленно приходил в себя. Потом спросил:
— Значит, Бордман сунул бы меня в пасть этим чужакам даже против моей воли?
— Да. Он сказал, что дело слишком серьезное, чтобы оставлять тебе свободу выбора. Твое желание или нежелание не играли бы никакой роли.
Мюллер сказал утвердительно, с жертвенным спокойствием:
— И ты принимаешь во всем этом участие. Я только не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь?
— Я отказался.
— Ну конечно же.
— Нет, в самом деле. Да, я принимал в этом участие. Шел рука об руку с Бордманом… верно, я говорил тебе все эти враки. Но я не знал финала… того, что у тебя не окажется выбора. Я должен был прибежать сюда. Я не могу этого допустить. Я был обязан сказать правду.
— Как я тебе признателен. Значит, теперь у меня есть альтернатива, так, Нед? Я могу позволить увести себя отсюда и еще раз оказаться козлом отпущения для Бордмана… или могу прямо сейчас, вот в эту минуту отправиться на тот свет и послать к чертям все человечество.
— Нет, не говори так! — взволнованно вскрикнул Раулинс.
— А почему? Выбор-то у меня такой, раз уж ты по доброте душевной открыл мне глаза на происходящее, и я могу выбирать то, что мне по вкусу. Ты вынес мне смертный приговор, Нед!
— Нет!
— А как это иначе назвать? Я должен позволить снова воспользоваться мной?
— Ты мог бы сотрудничать с Бордманом, — сказал Раулинс и облизнул губы. — Я знаю, это звучит по-дурацки, но ты мог бы показать ему, какого склада ты человек. Забыть о своей обиде. Подставить другую щеку. Помнить, что Бордман — не все человечество. Существуют миллиарды ни в чем не повинных людей…
— Господи, прости им, ибо не ведают, что творят.
— Вот именно!
— И каждый из этих миллиардов людей бросился бы бежать от меня, стоит только мне к нему приблизиться.
— Ну и что? Здесь ничего не поделаешь! Ведь все эти люди такие же, как и ты!
— И я один из них? Только они почему-то не думали об этом, когда отвернулись от меня!
— Ты мыслишь нелогично.
— Да, я мыслю нелогично. И по-другому не собираюсь. Если даже допустить, что я полетел бы как посол к этим радиосуществам и мог бы тем хоть чуточку повлиять на судьбы человечества во что, впрочем, я никогда не поверю… то я с величайшей радостью отказываюсь от этой чести. Благодарю, что ты предупредил меня. Теперь, когда я наконец-то знаю, что вам от меня нужно, я нашел решение тех вопросов, которые постоянно задавал себе. Я знаю тысячи мест, где смерть приходит мгновенно и вроде бы безболезненно. Так что пусть Чарльз Бордман договаривается с этими иногалактянами сам. А я…
— Дик, прошу тебя, не двигайся, — сказал Бордман, стоя в каких-то тридцати метрах от Мюллера.

Глава двенадцатая

1

Как это все неприятно и, однако, необходимо, думал Бордман, нисколько не удивленный тем, какой оборот приняли события. В своем первичном анализе он предусматривал два одинаково правдоподобных варианта: или Раулинс согласится ложью выманить Мюллера из лабиринта, или Раулинс взбунтуется окончательно и выложит ему всю правду. Он был готов как к одному, так и к другому.
Из зоны “Ф” он пришел в сердце лабиринта вслед за Раулинсом, чтобы овладеть ситуацией, пока это еще возможно. Он знал, что самоубийство может оказаться одной из реакций Мюллера. Мюллер ни в коем случае не покончил бы с собой от отчаяния, но разве не мог он сделать это из мести? С Бордманом пришли Оттавио, Дэвис, Рейнольдс и Гринфилд. Хостин и остальные дежурили в наружных зонах. Люди Бордмана были вооружены.
Мюллер повернулся. Лицо его выражало удивление.
— Прости, Дик, — сказал Бордман, — но мы вооружены и вынуждены поступать так.
— У тебя что, совсем нет совести? — спросил Мюллер.
— Когда речь идет о безопасности Земли — нет.
— Это я уже давно понял. Но я все-таки думал, что ты человек, Чарльз. Жаль, я не знал тебя лучше.
— Я бы предпочел, чтобы не возникало такой необходимости. Но что поделаешь, если я не вижу другого выхода. Пойдем с нами.
— Нет.
— Ты не можешь отказаться. Парень объяснил тебе всю ситуацию. Мы и так виноваты перед тобой больше, чем можем искупить Дик, не стоит увеличивать счет. Прошу тебя.
— Я не улечу с Лемноса. Я не считаю, что у меня есть какие-то обязанности перед человечеством. Я не стану выполнять ваше задание.
— Дик…
Мюллер сказал:
— В пятидесяти метрах к северу от того места, где я стою, есть яма, полная огня. Я пойду туда. И через десять секунд не останется никакого Ричарда Мюллера. Его несчастное существование подойдет к концу, а Земля не станет нисколько хуже, чем если бы он вообще не обретал своих неприятных свойств. С какой стати мне позволять, чтобы меня для чего-то там использовали?
— Если ты хочешь умереть, — сказал Бордман, — то почему бы тебе не отложить это на пару месяцев?
— Нет, я не собираюсь работать на вас.
— Но это ребячество. Последний грех, в котором я мог бы тебя заподозрить.
— Ребячеством с моей стороны была мечта о звездах, — сказал Мюллер. — Я здесь попросту ни при чем. По мне, Чарльз, так пусть эти внегалактические выродки хоть живьем тебя съедят. Ведь тебе не захочется стать рабом, верно? Что-то в твоем мозгу будет продолжать существовать, что-то будет кричать, молить об освобождении, но радио не перестанет диктовать тебе, как надо поднять руку, как поставить ногу. Жаль, что я до этого не доживу и не увижу. Но что бы там ни было, я иду к огненной яме. Ты не хочешь пожелать мне счастливого пути? Подойди, дай я коснусь твоего плеча. Прежде чем меня не станет, позволь я покажу тебе мою душу. В первый и последний раз. И перестану надоедать всем вам. — Мюллер дрожал. Лицо его лоснилось от пота. Верхняя губа подрагивала.
Бордман предложил:
— По крайней мере, давай прогуляемся со мной в зону “Ф”. Там посидим спокойно, поговорим, коньячком побалуемся.
— Посидим? — Мюллер рассмеялся. — Да ты же сбежишь. Не выдержишь.
— Мне надо поговорить с тобой.
— А я с тобой разговаривать не желаю! — категорически заявил Мюллер.
Он сделал неловкий шаг в северо-западном направлении. Его крупное сильное тело казалось сейчас вялым и съежившимся, словно мышцы напрасно работали под оболочкой опавшей кожи. Но он сделал следующий шаг.
Бордман наблюдал. Оттавио и Дэвис стояли от него по левую руку, Рейнольде и Гринфилд — по правую, между Мюллером и ямой огня. Раулинс, всеми забытый, стоял напротив этой группы.
Бордман почувствовал пульсацию в висках, что-то там приливало и отливало, щекотало его извилины. Он был страшно утомлен и одновременно ощущал небывалый подъем, какого не случалось у него со времен молодости. Он позволил Мюллеру сделать третий шаг к смерти. А потом небрежно щелкнул пальцами.
Гринфилд и Рейнольде кинулись на Мюллера.
Они налетели, словно коты, и ухватили его за локти. Немедленно лица их посерели от воздействия эманации. Мюллер, сопя, дергался и вырывался. Но уже и Дэвис с Оттавио подскочили к нему. Теперь, в сгущающихся сумерках, все вместе они выглядели как скульптурная группа с Мюллером в роли Лаокоона — самый высокий из них и видимый только наполовину, он пригнулся от этого неожиданного груза. Было бы лучше, если бы они применили парализатор, подумал Бордман. Но в отношении людей это бывает рискованно. Дефибрилятора у нас с собой нет. Еще минута, и они поставили Мюллера на колени.
— Обезоружьте его! — распорядился Бордман.
Оттавио и Дэвис держали Мюллера. Рейнольде и Гринфилд обшарили его карманы. В одном из карманов Гринфилд нашел смертоносный шар с окошком.
— Вроде больше ничего нет, — сказал он.
— Внимательнее проверьте.
Они проверили. Мюллер тем временем, с застывшим лицом и окаменевшими глазами, сохранял неподвижность. Так человек засыпает под топором палача. Наконец Гринфилд снова поднял взгляд.
— Ничего, — доложил он.
Мюллер сказал:
— В одном из верхних коренных зубов с левой стороны у меня доза карнифагина. Я считаю до десяти, потом раскусываю ампулу и распыляю ее на вас.
Гринфилд сразу же потянулся к лицу Мюллера.
— Оставь его в покое, — сказал Бордман, — он шутит.
— Откуда мы можем знать… — начал Гринфилд.
— Оставьте его. Отойдите! — Бордман махнул рукой. — Станьте вон там, в десяти метрах от него. Не подходите, если он не будет шевелиться.
Они отошли, явно довольные тем, что могут покинуть зону наиболее сильного излучения. Бордман, стоящий от него в пятнадцати метрах, ощущал лишь несильные болевые уколы. Ближе подходить он не стал.
— Можешь встать, — сказал он. — Только я прошу тебя, ничего больше. Мне в самом деле очень неприятно, Дик.
Мюллер поднялся. Лицо его перекосилось от ненависти. Но он молчал и стоял как окаменевший.
— Если возникнет необходимость, — сказал Бордман, — мы засунем тебя в кокон из застывающей пены и вынесем из лабиринта на корабль. В этом коконе ты так и останешься. И будешь в нем, пока не встретишься с теми существами. Абсолютно беспомощный. Но я не хотел бы этого, Дик. Выбор только один — твое желание сотрудничать. Если ты по своей воле пойдешь с нами. Сделай то, о чем мы тебя просим. Помоги нам в последний раз.
— Чтоб твои кишки проржавели, — сказал Мюллер почти безразлично. — Чтоб ты прожил тысячу лет и все это время тебя грызли черви. Чтоб ты подавился своим самолюбованием и никогда не умер.
— Помоги нам. Без принуждения, по собственному желанию.
— Сажай меня в кокон, Чарльз. Иначе я покончу с собой при первой же возможности.
— Каким же болваном ты будешь тогда выглядеть! — сказал Бордман. — Но я не хотел бы забирать тебя отсюда таким способом. Пойдем с нами добровольно, Дик.
Мюллер в ответ что-то зло буркнул.
Бордман вздохнул. Это был вздох облегчения. Он повернул голову к Оттавио:
— Пенный кокон.
Раулинс, который стоял словно в трансе, неожиданно начал действовать. Он бросился вперед, выхватил у Рейнольдса пистолет из кобуры, метнулся к Мюллеру и сунул оружие ему в руку.
— Держи! — хрипло сказал он. — Теперь ты хозяин ситуации!

2

Мюллер разглядывал оружие, словно никогда такого не видел, но изумление его длилось меньше секунды. Привычным движением он обхватил рукоятку и положил палец на спуск. Это был пистолет хорошо знакомого ему образца, хотя и несколько улучшенного за последнее время. Мгновенной быстрой очередью он мог бы уничтожить их всех. Или себя. Он отшатнулся, словно на него могли напасть сзади. Острием, вмонтированным в носок ботинка, он проверил стену, и когда убедился, что она прочна, оперся о нее спиной. Потом обвел пистолетом людей перед собой.
— Встаньте в ряд! — приказал он. — Все шестеро. На метр друг от друга, и держите руки так, чтобы я мог их видеть.
Его позабавил печальный взгляд, которым Бордман наделил Неда Раулинса. Парнишка был ошеломлен, растерян, испуган, словно его резко вырвали из сна. Терпеливо ожидая, пока эти шестеро выполнят его распоряжение, Мюллер поражался собственному спокойствию.
— А лицо-то у тебя страдающее, Чарльз, — отметил он. — Сколько тебе сейчас? Восемьдесят? И ты бы хотел прожить еще лет семьдесят, восемьдесят или девяносто, как я понимаю. Ты всю свою жизнь распланировал, но план этот не предусматривает завершения ее на Лемносе. Успокойся, Чарльз. Распрямись. Не буди во мне жалости, строя из себя немощного старца. Знаю я эти фокусы, ты так же полон сил, как и я, разве что мышцы твои послабее. А так ты здоровее меня. Распрямись, Чарльз!
Бордман хрипло сказал:
— Дик, если это тебя успокоит, убей меня. А потом иди на корабль и сделай все, о чем мы тебя просим. Без меня мир не рухнет.
— Ты серьезно говоришь?
— Да.
— Кажется, в самом деле, — задумчиво произнес Мюллер. — Ты, хитрая, старая дрянь, предлагаешь торговую сделку? Твоя жизнь в обмен на мое сотрудничество! Но это никакой не обмен. Я не люблю убивать. Я re обрету спокойствия оттого, что уничтожу тебя. Проклятие по-прежнему будет висеть надо мной.
— Я не отказываюсь от своего предложения.
— А я его отвергаю, — сказал Мюллер. — Если я тебя убью, то не для того, чтобы выполнить свою часть сделки. Однако более вероятно то, что я сам с собой разделаюсь. Знаешь, я, по сути, гуманный человек. Неуравновешенный, конечно, но никто не может держать за это на меня зла. И все-таки гуманный. Я скорее застрелю себя из этого пистолета, чем тебя. Ведь это же я страдаю. Не пора ли покончить со страданием?
— Ты бы мог покончить со страданием в любую минуту за эти девять лет, — заметил Бордман. — И все-таки ты жив. Весь свой опыт ты использовал для того, чтобы выжить.
— Да, верно. Но это другое дело! Что-то вроде абстрактного вызова: человек против лабиринта. Зато теперь, если я покончу с собой, я разрушу твои планы. Пущу человечество по ветру. Я необходим, говоришь ты? Так разве найдется лучший способ расплатиться с людьми за мою боль?
— Нам больно из-за того, что ты страдаешь, — сказал Бордман.
— Конечно, вы горько рыдали по мне. Но ничего больше не сделали. Вы позволили мне тихонько ускользнуть, грязному, вонючему, нечистому. А теперь пришло освобождение. Это не самоубийство, нет. Это месть.
Мюллер улыбнулся. Он установил пистолет на самую малую мощность и приставил ствол к груди. Только нажать спуск. Он обвел глазами их лица. Четверо солдат казались равнодушными. Раулинс как будто все еще пребывал в шоке. И только Бордман был явно испуган и озабочен.
— Я бы мог сперва прикончить тебя, Чарльз. Чтобы преподнести урок нашему молодому другу… Платой за ложь служит смерть. Но нет. Это все испортило бы. Ты останешься жить, Чарльз. Ты вернешься на Землю и будешь вынужден признать, что этот несносный человек все-таки ускользнул у тебя из рук. Надо же, какое пятно на твоей карьере! Неудача важнейшей из твоих миссий! Вот именно. Такова моя воля. Я лягу костьми, и можешь забирать то, что от меня останется.
Мюллер переместил палец на спуск пистолета.
— Сейчас, — сообщил он. — Раз, два…
— Нет! — крикнул Раулинс. — Ради…
— …человечества! — закончил за него Мюллер. Он рассмеялся и не выстрелил. Убрал палец со спуска и презрительно кинул оружие в сторону Бордмана. Пистолет упал у самых ног старика.
— Кокон! — крикнул Бордман. — Быстро!
— Не суетись, — сказал Мюллер. — Я пойду с вами.

3

Раулинсу потребовалось немало времени, чтобы осознать это. Сперва им надо было выбраться из лабиринта, и это было непросто. Даже для Мюллера, их проводника, это оказалось трудным заданием. Как они и предполагали, их поджидали иные ловушки, чем те, которые они преодолевали на пути внутрь. Мюллер осторожно провел их через зону “Е”; дальше, в зоне “Ф”, они и сами неплохо справились.
После того как лагерь там был свернут, они направились в зону “Г”. Раулинс не переставал опасаться, что Мюллер ни с того ни с сего бросится в один из смертоносных силков. Но Мюллер в не меньшей степени, чем все остальные, хотел выбраться целым и невредимым. И Бордман, странное дело, словно бы знал это. Он хоть и не спускал с Мюллера глаз, но предоставил ему полную свободу.
Раулинс, понимая, что он в опале, держался поодаль от спутников, почти не разговаривающих друг с другом на пути из лабиринта. Он был уверен, что карьере его пришел конец. Он рисковал жизнью людей, успехом миссии. И все же, думал он, человек должен бунтовать против того, что кажется ему неверным, и он сделал именно это.
Над этим естественным моральным удовлетворением, однако, довлело чувство, что он поступил наивно, романтично, глупо. Он не мог смотреть в глаза Бордману Неоднократно он задумывался, не лучше ли принять смерть в одной из губительных ловушек лабиринта, но и это, как он в конце концов решил, было бы наивным, романтичным, глупым поступком.
Он наблюдал, как Мюллер, высокий, рассудительный, спокойный, освободившийся теперь от сомнений, размеренно идет во главе отряда. И не переставая ломал голову, почему Мюллер отдал пистолет.
В конце концов Бордман просветил его. Они только что разбили временный лагерь на одной из не особо безопасных площадей с наружной стороны зоны “Г”.
— Посмотри на меня, — приказал Бордман. — Что с тобой? Не можешь смотреть мне прямо в глаза?
— Не играй со мной, Чарльз. Давай, начинай.
— Что я должен начинать?
— Устраивай мне головомойку. Выноси мне приговор.
— Все в порядке, Нед. Ты помог нам достичь цели. С чего бы мне сердиться на тебя?
— Но пистолет… я дал ему пистолет…
— Ты опять забыл, что цель оправдывает средства. Он идет с нами. Он делает все, о чем мы попросим. Только это считается.
Раулинс пробормотал:
— А если бы он выстрелил в себя… или в нас?..
— Не выстрелил бы.
— Сейчас ты можешь это говорить. Но в первую минуту, когда он держал этот пистолет…
— Нет, — сказал Бордман. — Я еще раньше говорил тебе: мы обратимся к его чести, к тому чувству, которое надо воскресить в нем. Именно это ты и сделал. Послушай: я — грязный наемник грязного и аморального общества, верно? Я — живое доказательство наихудших мнений Мюллера о человечестве. Захотел бы Мюллер помочь стае волков? А ты — молодой и невинный, полный иллюзий и мечтаний. Живое напоминание о том человечестве, которому он служил, пока его не начал одолевать цинизм. Ты со своим нелепым поведением пытался поступить морально в мире, в котором нет ни морали, ни других заслуживающих уважения вещей. Ты олицетворяешь собой сострадание, любовь к ближнему, благородные порывы во имя того, что порядочно. Ты демонстрируешь Мюллеру, что человечество еще не безнадежно. Понял? Наперекор мне ты суешь ему в руки оружие, чтобы он стал хозяином ситуации. Он же мог сделать самую естественную вещь: испепелить нас. Мог сделать вещь, менее очевидную: уничтожить себя. Но мог также равняться на тебя, мог своим щедрым жестом ответить на твой, решиться на самостоятельный поступок, поддаться проснувшемуся в нем чувству морального превосходства. Так он и поступил. А ты оказался орудием, с помощью которого мы этого добились.
— До чего мерзко это все выглядит в твоей трактовке, Чарльз. Как если бы ты даже это предусмотрел… спровоцировал меня, чтобы я дал ему пистолет. Знал, что…
Бордман улыбнулся.
— Ты знал? — резко переспросил Раулинс. — Нет. Ты не мог предвидеть такой оборот дела. Это ты сейчас, когда все уже случилось, пытаешься приписать себе заслугу… Но я видел тебя в тот момент, когда я кинул ему пистолет. На твоем лице были гнев и страх. Ты вовсе не был уверен в его поступках. Лишь теперь, когда все удачно кончилось, ты можешь утверждать, что события развивались в соответствии с твоим планом. Я это знаю. Я могу читать тебя, как открытую книгу, Чарльз.
— Приятно быть открытой книгой, — весело сказал Бордман.

4

Лабиринт, казалось, ничего не имел против, чтобы они его покинули. Направляясь к выходу, они продолжали сохранять крайнюю осторожность, но ловушек им попадалось уже немного, и не было никакой серьезной опасности. Они быстро добрались до корабля.
Мюллеру выделили каюту на носу, изолированную от помещений экипажа. Мюллер согласился, что это естественно ввиду его болезни, и не выказал никакого раздражения. Он держался замкнуто, уравновешенно, спокойно. Порой усмехался иронически, а из глаз его не исчезало выражение превосходства. Однако он охотно прислушивался ко всем рекомендациям. Он уже продемонстрировал свое духовное превосходство и теперь мог подчиняться.
Экипаж звездолета под командованием Хостина занимался приготовлениями к отлету. К Мюллеру, который оставался в своей каюте, Бордман пришел на этот раз в одиночестве и без оружия. От него тоже можно было ожидать щедрых жестов. Они уселись друг против друга за низким столиком. Мюллер молча ждал, лицо его ничего не выражало. После долгой паузы Бордман сказал:
— Я тебе признателен, Дик.
— Поблагодари за это нас обоих.
— Ты можешь меня ненавидеть. Но я выполнял долг. Так же, как и парнишка. Так же, как и ты вскоре исполнишь свой долг. Тебе так и не удалось забыть, что, как бы там ни было, ты — человек Земли.
— Жаль, что не удалось.
— Дик, не надо так говорить. Это все пустые слова, ненужная поза. Мы оба слишком стары для этого. Человечеству грозит опасность. Мы прилагаем все силы, чтобы избежать ее. Все остальное не имеет значения.
Он сидел почти рядом с Мюллером. Ощущая эманацию, он не позволял себе тронуться с места. Волна печали, наплывающая на него, заставляла его чувствовать бремя старости, словно ему исполнилась уже тысяча лет. Разложение плоти, измельчание души, видение Галактики в огне… грядущие холода… пустота-пепел.
— Когда мы прилетим на Землю, — деловито заговорил он, — ты пройдешь курс переподготовки. Узнаешь об этих радиосуществах все то, что знаем мы. Однако не надейся, что этого будет слишком много. Потом тебе придется рассчитывать только на свои силы, на самого себя… Но ты наверняка сможешь понять, что миллиарды жителей Земли душой и сердцем молятся об успешности твоей миссии.
— К чему пустые слова? — спросил Мюллер.
— Есть кто-нибудь, кого бы ты хотел повидать в порту сразу после посадки?
— Нет.
— Я могу переслать сообщение. Есть люди, Дик, которые никогда не переставали любить тебя. Они будут тебя ждать, если я предупрежу их.
Мюллер медленно произнес:
— Я вижу растерянность в твоих глазах, Чарльз. Ты чувствуешь эманацию, и тебя это угнетает. Ты нутром ее чувствуешь. Головой, грудной клеткой. Лицо твое посерело, щеки обвисли. И пусть это даже убьет тебя, но ты останешься сидеть здесь, поскольку таков твой стиль. Но ведь это ад для тебя, Чарльз. Если кто-то из людей Земли еще не перестал любить меня, Чарльз, все, что я могу для него сделать, это избавить от такого ада. Я не хочу никого видеть. Я не желаю ни с кем разговаривать.
— Как тебе угодно, — сказал Бордман. Капельки пота висели на его кустистых бровях и стекали на щеки. — Может, ты переменишь свое решение, когда окажешься поблизости от Земли.
— Я никогда не буду поблизости от Земли, — сказал Мюллер.

Глава тринадцатая

1

На протяжении трех недель он изучал все, что было известно о незнакомых гигантских существах из другой галактики. Он настоял на своем и даже не ступил на Землю. Ни о самой миссии, ни о его возвращении не было сказано ни слова в информационных выпусках. Он получил квартиру в одном из лунных бункеров и спокойно жил там, в кратере Коперника, прогуливаясь, как робот, по серым стальным коридорам в свете полыхающих ламп. Ему доставали кубики видеозаписей, внедряли в него информацию всеми сенсорными методами. Он слушал. Усваивал. И мало говорил.
Люди избегали близости с ним, также как и во время пути с Лемноса. Порой он целыми днями никого не видел. Когда его навещали, то старались держаться от него по крайней мере в десяти метрах.
Он не имел ничего против.
Исключение составлял Бордман, который заходил к нему трижды в неделю и всегда подходил почти вплотную. Ему это казалось тайной демонстрацией со стороны Бордмана. Этот старец подобным добровольным и практически ненужным стремлением к болевым ощущениям как будто хотел ему показать свою благодарность.
— Я бы предпочел, Чарльз, чтобы ты держался подальше, — резко сказал Мюллер во время пятого визита. — Мы можем беседовать с помощью телевидения. Или ты мог бы оставаться у дверей.
— Мне не мешает близкий контакт.
— А мне мешает. Тебе ни разу не приходило в голову, что я испытываю такое же отвращение от близости людей, какое они испытывают от меня? Запах твоего расплывшегося тела, Чарльз, меня просто бесит. И смердишь не только ты, но и все остальные. Противно. Омерзительно. Даже ваши рожи, ваши хари. Эта противная кожа. Этот глупый приоткрытый рот. Эти уши. Ты как-нибудь присмотрись внимательней к человеческому уху, Чарльз. Ты видел что-либо более отвратительное, чем эта розовая складчатая пластинка? Все вы будите во мне отвращение.
— Мне жаль, что ты так к этому относишься, — сказал Бордман.
Переподготовка продолжалась и продолжалась. Мюллер уже к концу первой недели был готов к миссии, но нет — его вынуждали сперва овладеть всеми материалами, которыми располагали. Он знакомился с фактами, сдерживая нетерпение. Что-то из давнего его опыта оставило в нем столь сильный след, что эта миссия завораживала его. Он снова оказался перед вызовом, который стоило принять. Он хотел отправиться к грозным и незнакомым существам, он хотел вновь служить во благо Земли, как и раньше. Он хотел как можно лучше исполнить свой долг.
Наконец он узнал, что может отправляться.
С Луны его забрал корабль с ионным двигателем и доставил в определенную точку внутри орбиты Марса, где его уже поджидал другой корабль — с подпространственным двигателем, соответственно запрограммированный, который должен был доставить его на край Галактики. На этом корабле он отправился один. Теперь он мог не тревожиться, что от его присутствия страдают члены экипажа.
Это было предусмотрено в программе экспедиции, но основной причиной этого было то, что его миссию считали почти самоубийственной, а поскольку корабли могут совершать рейсы и без экипажей, то нет необходимости рисковать жизнью добровольцев — хватало одного Мюллера. Впрочем, он и сам заявил, что не желает никаких спутников.
Он не виделся с Бордманом последние пять дней перед отлетом и ни разу с момента отлета с Лемноса не встречался с Недом Раулинсом. Бордман был ему ни к чему, но он жалел, что не мог хотя бы часок провести наедине с Раулинсом. Этот парнишка так хорошо держался, думал он. Конечно, он еще такой наивный, и в голове у него каша, но есть в нем задатки человечности.
Из кабины малого корабля он наблюдал за тем, как техники, невесомые в вакууме, отсоединяют переходной туннель и скрываются в большом корабле. Минуту спустя он получил последнее сообщение от Бордмана — это была его привычка произносить напутственное слово. — лети и делай свое дело на благо человечества, и так далее и тому подобное. Он вежливо поблагодарил Бордмана за эти ничего не значащие слова.
Связь оборвалась.
И вскоре после этого Мюллер был уже в подпространстве.

2

Эти незнакомые существа завладели тремя планетными системами на краю Галактики, и в каждой из этих систем было по две планеты, колонизированных землянами. Корабль Мюллера летел прямо к зеленовато-золотой звезде, планеты которой были земными колониями едва ли сорок лет. Пятая планета принадлежала колонистам из Центральной Азии, которые пытались воскрешать разные монашеские культы и принципы жизни кочевых племен. Шестую планету, с климатом и топографией, более напоминающими земные, освоили несколько объединений колонистов, каждое из которых разместилось на своем континенте. Отношения между этими колониями, часто сложные и недоброжелательные, теперь перестали иметь какое-либо значение, потому что вот уже двенадцать месяцев над каждой из планет властвовали надзиратели из другой галактики.
Мюллер вынырнул из подпространства на расстоянии в двадцать световых секунд от шестой планеты. Корабль автоматически вышел на поисковую орбиту, и механизмы приступили к наблюдениям. Экраны демонстрировали поверхность планеты, наложенная на нее прозрачная карта колоний позволяла сравнивать прежнее положение дел с теперешним, обусловленным влиянием этих таинственных существ. Изображения эти при достаточном увеличении оказались очень интересными.
Первые поселения колонистов обозначились на экране фиолетовым цветом, новые постройки были красными. Мюллер заметил, что вокруг каждого поселка, вне зависимости от их первоначальной планировки, раскинулась сеть улиц и бульваров, имеющих извилистую, местами изломанную форму. Он инстинктивно почувствовал в этом чуждую людям геометрию. И сразу вспомнил лабиринт: хотя эти строения ничем не напоминали здания лабиринта, их также характеризовала причудливая асимметрия. Он даже предположил, что лабиринт на Лемносе был в свое время выстроен под руководством радиосуществ. То, на что глядел он, напоминало лабиринт с точки зрения непривычности. Чуждые нам существа и строят чуждым нам способом.
Над шестой планетой на расстоянии в семь тысяч километров кружила по орбите какая-то капсула в форме конуса, размером с межзвездный грузовик. Точно такую же капсулу Мюллер обнаружил на орбите возле пятой планеты. Он понял, что это надсмотрщики.
Он не смог установить связи ни с этими капсулами, ни с планетами под ними. Все каналы были блокированы. Он перебирал все диапазоны на протяжении более часа, игнорируя недовольную реакцию мозга корабля, твердящего, чтобы он прекратил бесцельное занятие. А потом уступил.
Он направил корабль в сторону той капсулы, которая была ближе к нему. К своему изумлению, он все еще сохранял контроль над кораблем. Снаряды, которые люди направляли в эти капсулы, отбрасывались, он же вел свой корабль без помех. Хороший признак? Он задумался. Может, они следят за мной или уже как-то установили, что это не вражеское оружие? Или попросту не воспринимают меня всерьез?
На расстоянии в тысячу километров он уравнял свою скорость со скоростью этого искусственного спутника и вышел на стационарную орбиту вокруг него. Перешел в посадочную капсулу. И в капсуле провалился во тьму.

3

Он оказался в чужой власти. В этом не было никакого сомнения. Посадочная капсула была запрограммирована таким образом, чтобы в нужное время пролететь мимо спутника, но он быстро обнаружил, что она сбилась с курса. Отклонения никогда не бывают случайными. Посадочная капсула приобрела скорость и направление, не предусмотренные программой, а значит, что-то притягивало ее. Он отметил это. С ледяным спокойствием он ждал, ни на что не рассчитывая, и был готов ко всему. Скорость уменьшилась. С близкого расстояния он увидел поблескивающий борт огромного чужого корабля.
Металл коснулся металла, стыковка осуществилась.
В металлической оболочке корабля открылся какой-то люк
Капсула Мюллера вплыла внутрь.
И остановилась на возвышении в огромном, напоминающем пещеру зале — высоком, шириной и длиной в несколько сотен метров. Мюллер в космическом комбинезоне вышел наружу. Привел в действие гравитационные прокладки, так как сила притяжения здесь, как он и предполагал, была почти нулевой. Во мраке он различал слабое пурпурное зарево. Тишина стояла могильная, и в то же время что-то билось вдалеке, словно шпангоут и переборки корабля сотрясало чье-то мощное дыхание.
Несмотря на работу гравитационных прокладок, у него кружилась голова, пол раскачивался под ногами. Он не мог избавиться от впечатления, что его окружает бурное море, огромные волны накатывают на изгрызенные берега, водная масса в своем шарообразном, глубоком ложе волнуется и шумит. Мир содрогается от этого груза.
Он ощутил, как холод проникает под его обогреваемый комбинезон. Его влекла вперед какая-то необоримая сила. Он шел неуверенно и в то же время замечал, что ноги послушны ему, хотя он и не в полной мере сохраняет над ними контроль. Близость чего-то огромного, чего-то колышущегося, подрагивающего, дышащего была все ощутимей.
Он шел, погруженный во мрак. Наткнулся на невысокое ограждение — темно-красную полосу на фоне угольной тьмы, — прижался к ней ногой и дальше уже шел вдоль нее. В одном месте он поскользнулся, и когда ударился локтем об ограждение, вся конструкция отозвалась звуком потревоженного металла. Нечеткое эхо вернулось к нему. Словно сквозь лабиринт с коридорами и чередой комнат шел он: то там, то здесь поднимался на мостики, переброшенные над темной бездной, по некрутым лестницам спускался в просторные залы, потолки которых были еле видны.
Ничего не опасаясь, он шагал, полный уверенности в себе. Правда, ориентировки почти не было. Он не знал, какова внутренняя планировка этого корабля. Он даже не мог понять, для какой цели служат внутренние переборки. О близости скрытого гиганта свидетельствовали бесшумные волны, которые становились все сильнее. Он содрогался от давления их, пока не выбрался в центральную галерею и, глянув вниз, не увидел в тусклом голубоватом полусвете уменьшающиеся по мере удаления бессчисленные этажи и глубоко под его балконом огромный бассейн, а в бассейне — нечто гигантское, полыхающее искрами.
— Вот он я, — сказал он, — Ричард Мюллер. Человек с Земли.
Он сжал руками парапет и смотрел вниз, готовый ко всему. Может, это огромное создание шевельнется, сдвинется? Откашляется? Отзовется на языке, который ему доступен? Но он ничего не услышал, только ощущал — очень многое: медленно, постепенно он понял, что происходит какой-то контакт, общение, беседа.
Он почувствовал, как его душа просачивается сквозь поры кожи.
Это было неприятно, но он предпочел не сопротивляться. Он охотно раскрывался, не жалея себя. Кошмарное чудище под ним высасывало из него его сущность, словно пило из отвернутых кранов его энергию — и не могло насытиться.
— Да пожалуйста! — произнес он, и эхо его голоса задрожало вокруг, отражаясь, изменяясь. — Пей! Тебе нравится? Это ведь горький напиток, правда. Пей! Пей!
Колени его подгибались, и он оперся о перила, прижав лоб к их холодной поверхности. Источник его эманации иссякал.
Но теперь он отдавал свое “я” с радостью. Поблескивающими капельками из него выцеживалось все: его первая любовь и первое разочарование, майский дождь, страсть и боль. Гордость и надежды, тепло и холод, пот и кровь. Запах разомлевшего тела, прикосновение гладкой ухоженной кожи, гром музыки, музыка грома, бархатистость волос под его пальцами, уравнения, начертанные на грунте. Фыркающие верблюды, серебряные стайки крохотных рыбок, башни Второго Чикаго, бордели подземелий Нового Орлеана. Снег. Молоко. Вино. Голод. Пламя. Страдание. Сон. Печаль. Яблоки. Свет. Слезы. Фуги Баха. Шипенье мяса на огне. Смех стариков. Солнце почти за горизонтом. Луна над морем. Свет иных звезд, стартующие корабли, летние цветы на краю ледника. Отец. Мать. Иисус. Полдень. Ревность. Радость.
Он выдавливал из себя все это и даже больше. И ждал ответа. Но напрасно. А когда в нем ничего не осталось, он обвис на парапете, лицом вниз, изможденный, пустой, слепо уставившийся в бездну под ним.

4

Он улетел, как только немного пришел в себя. Люк корабля разошелся, чтобы выпустить его капсулу, которая сразу взяла направление на корабль. Вскоре он был уже в подпространстве.
Почти весь обратный путь он проспал. Лишь в районе Антареса он взял на себя контроль над кораблем и запрограммировал перемену курса. Ему незачем было возвращаться на Землю. Станция слежения проанализировала его курс, в рамках обычной процедуры проверила, свободен ли канал, и позволила ему лететь на Лемнос. Он сразу же снова ушел в подпространство.
Когда он выскочил из него вблизи Лемноса, то обнаружил, что какой-то корабль ждет его на орбите. Он не стал обращать на него внимания, но оттуда так настойчиво пытались наладить с ним связь, что в конце концов он согласился на переговоры.
— Это Нед Раулинс, — раздался на удивление тихий голос. — Почему ты изменил курс?
— Разве это важно? Свое задание я выполнил.
— Ты не дал отчета.
— Ну так дам сейчас. Я навестил одно из этих существ. Провел милую приятельскую беседу. Потом оно позволило мне вернуться домой. И вот я почти дома. Я не знаю, какие последствия будет иметь моя миссия в грядущих судьбах человечества. На этом конец.
— Что ты собираешься делать?
— Вернуться домой. Я же сказал, это мой дом.
— Лемнос?
— Лемнос.
— Дик, пусти меня на свой корабль. Я хочу поговорить с тобой минут десять… лично. Прошу тебя, не отказывай.
— Я не отказываю, — сказал Мюллер.
Минуту спустя от звездолета Раулинса отделилась ракета и поравнялась с его кораблем. Он вооружился терпением и впустил гостя. Раулинс вошел и скинул шлем скафандра. Он был бледный, похудевший и словно бы повзрослевший. И выражение его глаз было не таким, как раньше. Довольно долго они молча разглядывали друг друга. Потом Раулинс подошел поближе и поздоровался, пожав его руку.
— Я не предполагал, что снова встречусь с тобой, Дик, — сказал он. — Я только хотел… — И он внезапно замолк.
— Ну? — спросил Мюллер.
— Я не чувствую его! — выкрикнул Раулинс. — Я не чувствую его!
— Чего?
— Тебя. Твоего поля. Смотри, я стою совсем рядом. И не чувствую. Этой обиды, этой боли, этого отчаяния… Ты не эманируешь!
— То чужое существо все выпило, — спокойно сообщил Мюллер. — Я нисколько не удивлен, что ты ничего не чувствуешь. Моя душа меня покинула. И была возвращена мне не полностью.
— О чем ты говоришь?
— Я чувствовал, как то существо высасывает все, что было во мне. Я понимал, что оно меня изменяет. Не намеренно. Это было случайное изменение. Побочный результат.
Раулинс медленно произнес:
— Значит, ты знал об этом. Еще до того, как я появился.
— Ты только подтвердил это.
— И все-таки ты хочешь вернуться в лабиринт? Почему?
— Потому что там мой дом.
— Твой дом на Земле, Дик. Почему бы тебе не вернуться туда? Ведь ты излечился.
— Да, — согласился Мюллер. — Счастливое завершение моей несчастливой истории. Я снова годен для общения с человечеством. Вознаграждение за то, что я во второй раз соизволил рискнуть ради его блага. Какая радость! Но годится ли человечество для общения со мной?
— Не надо садиться на Лемнос, Дик. Ты совершаешь глупость. Чарльз прислал меня за тобой. Он страшно переживает за тебя. Мы все за тебя переживаем. С твоей стороны было бы величайшей ошибкой вновь запереться в лабиринте.
— Возвращайся на свой корабль, Нед, — сказал Мюллер.
— Я пойду с тобой в лабиринт, если ты решил туда вернуться.
— Если ты это сделаешь, я покончу с собой. Я хочу остаться один, как ты этого не поймешь, Нед! Я выполнил задание. Последнее задание. Я освободился от своих кошмаров и выхожу на пенсию. — Мюллер выдавил слабую улыбку. — Не надо навязываться мне в спутники, Нед. Я уважал тебя, а ты пытался меня предать. Все остальное было лишь случайностью. А теперь уходи с моего корабля. Мы уже вроде бы сказали друг другу все, что собирались, за исключением слова “прощай”.
— Дик…
— Прощай, Нед. Привет от меня Чарльзу. И всем прочим.
— Не делай этого.
— Там, на Лемносе, есть нечто такое, чего я не хочу утратить, — сказал Мюллер. — И у меня есть на это полное право. Так что держись подальше. Я знаю правду о людях Земли. Все вы держитесь подальше… Ну, так ты идешь?
Раулинс молча выслушал все это. Потом направился к люку. Когда он выходил, Мюллер сказал:
— Попрощайся с ними со всеми за меня, Нед. Я рад, что ты оказался последним человеком, которого я вижу. От этого мне легче.
Раулинс исчез в люке.
После этого Мюллер вывел корабль на гиперболическую орбиту, запрограммировал на уничтожение через двадцать минут, забрался в посадочную капсулу и приготовился к высадке на Лемнос. Он спустился быстро и приземлился удачно. И направился прямиком в город, отделенный от входа в лабиринт двумя километрами. Солнце, застывшее высоко в небе, ясно светило. Быстрыми шагами Мюллер приближался к лабиринту.
Он сделал то, о чем его попросили.
И теперь возвращался домой.

5

— Снова эта его поза, — сказал Бордман. — Он оттуда еще вылезет.
— Вряд ли, — сказал Раулинс. — Он говорил серьезно.
— Ты стоял рядом и ничего не чувствовал?
— Ничего. Он больше не эманирует.
— Сам-то он это понимает?
— Да.
— В таком случае, он выйдет, — сказал Бордман. — Мы будем за ним наблюдать, и когда он попросит, чтобы мы забрали его с Лемноса, мы за ним прилетим. Рано или поздно ему вновь захочется оказаться среди людей. Он столько испытал за последнее время, что ему необходимо обдумать все это, и ему наверняка кажется, что лабиринт для этого самое подходящее место. Он еще не готов к тому, чтобы вернуться к нормальной жизни. Дадим ему два, три, четыре года. И он оттуда выйдет. Зло, которое ему причинил один вид чужих существ, исправлено другим. Дик снова может жить в обществе.
— Не думаю, — тихо произнес Раулинс. — Я не думаю, что это не оставило никаких следов, Чарльз, он как будто уже не человек.
Бордман рассмеялся.
— Хочешь поспорить? Ставлю пять к одному, что Мюллер покинет лабиринт не позже, чем через пять лет. И по собственному желанию.
— Хм-м…
— Стоит рискнуть.
Раулинс вышел из бюро Бордмана. Начиналась ночь. Он поднялся на мост перед зданием. Через час у него был запланирован ужин с нежной, милой и желанной девушкой, самолюбию которой страшно льстило, что она — подружка знаменитого Неда Раулинса. Эта девушка умела слушать, любила, когда он рассказывал о своей работе, и очень серьезно кивала головой, когда он говорил ей о своих новых смелых планах. И она была чудесна в постели.
Идя через мост, он остановился и посмотрел на звезды.
Миллиарды светящихся точек сияли на небе. Лемнос и Бета Гидры-4, планеты, находящиеся под властью радиосуществ, и все земные колонии, и даже невидимая, но оттого не менее реальная родная галактика этих существ. Где-то там на просторной равнине раскинулся лабиринт, где-то там была чаща грибообразных деревьев стометровой высоты, и где-то там росли молодые города переселенцев с Земли, и кружились капсулы над покоренными мирами, и в каждой капсуле находился некто незнакомый и чужой.
На тысяче планет растерянные люди боялись будущего. Среди грибообразных деревьев грациозно двигались немые многорукие существа. И в лабиринте жил одинокий… человек.
Он знал, что еще не пришло время строить планы. Еще неизвестно, как прореагируют, если вообще прореагируют, радиосущества на то, что они узнали от Ричарда Мюллера. Роль гидрян, попытки людей защищаться, выход Мюллера из лабиринта — все это тайны, которые еще предстоит разгадать. Вдохновляла же и поражала Раулинса та мысль, что все это произойдет на его веку.
Он прошел по мосту. Полюбовался, как космические корабли разрезают тьму пространства. Потом снова замер в неподвижности, вслушиваясь в зов звезд. Вселенная влекла его к себе, каждая из звезд тянула его своей силой притяжения. Бездна небес ошеломляла. Открытые пути манили, уходя в бесконечность.
Он думал о человеке в лабиринте. И думал о своей девушке, гибкой и грациозной, темноволосой и с глазами как серебряные зеркальца, думал о ее ждущем теле. И неожиданно он сделался Диком Мюллером, которому тоже когда-то было двадцать — двадцать четыре года, и Галактика лежала у его ног. А ты, Дик, чувствовал себя тогда по-другому? — размышлял он. О чем ты думал, когда поднимал голову и глядел на звезды? Волновало ли тебя все это? Тянуло ли туда? Вот так. Так, как манит сейчас меня. И ты попал туда. И нашел свое. И потерял. И обрел что-то другое. Ты помнишь, Дик, что ты чувствовал тогда, много лет назад? Сегодня, в эту ночь, укрывшийся у себя в лабиринте, о чем ты думаешь? Что вспоминаешь?
Почему ты отвернулся от нас, Дик?
Кто ты теперь?
Он поспешил к девушке, которая ждала его. Они пили молодое вино, терпкое, возбуждающее. Улыбались друг другу в неверном свете свечей. Потом он любил ее, а после они стояли вдвоем на балконе, и перед ними открывался вид крупнейшего из земных городов. Бесчисленные огоньки перемигивались и поднимались к другим огонькам на небесах. Он обнял ее и привлек к себе, положив руку на ее обнаженное бедро.
Она спросила:
— Ты надолго останешься на этот раз?
— Еще на четыре дня.
— А когда вернешься?
— Когда выполню задание.
— Нед, когда ты наконец отдохнешь? Когда ты наконец скажешь, что с тебя довольно? Что ты не будешь больше летать. Что выберешь планету и поселишься на ней окончательно.
— Ну да, — небрежно ответил он. — Так я, наверное, и поступлю. Немного погодя.
— Ты так говоришь, чтобы хоть что-то сказать. Никто из вас не может усидеть на месте.
— Не можем, — прошептал он. — Мы всегда в пути. Нас всегда ждут новые миры… новые звезды…
— Вы хотите слишком многого. Вы хотите познать всю вселенную, Нед, а это грех. Существуют границы, которые не дозволено переступать.
— Да, — согласился он, — ты права. Я знаю, что ты права. — Он провел пальцем по ее гладкой атласной коже. Она задрожала. — Мы делаем то, что обязаны, — сказал он. — Учимся на чужих ошибках. Служим нашему делу. Стараемся быть достойными самих себя. Да и разве можно иначе?
— Этот человек, который заперся в лабиринте…
— …он счастлив, — завершил фразу Раулинс. — Он идет избранным путем.
— Как это?
— Я не смог бы этого объяснить.
— Он, наверное, страшно нас ненавидит, если изолировался от всего мира.
— Он смог возвыситься над своей ненавистью, — объяснил он, как умел. — Смог. И обрел покой. Безотносительно к тому, кто он такой.
— Что?
Он почувствовал прохладу ночи и отвел ее в комнату. Они остановились у постели.
Он нежно поцеловал ее и вновь подумал о Дике Мюллере. И попытался понять, какой лабиринт поджидает его самого в конце пути. Он обнял ее. Они упали на кровать. Его руки искали, ласкали, терзали.
Дик, подумал он, когда мы с тобой увидимся, нам найдется о чем поговорить.
Она спросила:
— Но почему он снова скрылся в лабиринте?
— Потому же, почему полетел к чужим существам. По той самой причине, по какой все это произошло.
— Не понимаю.
— Он любил человечество, — сказал Раулинс. И это было наилучшим эпилогом.
Ему еще никогда не было так хорошо в постели с девушкой. Но он ушел от нее до рассвета.
1969 
© Перевод О.Колесникова, 2002.

Дмитрий Биленкин
Проверка на разумность

Питер все медлил, хотя следовало, не колеблясь, войти, разбудить Эва, если тот спал, и сознаться, что ему, инженеру-звездолетчику первого класса Питеру Фанни, померещился призрак.
Это произошло в одном из тех дальних отсеков, где нудная вибрация напоминала о близости аннигиляторов пространства — времени. Рядом была заперта сила, которая могла разнести небольшую планету, и сознание невольно настораживалось в этих тесных, скупо освещенных и наполненных дрожью переходах.
Питер чувствовал себя, впрочем, как обычно. Вероятно, он даже удивился бы, узнав, что в нем, хозяине всей этой чудовищной махины, дремлет то самое беспокойство, которое испытывал его далекий предок, когда мощь природы выдавала себя бликом зарниц или грозным запахом хищника на тропе.
Он уже заканчивал обход, когда его приковал к месту тихий, невозможный здесь звук покашливания.
Он обернулся.
Никого, ничего. Пустой коридор, тусклая эмаль стен, змеистые тени кабелей и труб. И явственное, как прикосновение паутины к лицу, ощущение чужого взгляда.
— Олег, это ты? — напряженно крикнул Питер.
Коридор молчал. Питер был один, совершенно один в чреве мерно работающей машины.
Мгновение спустя Питер осознал нелепость, даже постыдность своей позы и решительно шагнул к месту, откуда раздался звук, передвигая поближе сумку с тестерами и тем самым как бы давая понять, что готов немедля устранить любую кашляющую, чихающую или хихикающую неисправность.
Не сделал он, однако, и двух шагов, как от стены наискось метнулось нечто столь стремительное и бесформенное, что память запечатлела как бы рванувшийся клуб черного дыма, который, исчезая за углом, блеснул из своей темной глубины двумя кроваво-красными зрачками.
Когда ослабевшие ноги вынесли Питера на площадку, куда скрылось “нечто”, то по обе стороны от нее не было ничего, кроме зеркально повторяющих друг друга, наполненных дрожью коридоров. Задыхаясь, Питер пробежал в оба конца, оглянулся, и расстояние, отделяющее его от жилых помещений звездолета, впервые показалось ему пугающе огромным.
Случай был, конечно, предельно ясен. Бывало и раньше, что нагрузка долгого полета сказывалась на нервах звездолетчиков, хотя, насколько Питер мог припомнить, призраки еще никогда никому не мерещились.
Тем хуже его положение. О происшедшем он обязан доложить врачу, то есть старине Эву, а что последует затем, нетрудно представить.
Ему непередаваемо стало жаль себя. Это несправедливо, несправедливо, несправедливо! Почему с ним? За что? Как это вообще могло случиться, ведь он чувствовал себя не хуже обычного!
— Эв, ты спишь? — негромко спросил он перед закрытой дверью.
Праздный вопрос. Разумеется, в этот поздний час корабельной ночи главный врач и биолог экспедиции отсыпался после трудных дней работы на Биссере. Может, и не надо будить его сию секунду?
Питер погладил подбородок, соображая. Он обязан предстать перед врачом, верно. Он обязан рассказать о том, что было, это так. Но есть разница предстать сейчас или немного позже. Большая разница! Вряд ли его реакция сейчас в норме. Вот если он отдохнет, отоспится, тогда, быть может…
Решено. Твердым шагом Питер Фанни прошел в свою каюту, разделся и лег. Его больше не трясло. В каюте было тихо. Здесь ничто не напоминало о той скорости, с которой звездолет, торопясь к Земле, проламывал пространство.
Звездолет, на борту которого человеку явился призрак, чего, конечно, реально быть не могло.
Несколько минут спустя Питер уснул. У него, как и полагается звездолетчику, были крепкие нервы.
Но спал он дурно. Там, на Земле, где он очутился, он лежал в гамаке, который тотчас оказался паутиной, и сердце захолонуло, потому что паука нигде не было, но он должен был появиться. Питер знал, что он рядом, ибо чувствовал прикосновение мохнатых лап, а шевельнуться не было возможности, и, что самое страшное, паук был невидим. Потом, все еще лежа в паутине, Питер смотрел в микроскоп, и это, как он понимал, был его последний шанс не провалиться на экзамене, от которого зависело все. Микроскоп, однако, вместо паука показывал усики Эва, рыжие, нахальные усики, и Питер в отчаянии думал, что не окончательный же это экзамен, хотя отлично понимал во сне, что окончательный. Страшным усилием он отшвырнул негодный микроскоп, чтобы взять новый; микроскоп упал, покатился, как шар, и шар этот блеснул, расширяясь, ледяным пламенем, отчего сердце Питера оборвалось, ибо это был уже не шар, а сгусток нейтронной звезды. “Вот, значит, как возникают галактики…” — мелькнуло в парализованном ужасом мозгу.
Какой-то шум оборвал кошмар Питера. Он вскочил прислушиваясь. Отчаянно колотилось сердце, но явь уже поборола видения. Отчетливый стук и, похоже, крики раздавались где-то рядом. Чуть ли не в туалете, который был по соседству. Питер выскочил в коридор. Так и есть: кто-то изнутри с проклятиями барабанил в запертую дверь туалета. Питер рванул дверь, и оттуда, как кот из мешка, вылетел Олег.
— Это чьи еще шуточки?! — рявкнул он, не давая Питеру опомниться. Тоже мне развлечение, юмор на уровне амебы, остроты пещерных сортиров!
— Разве они тогда были? — в остолбенении спросил Питер. Вопрос был столь нелеп, что оба уставились друг на друга.
— Дадут наконец людям поспать? — послышался сзади недовольный голос. Скрипнула дверь, в коридор, моргая и щурясь, высунулась голова Эва. — Что за суета и суматоха?
Он обвел взглядом полуодетых космонавтов.
— Олега тут заперли, — растерянно пробормотал Питер.
— А! — сказал Эв. — В реакторе еще никого не спалили? Самое время, по-моему.
— Факт тот, что дверь запирали с хихиканьем, — буркнул Олег. — Хотел бы я знать…
— Великий секрет загадочной тайны, — кивнул Эв. — Звездолет у нас или что?
— Это мог сделать неисправный киберуборщик, — нашелся Питер.
— Ага! — глаза Эва блеснули. — Окутанный галактическим мраком утюг зловеще подкрадывался к шлепанцам спящего космонавта… Кстати, Питер, что ты сделал со своими шлепанцами?
— С чем?
Все смотрели на ноги Питера. На его дырявые, испещренные пурпурными пятнами ночные туфли.
— Край света, — вздохнул Олег. — Полным-полно шутников.
— Правда, Питер, чем это ты их?
— Эв… — голос Питера дрогнул. — Мне надо поговорить с тобой, Эв…
— Ерунда! — Эв отшвырнул ленту миограммы. Она зацепилась за переключатель и повисла раскачиваясь. — Какой призрак? Диагност уверяет, что ты здоров, и я с этим сундуком согласен.
— Уверяю тебя…
— Сильное нервное возбуждение, и не более того. Все базисные реакции…
— А туфли?
— Что “туфли”? При чем здесь “туфли”? Ну прожег ты их чем-нибудь…
— Чем?..
— Компотом! — заорал Эв. — Щами! Чего ты добиваешься? Полным-полно шутников, как выразился Олег. И все острят. Будят среди ночи… Тени убиенных, хихикая, запирают у них, видите ли, двери… Сейчас я дам тебе такую дозу успокоительного, такую дозу…
Он потянулся к столу, но так и не взял ампулу. В дверях стоял Антон Ресми. Стоял и смотрел таким взглядом, что Питеру захотелось немедленно исчезнуть.
— Так, — капитан шагнул к Эву. — Как к биологу и медику нашей экспедиции, у меня к вам маленький вопрос: мышь способна превратиться, скажем, в четвертое измерение?
— Антон, — глаза Эва округлились. — Неужто и ты записался в шутники?
— В шутники? Я тебя спрашиваю: где звери?
— Звери?
— Да, звери.
— С Биссеры?
— С Биссеры.
— Там, где им положено быть. А что?
— Ничего. Просто их там нет.
— Как… нет?
— Вот я и хотел бы узнать “как”.
— Но этого не может быть.
— Верно.
— Антон, этого не может быть!!! Что за глупый розыгрыш! — Эв посмотрел на Питера, словно приглашая его разделить возмущение, снова взглянул на капитана, — и краска сбежала с его лица.
“Да, — подумал Питер, разглядывая из-за плеча Эва витализационные колпаки, — если кто-нибудь и сошел с ума, то, уж во всяком случае, не я. Это надо же!”
По всему пространству камеры тянулись маленькие и большие прозрачные саркофаги, в которых автоматы поддерживали среду, необходимую для того, чтобы добытые на Биссере экземпляры находились в живом, но усыпленном состоянии. По крайней мере, треть саркофагов была пуста. Не просто, а, так сказать, вызывающе пуста, потому что в них зияли внушительных размеров оплавленные дыры.
На пульте, словно в насмешку, горели зеленые огоньки, что означало исправную работу витализационных автоматов. Запоздало и вроде бы обиженно мигали сигналы систем контроля за жизнедеятельностью, которым уже нечего было контролировать.
— Ну и как прикажете это объяснить?
Ответа не последовало. Эв был так бледен, что его рыжеватые усики казались теперь пламенными.
— Не надо волноваться, — капитан мягко опустил руку ему на плечо. Исчезли, если не ошибаюсь, стеггры, асфеты, троянцы, катуши и эти… как их…
— Миссандры, — прошептал Эв.
— …миссандры. А псевдогады остались. Может, это что-нибудь объясняет?
Эв покачал головой.
— Витализационный уровень усыпления поддерживается во всех герметичных колпаках на среднестатическом, оптимальном для всей группы уровне, — он говорил монотонно, как зазубренный урок. — Из этого следует возможность, что для отдельного индивида данный уровень окажется мал и существо проснется. Нов данном случае контролирующий автомат немедленно увеличит подачу смеси… Что он и сделал. Ничего не понимаю… Ведь так прожечь колпак можно только искровым разрядом! — воскликнул он.
— Может быть, у кого-нибудь из этих существ… — начал было капитан, но Эв отчаянно замотал головой.
— Я их видел на корабле, — внезапно сказал Питер.
Все разом обернулись к нему. Он коротко доложил о “призраке”.
— Очевидно, это был катуш, — проронил задумавшийся Эв.
— Нет, — возразил Питер. — Катуша я знаю. Это был не катуш.
— Неважно, — тихо сказал капитан. — Значит, Эв, никакого объяснения ты дать не можешь?
— Нет.
— Ладно, будем действовать без объяснений. Даю общий сигнал тревоги.
У входа в рубку Эв взял капитана за локоть.
— У меня есть объяснение. Я не хотел говорить при Питере.
— Да? — Эв почувствовал, как под его рукой напряглись мускулы.
— Капитан, звери сами не могли выбраться, это исключено. Их выпустили, Антон.
— Ты понимаешь, что говоришь?!
— Именно поэтому я настаиваю на общей проверке состояния экипажа.
Капитан вытер выступивший на лбу пот.
— Кого ты подозреваешь? — спросил он глухо.
— Если бы я только что не освидетельствовал Питера, я бы сказал Питер. Но это не Питер. Я об этом не хочу даже думать, но ведь кто-то запер Олега? И кто-то облил туфли Питера кислотой.
— И тем не менее, — жестко сказал капитан, — разрешения на поголовное обследование я не дам.
— Но…
— Эв, пожар не тушат под возгласы: “Среди нас поджигатель!”
В это время Питер, стоя на своем посту, с недоумением разглядывал запястье левой руки. Только сейчас ему бросилась в глаза точка, какая бывает после укола, в том месте, где под кожей синеет вена.
“Чепуха какая-то! Но, может, следует сказать?”
Сначала никто не сомневался, что изловить каких-то глупых зверьков ничего не стоит, но вскоре с этим заблуждением пришлось расстаться. Хозяйство звездолета занимало несколько квадратных километров, и при его конструировании никому в голову не могла прийти мысль, что он может стать полем охоты. Раза два, правда, удалось спугнуть существо, которое немедленно взмыло над преследователями, чтобы скрыться в путанице ярусов, лифтовых клетей и переходов. Поскольку единственным летающим экземпляром фауны Биссеры на корабле был миссандр, то это, очевидно, и был миссандр. Но куда делись остальные?
Предложение настроить киберуборщиков на поиск сбежавших было сразу же отвергнуто Эвом — он знал, что обычных роботов нельзя натравить на белковое, следовательно, родственное человеку существо. Биологические же автоматы, с помощью которых он сам охотился на Биссере, были бесполезны в тесных корабельных пространствах.
Чем больше Эв вдумывался, тем меньше все это ему нравилось. Гипотеза о сумасшедшем, который вскрыл витализационные камеры, была скверным, хотя и правдоподобным допущением. Однако в ней имелся крохотный изъян. Предположим, животных кто-то выпустил. А дальше? Ведь воздух Биссеры мало походил на земной! Как же они им дышат? Но дышат, это же факт.
Своими сомнениями он наконец поделился с капитаном.
— Это как же так? — опешил Ресми. — Ты изучал их и даже не знаешь, чем они могут дышать, а чем нет?
— Ты вправе меня упрекать, Антон. Но кто, как не ты, срезал биологическую программу? Знаю, знаю, экстренный вызов Земли, мы требуемся — как всегда, сверхсрочно — в противоположном квадрате Галактики. А мне каково? Что я мог сделать за оставшееся время? Это же типичный аврал! Спешим, вечно спешим, сегодня одна звезда, завтра другая, давай-давай, дел невпроворот, оглянуться некогда, а что в результате? Не думай, пожалуйста, что я снимаю с себя ответственность, но…
— Спешим, это верно. Иначе нас, возможно, не было бы среди звезд. Так как они все-таки приспособились?
— Высокая пластичность метаболизма, очевидно. Она у них действительно высокая.
— Хорошо, выяснишь после поимки. Что за идея у тебя насчет ловушек?
Они обсудили новую тактику. Их то и дело перебивали голоса поисковиков. “Капитан, на неведомых дорожках хозяйства Питера отмечены следы невиданных зверей…” Реплику перебил мрачный голос Питера: “Я давно говорил, что нам не хватает киберуборщиков. Они не успевают с обеспыливанием”. — “Ладно, ладно, — отвечали ему с иронией. — Мы закрываем глаза, а вот кто закроет глаза техкомиссии?” — “Не издевайтесь, ребята, никакая это не пыль, просто сигаретный пепел. Механики тайком покуривали”. — “И не механики вовсе, а зверюшки Эва. Раз уж они смогли удрать, то почему бы им на радостях не затянуться?”
Капитан с досадой приглушил звук.
Ему было не по себе. Зверюшки его мало беспокоили — куда они денутся! но сумасшедший на борту… Требование держаться по двое было встречено недоуменным пожатием плеч — пусть, хорошо, что никто ни о чем не догадывается. А вот он прозевал, тут никуда не денешься. Капитан за все в ответе, что бы ни случилось, так было, есть и будет, каких бы далей человек ни достиг, и для него, Ресми, это единственно правильная жизнь обо всем заботиться, все предусматривать и при любых обстоятельствах быть сильнее обстоятельств. Он всегда подстерегал слепой случай, теперь случай подстерег его, и не сигнал ли это, что он выдохся? Капитана охватила бессильная ярость. Нет, нет, он еще им всем покажет!
Кому? Зверям? Обстоятельствам? Самому себе?
Ресми подавил вспышку раньше, чем Эв ее заметил.
— Возможно, этот план даст лучшие результаты, — он холодно посмотрел на протянутый чертеж. — Объясни техникам, что надо сделать. Я соберу команду.
— И неплохо бы позавтракать, — заметил Эв. — Я лично после всех передряг готов съесть жареного миссандра.
Выйдя из рубки, он заметил Питера, который явно ждал его появления.
— Вот, — сказал Питер, показывая тыльную сторону запястья. — Будешь смеяться или нет, но только, честное слово, сам себя я не колол…
Эв вгляделся, и ему стало не по себе.
Завтрак начался смешками, но вскоре они прекратились, так мрачен был капитан. “Чего это он? — шепотом спросил Олег. — Подумаешь, звери разбежались…” — “Да, но теперь над ним будет смеяться вся Галактика”, ответил сосед. “Смеяться, положим, будут над Эвом”. — “Всем нам достанется. Слушай, а девушки сегодня что-то уж слишком надушились”. — “А, ты тоже заметил!” — “Мертвый не заметит”.
Капитан поднял голову.
— Муса!
— Полон внимания, капитан.
— Что у вас там с вентиляцией? Откуда запах?
— Я так понимаю, что наши милые женщины… — Бурный протест заставил его умолкнуть.
— Это и не духи вовсе!
— Уж мы-то, женщины, в этом кое-что смыслим!
— Отставить! — Стало очень тихо. — Бригада систем воздухообеспечения, немедленно перекрыть…
Капитан не успел закончить, ибо потянуло таким смрадом, что на пол полетели отброшенные стулья, все вскочили, и тут же взвыла сирена.
Эв и Ресми сидели спиной друг к другу, чтобы контролировать все наспех установленные в рубке экраны. Оба остались в масках, хотя смрад исчез так же быстро, как и возник, да и вызван он был весьма пахучим, но, в общем, безвредным букетом сероводорода, метана и бромистого водорода.
Передатчики были установлены на всех магистральных пересечениях, и там же, под потолком, находились примитивные, но достаточно надежные ловушки. Оставалось сидеть и ждать, пока в поле зрения не очутится кто-нибудь из беглецов.
Минуты шли за минутами, и ничего не происходило. Селектор молчал людям теперь было не до шуточек. Сжимая оружие за плотно задраенными дверьми, они охраняли жизненно важные центры корабля и ждали… Никто не мог сказать чего.
— Наконец-то!
Эв мгновенно нажал кнопку.
Возникшее на экране существо замерло, будто почуяв неладное. Поздно оно уже билось в гибких силикетовых сетях.
— Попался! — воскликнул капитан.
— Угу, — отозвался Эв. — Хотел бы я знать кто…
— Как “кто”? Это же асфет.
— Крылатый асфет.
— Крылатый?!
Да, у бившегося в сетях существа были крылья. Как у миссандра. И шесть конечностей. Как у асфета. И трубчатый голый хвост, какого вообще ни у кого не было.
— Эв, — в голосе капитана была мольба. — Ты же биолог, Эв, ты же ловил их. Объясни хоть что-нибудь!
Лицо Эва было мертвенным.
— Эв! — капитан потряс его за плечо.
— Смотри.
Существо затихло. Темным клубком оно лежало на полу, и лишь его трубчатый хвост слабо шевелился. Нет, не шевелился. У капитана отвисла челюсть. Конец хвоста медленно, но неуклонно раздваивался. Хвост превращался в некое подобие ножниц, и лезвия этих странных ножниц явственно заострялись. Вот они захватили пару силикетовых петель… сомкнулись… “Но это же силикет”, — отрешенно подумал капитан. Хвост выпустил петли — они ему не поддались. Теперь менялся его цвет из коричневого в серо-стальной. Он снова раскрылся — было заметно, что его “лезвия” укоротились, — захватил обвисшую складку сети. Люди содрогнулись, услышав хруст силикета. Еще несколько взмахов гибкого, раздвоенного, лязгающего хвоста — существо стряхнуло с себя обрывки сети, и экран опустел.
— Ну, — Эв повернулся к капитану, — бей меня, я заслужил. Какой же я идиот!
— Ты… ты что-нибудь понял?
— Да все же ясно! — плачущим голосом воскликнул Эв. — Они перекраивают свое тело!
— Это я видел. То есть мы оба это наблюдали. Оно, конечно… Провалиться мне, если я что-то понял!
— Слушай, — быстро заговорил Эв. — Нет никаких асфетов, миссандров и всех прочих. Это все одно и то же. Совсем другой тип эволюции. Где были мои глаза раньше! Это же грандиозно!
— Но выше моего разумения, — сухо сказал капитан. — Надо что-то делать.
— Надо понять, и ты поймешь. Сядь. На Земле волк — всегда волк, куропатка — всегда куропатка, амеба — всегда амеба. Но тела их, в общем, состоят из одинаковых клеток, биохимия у них тоже сходная. Они часть единого целого. Как графин, стакан, зеркало…
— Зеркало? — машинально переспросил капитан.
— Ну да, все это стекло. Земная эволюция расщепила единое биологическое вещество на тысячи, миллионы независимых, непревращаемых друг в друга форм. А здесь эти формы превращаемы. Слон на Биссере может превратится в кита или стадо кроликов, потому что все это одно и то же. Организм, как угодно и во что угодно перестраивающий свое тело. По приказу нервных клеток.
— По приказу?
— Вот-вот. На Земле биологическому веществу ту или иную форму придают внешние условия. Они — медленно, но неуклонно — лепят непохожие виды. Здесь, мы видели, это происходит сразу и целенаправленно. И это все объясняет! Пробудился один-единственный организм. Пробудился и вырастил другого слова не подберу — противогаз. Вырастил, как мы берем нужный инструмент, какое-то орудие для взлома камеры. И освободил остальных.
— Значит, никакого сумасшедшего не было, — капитан вздохнул с облегчением.
— Подожди радоваться. Вывод может быть только один.
— Ты уверен? Может быть, все-таки природа…
— Так быстро и так сознательно? Антон, давай смотреть правде в глаза. Возможно, это разум.
— Разум, — капитан взглянул на свои сжатые кулаки. — Не укладывается в голове. Мы не могли так чудовищно ошибиться.
— Могли, Антон, могли! “Быстрей, быстрей, потом разберемся, бродят одни животные, дело ясное, чего мешкать?” Это я так действовал, Антон. А автоматы опомниться жертвам не дают. Пикирующий прыжок, доза универсального снотворного, готовы голубчики.
— Но на Биссере нет никаких признаков цивилизации!
— Верно, там нет ни городов, ни машин, ни дорог. А зачем они существам, которые могут превращать свое тело в машины, приборы, материалы, как только в них появится нужда?
— Невозможно, Эв. Живое вещество не способно дать развитой цивилизации все, что ей необходимо.
— Да? Будто реактивных двигателей, лекарств, радиолокаторов, энергобатарей не было в природе до того, как их создали мы! А ты представляешь, на что способно живое вещество, которым управляет разум? Эта нелепая, невозможная, абсурдная с нашей точки зрения цивилизация, возможно, более совершенна, чем наша. Я, по крайней мере, не смог бы выбраться из-под колпака, да и ты тоже. Не потому, что я глупее, а потому, что без машин, инструментов, приборов я ничто. А у них все это всегда с собой. Между прочим, они исследовали Питера, пока тот спал. Между прочим, они могли отравить нас, пока мы не принимали их всерьез. Что качаешь головой? Гипотеза “сумасшедший на корабле” кажется теперь заманчивой?
— Готов ее предпочесть тому, что ты сказал. Их действия на корабле, к счастью, не выглядят разумными.
— Наши действия тоже были далеки от мудрости.
— Межпланетная война на звездолете, этого еще не хватало! Сейчас мы проверим, разумны они или нет.
Однако проверка ничего не дала. Напрасными оказались все взлелеянные теорией способы завязывания контактов; их стопроцентная кабинетная надежность испустила дух в безмолвных пространствах корабля. Напряжение сгустилось. Всех мучили одни и те же вопросы. Не понимают или не хотят понять? Что означают все их поступки? Встреча Питера с “призраком”, допустим, была случайной. Но так ли случайно кто-то проник к нему, когда он спал? Для чего? Чтобы взять кровь на анализ? Или проверить съедобность человека? А туфли, при чем здесь туфли? И запертая дверь? Одно нелепей другого!
Почему они затаились?
На корабле стояла тишина, какой еще никогда не было. Ни шороха шагов, ни звука голоса, молчание “ничейного пространства”, которое вот-вот могло взорваться грохотом боя. Томительно и нервно тянулось время, а с ним уходила надежда на мирный исход.
К вечеру наступил перелом. Экраны, посредством которых капитан и биолог продолжали вести наблюдения, один за другим подернулись рябью. Один за другим они стали меркнуть, как задутые ветром свечи.
Так наступил момент, которого все ждали и все боялись.
Обхватив голову руками, капитан, не мигая, смотрел на потемневшие экраны.
Он знал, какого приказа от него ждут. Приказа двинуться с дезинтеграторами живой материи, чтобы размазать по стенам беглецов, где бы они ни скрывались. Пока не поздно. Пока есть время. А может, его уже нет?
Но так же твердо капитан знал, что ни Земля, ни его собственный экипаж, ни он сам не простят бойни, если в словах Эва окажется хоть доля правды. Потом, когда все будет кончено, когда пугающая неизвестность останется позади, люди опомнятся. Страх забудется, его сменит сожаление и горечь, так как гибель неведомых существ — это еще и конец уверенности людей в том, что они способны понять все, с чем столкнулись. Та уверенность, которая до сих пор оправдывалась и смело вела человека по звездным мирам. И вера в свою гуманность погибнет тоже.
Капитан испытывал отчаяние прижатого к стене человека, отчаяние, которое готово было гневом обрушиться на Эва, на всех теоретиков, которые должны были предвидеть и оказались слепы, которые обязаны были найти выход, а вместо этого завели в тупик. Гнев пробудил решимость отдать наконец приказ, ибо известно, что в опасной ситуации даже плохое решение лучше бездействия. Палец капитана стремительно лег на кнопку селектора.
— Подожди! — вскричал Эв. — Я, кажется, догадался!
— Быстрей, быстрей!
— Надо выпустить остальных животных.
— Что?
— Слушай. Они начали партию, так?
— Ну! — палец все еще лежал на кнопке селектора.
— Чем мы ответили на их действия? Облавой. В ответ они заставили нас зажать нос. Что сделали мы? Расставили ловушки. Что сделали они?
— К чему ты клонишь?
— К тому, что каждый наш шаг был для них прямой и грозной опасностью. Каждый их ответный поступок был скорей демонстрацией угрозы. Наш враг не исчадье ада, таким сделали его наше непонимание и наш испуг.
— Хотел бы я, чтобы это не были домыслы.
— Это не домыслы! Неверны были исходные посылки стратегии контактов, и все равно взаимопонимание возможно. Мы пытались объясниться с ними на уровне умственных абстракций, научных понятий да еще в ситуации, когда с их точки зрения мы — исчадье ада. Нужно обращаться к корню, к самому корню! Он есть, общий для всех существ. Зло для любой формы жизни все то, что мешает, вредит, угрожает ее существованию; добро — все, что ей благоприятствует. Так везде, под всеми солнцами, это очевидно, как дважды два, ибо в противном случае, перепутав знаки плюс и минус, жизнь обрекает себя на гибель. Ни одна цивилизация не может безнаказанно менять критерии “хорошо” и “плохо”. Поэтому у нас есть шанс, ненадежный, слабенький, но им надо воспользоваться. Теперь решай.
Капитан задумался.
— Ты сам пойдешь? — в его голосе не было уверенности.
— Да.
— Ты можешь не вернуться.
— Я первый заварил эту кашу.
Мышцы затылка одеревенели от напряжения, но Эв не оборачивался. Он все время ощущал на себе взгляд, даже там, где на много метров вокруг не могло укрыться существо крупнее мыши.
Всю силу своей воли он тратил на то, чтобы идти неторопливо.
Он шел знакомыми переходами, которые казались теперь чужими и бесконечными. Собственно говоря, не шел, а балансировал на хрупком мосту надежд и недоказанных предположений, который мог рухнуть в любую секунду. Что ж, он не первый таким образом проверял прочность своих теорий.
Возле третьего или четвертого перекрестка он вынужден был остановиться, потому что в стене зияло сквозное отверстие. Так вот, значит, как они обходили ловушки! При мысли о том, сколько и каких коммуникаций находится в этих стенах, Эв содрогнулся. На полу лежала груда металлической пыли. Эв поднялся на цыпочки и заглянул внутрь отверстия. То, что он увидел, могло напугать кого угодно. Ни одна коммуникация не была повреждена, но все они были аккуратно обнажены, как сосуды на операционном поле. “Мыто думали, что в любую секунду можем прихлопнуть их, как мух. Но почему, почему они разрешили мне увидеть это?”
“Потому что это ничего не меняет, — сам себе ответил Эв. — Потому что первая же наша попытка заделать отверстия будет парализована — они перережут гомеостатические цепи и двигатель…”
Об этом лучше было не думать.
Он засек еще два отверстия, прежде чем показалась массивная дверь витализационных камер. Он откатил ее и, не медля ни секунды, приступил к оживлению псевдогадов. Пока он манипулировал с аппаратурой, создавал в помещении воздух Биссеры, ему все время казалось, что дверь, которую он оставил открытой, вот-вот задвинется.
И когда он все закончил, когда животные скользнули в темные углы, забились там, ему захотелось прислониться к стене и закрыть глаза.
Но ему надо было еще кое-что сделать. Снять ловушки. Последний дружеский жест… Не воспримут ли они его как капитуляцию?
Эв взглянул на выпущенных. Какая-то тварь сопела за колпаком, остальные сидели тихо, будто их не было вовсе. Шипели насосы, нагнетая инопланетный воздух. Бедные, парализованные страхом низшие существа чужой планеты. А каково было высшим, разумным? Что-то чудовищное обрушилось на них там, где они чувствовали себя в полной безопасности, занимались своими делами и не предвидели никакой беды — разве что в последний миг их поразила падающая с неба тень. Затем ужас, мрак и пробуждение неизвестно где, в чужом, враждебном мире.
“Конечно, их первые действия были нелепы, — подумал Эв, затворяя дверь. — Впрочем, их поступки, возможно, нелепы лишь с нашей точки зрения. Рассудок они, во всяком случае, сохранили. Значит, не все потеряно. Для них… И может быть, для нас”.
Он тут же одернул себя. Нет никаких доказательств, что они правильно истолковали его поступок.
Никаких? Но ведь он до сих пор жив! Хватило бы у него самого выдержки в точно такой же ситуации или он бы поддался соблазну покончить с врагом, коль скоро он сам идет в руки?
Цивилизация, диаметрально противоположная нашей. Обращенная внутрь себя цивилизация. Наглухо закрытый для нас мир, ибо мы не понимаем, как можно создавать все, что надо, из собственного тела, а им, видимо, невдомек, как можно жить иначе.
Да, чего-чего, а стандарта вселенная лишена.
Осталось семь неубранных ловушек. Пять. Две. Ни одной.
Эв возвращался обессиленный. Все так же сопровождаемый взглядом невидимых глаз. Ничего не изменилось.
Нет, изменилось. Отверстия, мимо которых он шел, зияли, как прежде. Все, кроме последнего. Оно было заделано так аккуратно, что место, где оно находилось, выдавал лишь свежий блеск металла…
Описывая в пространстве чудовищную дугу, звездолет поворачивал к Биссере.
Люки наконец распахнулись. Капитан вздохнул с облегчением, будто с плеч свалился по меньшей мере Эльбрус.
Но терпение его лопнуло, когда миновало около часа, а из люка никто не показался.
— Чего они медлят? Не могут же они не чуять ветра родины?
Эв пожал плечами.
Но они появились. Они мячиком скатились по аппарели и тут же взмыли в зеленое ласковое небо Биссеры. Оно приняло их, но пробыли они в нем недолго.
— Чистые жеребята, — сказал капитан, глядя в бинокль на прыгающих по холмам братьев по разуму.
— Кажется, я сообразил, почему они задержались, — заметил Эв. Спустимся. Я буду очень разочарован, если моя догадка не оправдается.
— Вот, — он погладил металл, который блестел там, где перед посадкой зияли дыры. — Разум, он все-таки везде разум; без понимания других ему трудно уцелеть, не так ли?
1972 

© Д.Биленкин, 1972.

Дмитрий Биленкин
Чужие глаза

Солнце здесь было не ярче чугуна, а о планете и говорить нечего. По сравнению с ее диском, который заполнял обзор, космос был средоточием света. Глядя на нее, капитан Зибелла молча опустил оттопыренный книзу палец. Жест, каким римляне обрекали гладиатора на смерть, тут был, пожалуй, уместен.
Тем не менее мы ждали, что покажут локаторы. Ирина налила всем кофе, но я не притронулся к чашке. Как-никак это была первая встреченная нами планета черной звезды.
По интеркому был слышен разговор телеметристов.
— Расстояние?
— 0,7 расстояние.
— Информационная активность?
— Нулевая активность.
Правила соблюдались неукоснительно. “Информационная активность разведки должна соответствовать информационному уровню планеты” — примерно так звучало требование. Попросту говоря, мы должны были убедиться, что на планете нет даже самых примитивных приемо-передающих станций, которые могли бы засечь сигналы наших локаторов и тем самым обнаружить нас прежде, чем мы того пожелаем.
Но на планете, как и следовало ожидать, все было тихо.
— Капитан Зибелла! Разрешите включить локаторы?
— Не понял, повторите, как должно.
В интеркоме кто-то тяжко вздохнул. Зибелла был верен себе. Во всем космосе трудно было найти другого столь пунктуального капитана. Злые языки говорили, что он и не женился до сих пор лишь потому, что на сей счет не выработано инструкций. Возможно, Зибелла кое в чем действительно перебарщивал, но, как бы там ни было, и люди и механизмы под его началом работали безукоризненно.
— Виноват! — звонко отдалось в интеркоме. — Расстояние 0,5 орбитального полета, информационная активность объекта — ноль, пассивная видимость объекта — ноль, прошу дать разрешение на локацию.
— Вас понял, орбитальное расстояние 0,5, нулевая активность, нулевая пассивная видимость, разрешаю использовать локаторы.
Мы все, включая Зибеллу, с нетерпением уставились на экран. Шли секунды, в течение которых автоматы, ощупывая пространство, выбирали самый подходящий для пробоя вид излучений, самую оптимальную частоту (запретными были лишь опасные для органики частоты). Краем глаза я следил за иллюминатором; там все было чернее сажи. Нам, привыкшим отождествлять видение со светом, трудно было поверить, что локаторы с ней справятся.
Мы ждали худшего (случалось, что атмосферы оказывались непробиваемыми), и, когда изображение наконец возникло, Ирина пустилась в пляс. Заулыбался даже Зибелла. Еще бы! Словно кто-то рванул занавес, за которым был сияющий полдень.
В рубку, потирая руки, вбежал Лео.
— Ну каково? — осведомился он, будто сам, без всяких там автоматов обеспечил столь изумительное изображение.
Ответа не последовало, ибо в эту секунду мы увидели хижины.
Мало что так действует на человека, как вид планеты, которую ты открыл. Все тело и весь твой разум становятся придатком глаза, который не смотрит, а пожирает развертывающийся пейзаж. Вот эти рваные, хаотичные громады гор с неземными сапфировыми ледниками… Вот эти похожие на след птичьих лап штрихи оврагов… Вот это непонятное бледно-розовое пятно… Вот этот чеканный блеск моря… Всего этого никто никогда не видел. Ты первый.
А уж если обнаружена жизнь… Тут бессмертную душу отдашь, лишь бы поскорей вступить на поверхность. Но времена Колумба, увы, миновали. Сводом правил, который регламентирует обследование безжизненных планет, можно убить человека, но его объем и вес ничто по сравнению с томом, определяющим метод подхода к планете, где есть жизнь и, возможно, разум. И уж будьте уверены, Зибелла выполнил все до последней запятой.
Мы педантично обследовали планету с высокой орбиты, с промежуточной, с низкой; провели топографическую съемку, гравитационную, магнитометрическую, радиолокационную, термодинамическую и прочая, и прочая. Мы делали то, что совершенно необходимо было сделать; и то, что желательно было сделать; и то, чего можно было не делать, но что на всякий случай не мешало бы сделать. Мы едва не утонули в хлынувшей информации. “Каши маслом не испортишь”, — повторял Зибелла, у которого от бесчисленных забот, кстати говоря, совершенно пропал аппетит. Но мы не роптали, потому что планета оказалась прелюбопытнейшей.
Не получая от звезды тепла и света, она должна была представлять собой мертвую льдышку. Но хотя климат, по нашим понятиям, был суров, ее, пожалуй, можно было назвать цветущей. Тепло в отличие от Земли ей давали собственные недра; и это тепло великолепно удерживалось атмосферой. Растительность существовала за счет тепловой энергии, тут секрет был ясен. А вот что касается обитателей хижин…
Скользя по орбите, мы не могли их как следует различить. И только когда наступил этап разведки с помощью атмосферных автоматов, нужное увеличение было наконец достигнуто.
У Лео при их появлении на экране вырвался нервный смешок. Сложением и ростом существа походили на пингвинов, а их свободные конечности явно напоминали руки. Но все остальное… Вообразите себе голову в виде увенчанной лавровым венком дыни. Вообразите себе пульсирующий треугольный клапан посредине такого вот, с позволения сказать, “лица”. Прорези там, где у нас уши. И ни малейшего признака глаз! Вот что бесповоротно лишало их сходства с человеком — отсутствие глаз.
А между тем конусовидные домики этих существ были окружены взрыхленными участками, на которых что-то росло. Кроме того, хижины имели дверь. Настоящую дверь на ременных петлях.
Отделенные многими десятками километров, мы с трепетом смотрели на эти самые двери, понимая, что они значат.
— Оркестр, туш! — не совсем удачно выкрикнула Ирина.
Казалось, Зибелла ничего не слышал. Он возвышался над экраном, по которому двигалось маленькое, несуразное, разумное существо, и лицо у капитана было такое, словно он хотел прижать чужеземца к своей широкой груди.
Но едва утихли первые восторги, как мы стали замечать необъяснимые факты.
Животное рванулось, когда до него осталось шага три, и, семеня на коротких, как колышки, ножках, понеслось по прямой. Но на пути у него была Ирина. Она вытянула ногу наперерез мчащейся бочкообразной туше. Рога животного звякнули о металл. Оно пискнуло и метнулось вправо.
Все было как обычно. За небольшим исключением все животные подпускали нас и затем спасались бегством, не замечая при этом даже самых явных препятствий. Можно было твердо сказать, что они слышат звук шагов, но нас они не видят. Как, впрочем, и все остальное. Безглазая, словно в пещерах, жизнь.
Да тут и были самые настоящие пещеры! Пещеры мрака. Наблюдая сверху, мы так привыкли, что над планетой светит солнце — наше радарное солнце, что темнота внизу подействовала угнетающе. Темнота и связанные с ней мысли. Растения здесь не тянулись вверх, как на Земле, а жались к почве. Обесцвеченные рыхлые пластины листьев стлались ярусами, и чем выше, тем тоньше и шире были эти мертвенные грибовидные пластины. С них капала, свисала зеленовато-желтая, омерзительная слизь, точно вся растительность страдала насморком. Смотреть под ноги было противно, но и небо не радовало — там, в кромешной темноте, перепархивали какие-то блеклые тряпки: здешние, так сказать, птицы. Нет, человеку тут явно было не место.
Двигаясь за остальными, я малодушно благодарил судьбу, что я здесь всего лишь недолгий гость. Открыл и разведал — вот вся наша забота. А кому-нибудь придется здесь жить. Потому что планета потребует стационарного наблюдения. Это годы одиночества и мрака, долгие и тоскливые годы, о которых лучше не думать, даже если они выпали не тебе, а другому.
Постыдное чувство, но, продираясь во мраке среди осклизлых зарослей, я радовался, что у меня есть “обратный билет”.
К хижинам мы подходили не таясь, поскольку тут не было глаз, которые бы заметили свет наших прожекторов. Нас мог выдать только звук, но мы не собирались приближаться вплотную.
И все же по чисто земной привычке мы залегли в “кустах”, то есть в ноздреватых, как сыр, пластинах какого-то местного растения. Смешно, если вдуматься, но нам было не до смеха. Вот уже сколько времени мы старались понять, как может существовать этот слепой мир, — и безуспешно.
В том, что он слеп, мы уже не сомневались. Ни животные, ни обитатели хижин не обладали дальновидением. У них не было глаз, и это понятно. Но у них не было и органов, которые бы восполняли отсутствие глаз! Органов, которые позволяли бы замечать далекие предметы подобно тому, как это делает хотя бы летучая мышь. Слух? Он был развит не лучше, чем у нас. Обоняние? На уровне собаки. Какое-то неведомое нам шестое, седьмое, десятое чувство? Мы, однако, не раз наблюдали, как бегущее животное с размаху тыкалось в препятствие, подобно тому как четверть часа назад бочкообразное существо ткнулось в Иринину ногу.
Конечно, все это можно было объяснить. К чему дальновидение на планете, которая, в сущности, не что иное, как огромная космическая пещера?
Отличное объяснение, только оно никуда не годилось. Потому что животные здесь бегали, и быстро. А где бег, там и видение, иначе это уже не образ жизни, а чистое самоубийство.
Все, что мы в этом смысле наблюдали, было таким же абсурдом, как если бы толпы слепых вздумали разгуливать по автомагистрали. Такой мир просто не мог существовать, а здесь вопреки всему он жил и здравствовал. В последнем мы, впрочем, были не слишком уверены…
Наши бьющие на сотни метров прожекторы ярким светом заливали группу хижин, которые казались необитаемыми. От всего этого оставалось впечатление каких-то неправдоподобных декораций, сценической площадки, которую покинули статисты. Казалось, вот-вот раздастся голос режиссера, что съемки окончены, и мы, облегченно вздохнув, разойдемся.
Но время шло, а ничего не менялось. И мы вздрогнули, когда дверь отворилась и наружу вышел тот, кого мы ждали.
Прижимая к боку какой-то объемистый сосуд, он постоял немного (свет бил ему прямо в “лицо”) и двинулся по тропинке, свободной рукой время от времени касаясь нависающих сбоку листьев. И вот это на ощупь бредущее существо вскапывало те поля, которые окружали поселок?! Строило жилище? Охотилось? В это невозможно было поверить. Но ведь кто-то все это делал?
Он продолжал двигаться, все так же касаясь кромки листьев.
Наши прожекторы следовали за ним. Они высвечивали даже вздутия мускулов. Земной опыт бурно протестовал против того, что мы видели. Казалось, существо вот-вот обернется в сторону пылающих электрических глаз, издаст вопль ужаса и скроется в темноте. Наши пальцы невольно легли на выключатели, и нам стоило труда их снять.
Проследив взглядом направление тропинки, мы поняли, куда и зачем бредет наш незнакомец. Он шел к крохотному озерцу, и чем ближе он к нему подходил, тем неуверенней делалась его походка. Местность тут была открытой, и он несколько раз нагибался, пробуя почву. Край берега он ощупал ногой и, лишь убедившись, что перед ним вода, опустил сосуд.
Теперь ему предстоял обратный путь. Он двинулся правильно, но тут в тени листьев мелькнуло тело какого-то животного. Мы не успели его толком разглядеть, так быстро оно мелькнуло. Но обитатель хижины уловил его присутствие. Он стремительно обернулся и кинулся в сторону. Потом замер. Он не был человеком, даже вовсе не был на него похож, но мы видели, как ходит его грудная клетка, нам передался его страх, и на мгновение между нами и этим сыном вечной ночи установилось что-то похожее на родственную связь. Мы даже вскочили, готовые бежать ему на помощь.
Этого не потребовалось, хищник исчез. Обитатель хижины взял половчее сосуд, замотал своей увенчанной “лаврами”, точнее рогами, головой и пошел… Не к дому. Его движения не изменились; он так же нагибался, пробуя почву, только теперь ему мешал наполненный водой сосуд. И шел он не к хижинам, а прочь от хижин, туда, где путь ему преграждал обрыв.
Я слышал тяжелое дыхание друзей и был в таком же замешательстве, как они.
Предупредить об опасности? Ну а если ему нужен именно обрыв?
Он уже подходил к нему. До края оставалось совсем немного. И тут он как будто почуял неладное. Он затоптался на месте, его голова задвигалась, словно он пытался что-то увидеть. Потом он взял левей. Но обрыв заворачивал, избегнуть его можно было, лишь круто взяв назад. Мы ждали, что он это сделает. От провала его отделяли какие-то сантиметры. Он замер.
Нелепая, увенчанная “лаврами” голова в овале прожекторного света. Быстро пульсирующий треугольник рта на безглазом лице…
— Назад, назад! — не выдержала Ирина, будто он мог слышать радио.
Он сделал шаг. Туда, в черноту. Даже падая, он не выпустил сосуд с драгоценной водой. Донесся вскрик…
То, чему мы не хотели верить, оказалось истиной. Этот мир был слеп, но он стал слеп недавно.
— Вы не хуже меня знаете, что этого нельзя делать, — сказал Зибелла.
— У нас нет выхода, — повторила Ирина.
Мы стояли над трупом аборигена и не знали, как быть. В тупик нас поставило одно весьма разумное правило. Чтобы понять, какая беда обрушилась на планету, нам надо было забрать и проанатомировать безжизненное тело. Но было ли оно таким в действительности? Этого нельзя было сказать наверняка без тщательного исследования высших животных планеты, которым мы еще не занимались. А не зная ничего о физиологии аборигенов, мы запросто могли стать убийцами того, кто, по нашим понятиям, был мертв, а по здешним, не исключено, всего лишь лежал без сознания.
Но и медлить было нельзя.
— Предлагаю интроскопию внутренних органов, — сказала Ирина. — Прямо тут, на месте.
Зибелла ответил так, как и я бы ответил на его месте.
— Конечно, это самый разумный выход. Но можете ли вы гарантировать, что просвечивание ему не повредит? Вы можете положиться на точность такого диагноза и без вскрытия определить, жив он или умер?
“Ну все, — додумал я. — Ничего нельзя гарантировать, если организм аборигена не похож на человеческий. Да что же это такое? — спросил я себя в отчаянии. — Мы сами себя связали по рукам и ногам, когда надо действовать, действовать, действовать! Будь на месте Зибеллы кто другой…”
— Да, — сказала Ирина. — Я могу дать полную гарантию.
Мне показалось, что я ослышался. Но слова Ирины были ничто по сравнению с ответом Зибеллы.
— Действуйте, — сказал он.
И все. Знал ли Зибелла, что Ирина покривила душой? Вероятно. Нелепей, однако, было другое: даже сейчас Зибелла не нарушил букву правил! Ибо “в решении сугубо специального вопроса капитан обязан полагаться на мнение специалиста”. Вот он на него и положился. И не снял с себя ответственности: мог бы промолчать или возразить, а вместо этого отдал подтверждающий приказ.
Вот и пойми человека, которого ты вроде бы знаешь наизусть. Ничего удивительного, впрочем. Если противоречия — неотъемлемое свойство окружающего мира (а так оно и есть), то нелепо предполагать, что когда-нибудь возникнет порода людей, лишенная неожиданных противоречий характера.
— Он мертв, — сказал Ирина, отрываясь от приборов. Мы доставили тело на корабль.
То, что мы выяснили, лишь усугубило загадку. Изучение погибшего показало, что у обитателей планеты имелся орган дальновидения — тот самый смешной “лавровый венок” на голове. Это и были его “глаза”, улавливавшие, понятно, не свет, которого здесь не было, а тот пучок ультракоротких радиоволн, который посылала звезда и который мог пробиться сквозь здешнюю атмосферу.
Их радиосолнце, по нашим понятиям, еле брезжило в небе. Но для них, разумеется, сумрачный мир вовсе не был сумрачным, так как эволюция создала невероятно чувствительный орган восприятия. Благодаря своим рогам-антеннам они, верно, как и мы, могли любоваться закатами, красками растительности, переливами бликов, зыбью морской волны, всем тем, что составляет зримый мир, даже если этот мир отраженных радиоволн, который мы, люди, представить не в состоянии.
Так было, пока они не ослепли.
Внешне их рога-антенны не имели повреждений, они просто не функционировали, и мы не могли понять почему.
Напрашивалось два объяснения. Внезапная эпидемия. И еще. Мы бы не ослепли, если бы наше солнце вспыхнуло вдвое ярче, потому что у нас есть веки. А у них не было, да и не могло быть заменителей век, потому что пронизывающая способность даже сверхкоротких радиоволн несравнима с проникающими возможностями света.
Прекрасные гипотезы, только они никуда не годились. Что это за эпидемия, которая так быстро поразила всех обитателей планеты? Внезапное усиление радиояркости звезды, конечно, могло дать такой эффект, но у нас имелись замеры, которые показывали, что, по крайней мере, во время нашего пребывания звезда вела себя смирно.
Мы спорили часов шесть и разошлись удрученные. Отгадка была где-то рядом, мы это чувствовали, и собственное бессилие настолько раздражало, что хотелось поступить с мозгом, как с барахлящим прибором, — хорошенько стукнуть его.
Мне не спалось, подозреваю, что и остальным тоже. Едва я закрывал глаза, как передо мной вставала замершая на краю пропасти фигура. Я слышал его крик…
Я предпочел открыть глаза, хотя в каюте было совершенно темно. Темно, как на самой планете. Нет, так нельзя, подумал я. Мы ничего не сможем добиться, если не сумеем выйти за предел земных представлений.
Интересно, а как это сделать? Весь строй наших мыслей, вся наша психология настолько неотделимы от Земли, что отрешиться невозможно. Впрочем, не совсем так. Мы побывали уже на многих планетах, и от земных представлений мы отстраниться, пожалуй, все-таки можем. Не вполне, но можем. А вот от представлений, связанных с Солнцем, избавиться куда трудней. Где бы мы ни были, мы окружаем себя светом, атмосферой солнечных лучей. И ничего тут не поделаешь. Мы можем знать и знаем, что существуют другие виды света, мы пользуемся ими, мы создали инструменты, которые видят иначе, чем мы, но, употребляя их, мы все равно сводим то, что они дают, к зримым картинам либо к отвлеченным символам. Разум — наш поводырь, но глаз — его самый доверительный советчик. Попробуй замени его радиоглазом хотя бы… С машиной эту операцию проделать можно, а с человеком нет.
Что, это, пожалуй, идея! Спустить вниз кибера с радиоглазом той же избирательной способности, той же чувствительности и посмотреть, что с ним будет.
В волнении я зажег свет. Как это всегда бывает после темноты, несколько секунд я видел лишь плоские, до боли яркие размывы предметов. “Вот так было и на планете, — подумал я. — Опаляющая глаз вспышка, а потом слепота и мрак… У бедняг не было век. Поэтому…”
Мое сердце гулко стучало. Мы искали вспышку, потому что весь наш опыт твердил, что ослепить может лишь мгновенная сильная вспышка. А что, если искать надо другое? Это мы можем захлопнуть веки, а они нет. Тот уровень радиояркости звезды, который в силу его постоянства мы сочли нормальным, на деле им не был. Могло так быть?
Этим все объяснялось.
Ничего этим не объяснялось! Даже если бы у нас, на Земле, солнце раз в миллион лет в течение всего месяца–двух светило вдесятеро ярче, то эволюция учла бы это обстоятельство. Тем более здесь. Не могло же так быть, чтобы звезда всегда светила ровно, а к нашему прилету вдруг взяла да и устроила катастрофу. То есть, конечно, и такое возможно, но это уж слишком невероятное совпадение.
И все же здесь что-то есть… В совпадении самих моментов. Как будто наш прилет… То, как мы приблизились, то, как мы…
Не одеваясь, я ринулся в аппаратурную. Лео был еще там, и он выпучил глаза, но я не дал ему сказать ни слова.
— В каком диапазоне работают наши локаторы?
— Сейчас взгляну. А что?
— Ты не знаешь?!
— Запомнишь тут, когда столько дел… Автоматы сами… Да что с тобой?!
Но я уже сам прочел показания автоматов.
— Лео, умоляю, примерно, хотя бы примерно, какова интенсивность локаторов у поверхности? Порядок, ты можешь назвать порядок?
Он назвал порядок. Он еще ничего не понимал. А у меня все плыло перед глазами.
Наша автоматика выбрала как раз те частоты, для которых атмосфера была наиболее прозрачной и которые именно поэтому были здесь “светом жизни”. Только наши приборы были менее чувствительны, чем “глаза” обитателей планеты, а видеть мы хотели как можно лучше. Вот локаторы и вспыхнули палящим солнцем.
Мы сами ослепили здешний мир, ибо были убеждены, что особенности человеческой физиологии — наше и только наше личное дело.
Что-то говорил Лео, но я его не слышал. Я видел черную планету, где нам теперь долгие годы предстояло спасать то, что еще можно было спасти. Мысль об удручающем аде, который нас ждет, как ни странно, доставила мне облегчение.
1972 

© Д.Биленкин, 1972.

Василий Головачёв
Отклонение к совершенству

Часть первая
Меланхолический страж

Глава 1

Что-то заставило его насторожиться, сон исчез.
Неверов открыл глаза, полежал, глядя в голубое струение потолка, и покосился на постоянно включенную видеоцепь. В одном из окон дальновидения ближайший к Зоне страж топтался на своем странном насесте, озираясь по сторонам блюдцеобразными белыми глазами. Ветер донес далекий полуклекот-полувой, и страж заволновался, захлопал крыльями, тяжелыми и уродливыми на вид, заорал. Судя по крику, горло он имел, по крайней мере, железное.
Дежуривший у пульта связи Диего Вирт оглянулся и уменьшил громкость внешнего звукоприема.
— Опять передача? — вздохнул Неверов, вставая. — Поспать не дадут…
В спокойных светлых глазах Диего мелькнула улыбка.
— Пора бы привыкнуть, ворчун. Мне они тоже покоя не дают в твое дежурство, однако я не ворчу.
— Тебе хорошо, ты вон какой здоровый!.. А я слабый и хилый… И вообще человек без чувства юмора выносливей.
— Спасибо.
— На здоровье.
По пульту беззвучно метнулись желтые огни, складываясь в знакомую комбинацию, и тотчас же отозвался динамик дешифратора: “Внимание, вызов! Сто один дробь три, пятое февраля, семнадцать часов сорок минут относительного, аппаратура готова”.
Диего ответил стандартным: “Вызов принят” — и приготовился к приему информации.
Прошлепав босыми ногами до бокового крыла пульта, Неверов включил блок дубль-связи с Базой и поприветствовал проявившуюся в виоме сонную физиономию дежурного Базы. Это был Гунн.
— Привет, Эдвин. Спишь? Не проспи смену.
— Что у вас там? — не принял шутливого тона Гунн, который обладал редким даром не реагировать на шутки в свой адрес. — Опять запрос на энергоснабжение вне графика?
— Мы же не виноваты, что автоматы защиты Зоны срабатывают так часто. Включай запись. Поступил словосигнал, очередная передача.
Особый плоский экран над пультом связи, окруженный тройным кольцом датчиков выбора программ, загорелся серым дрожащим светом, то убыстряя ход, то замирая, и стало ясно, что на этот раз ничего путного он не покажет. До сих пор специалисты земных институтов не могли разобраться в логике видеопередач коренных обитателей планеты — энифиан. Передачи не поддавались расшифровке, и ведущие математики Базы считали, что в данном случае необходим принципиально иной подход к проблеме видеосвязи с энифианами. Парадокс состоял в том, что энифиане и люди уже понемногу общались через обычную радиосвязь, то есть расшифровывали язык друг друга, но видеопередачи — наиболее наглядный и простой способ коммуникации — принимать не могли. А может быть, этого не хотели сами хозяева планеты, неведомые энифиане, до сих пор остававшиеся анонимами…
— Да-а, парадокс, — сказал вслух Неверов, глядя на экран, подумал и добавил: — Парадокс — это когда у человека голова пустая, но тяжелая.
— Ты мне? — осведомился Гунн, помаргивая пушистыми ресницами, предметом зависти красивейшей половины Базы.
— Они сегодня не в духе, — заметил вскользь Диего Вирт. — Они не выспавшись.
— Заметно, — сказал Гунн, которого никогда не покидало ровное флегматическое настроение.
Экран все еще показывал серебристую пустоту с плывущими нечеткими силуэтами, волны мутной желтизны пошли по нему, как круги по воде, — ничего осмысленного, а дешифратор вдруг выдал длинную фразу перевода.
Энифиане интересовались сравнительными характеристиками нервных систем человека и высших животных Земли.
Массивный бритоголовый Вирт с брезгливой гримасой отщелкнул индекс запроса на Базу, встрепенувшийся Гунн покачал головой и показал пятерню — ответа надо было ждать пять минут.
— Вот так, — сказал Диего, оттопырив губу, взглянул на стоящего босиком Неверова.
Диего Вирт представлял собой натуру сдержанную, решительную, наделенную недюжинной силой воли и выдержкой. Вместе с тем был он склонен к иронии, что не раз помогало ему в трудных ситуациях.
Лен Неверов был, наоборот, разговорчив, общителен, любил пошутить, но болезненно воспринимал шутки в свой адрес, хотя обиды при этом старался не выказывать и смеялся над собой вместе со всеми.
Они и внешне отличались друг от друга. Диего был широк, мускулист, казался медлительным из-за точно выверенных и скупых движений, но обладал при этом отлично развитой реакцией на опасность. На круглом его лице выделялись светлые внимательные глаза, в которых ничего нельзя было прочесть, кроме безмятежного спокойствия.
У Неверова было скуластое лицо с карими глазами и крупными, нечеткого рисунка губами. Был он худощав, с нормально развитой мускулатурой, но узок в талии. Движения его всегда были стремительными и резкими. Впрочем, это касалось и речи.
Диего Вирт был старше Неверова примерно вдвое.
— Похудел ты, — участливо произнес Диего. — Девушки любить перестанут. Ложись-ка спать, сон улучшает цвет лица. Я и один справлюсь.
— В такой обстановке улучшить цвет лица — проблема. И что я в тебе нашел, соглашаясь на дежурство?
— Наверное, то, что я красивый.
Неверов не выдержал и засмеялся.
Гунн молча взирал на него из виома, ни один мускул не дрогнул на его философски спокойном лице, напоминающем циферблат прибора.
В это время пришел ответ из информария Базы. Гунн передал информацию по запросу и с разрешения руководства Базы предложил контрвопрос разумным обитателям планеты о состоянии и потенциалах космической техники.
Диего, почти не глядя на клавиатуру пульта, с молниеносной быстротой закодировал ответ и свой вопрос, передал в эфир и сгорбился над пультом. В последнее время с ним явно что-то происходило.
— Все же непонятно мне, — сказал Неверов с легкой завистью (так работать с пультом контакта он еще не умел). — Энифиане еще ни разу не поинтересовались нашей техникой, достижениями науки… Почему-то их интересуют лишь биология, обществоведение, культура и искусство. Ни одного технического вопроса! Даже обидно, ей-богу! Неужели мы настолько отстаем от них технически? К тому же сами они не отвечают на наши вопросы. Я, например, до сих пор не знаю, кто они: люди, гуманоиды или какие-нибудь разумные муравьи. Может быть, ты знаешь? Нет. А почему? Ни разу не слышал, чтобы контакт устанавливался с анонимом! Может, страж на скале и есть энифианин, наш неизвестный собеседник? — Неверов встал и подошел к окну дальновидения. — В романах хорошо описывается встреча землян с инопланетянами: прекрасный юноша даже влюбляется в не менее прекрасную девушку с альфы Сириуса… А кто способен влюбиться в эту образину?
Диего поднял голову и оценивающе посмотрел на уродливую фигуру стража.
— Может быть, Эдвин Гунн?
— Я серьезно, а ты смеешься. Об энифианах мы знаем так мало, что начинают зарождаться сомнения в целесообразности контакта. Почему они не говорят, как выглядит рядовой абориген? С какой целью от нас скрывают устройство общества на планете? Это же, по крайней мере, странно, согласись.
— Не отрицаю. Видимо, у них свои цели контакта.
— Какие? Эх, Диего, не будь инструкций, включил бы я одностороннюю связь и спросил бы у них напрямик…
— Какие мы сегодня воинственные, — с иронией сказал Диего и грузно встал. — Тебе вредно просыпаться среди ночи два раза подряд. Ложись и досыпай, у тебя еще два с лишним часа.
— Ну вот, — грустно произнес Неверов. — Убил мою инициативу в зародыше. Скучный человек, киллджой2, как говорит Эдвин, поговорить невозможно. И почему ты всегда поступаешь правильно?
Диего Вирт, не отвечая, как-то странно повернулся вполоборота к пульту и наклонил голову, будто прислушиваясь. И почти сразу же вслед за этим закричал страж, резко, переливчато, словно предупреждая о чем-то…
Когда Неверов улегся в постель и уснул, Диего вызвал Базу по ОЭЛ — особо экранированной линии, делавшей невозможным для энифиан любой перехват передач, и соединился с кабинетом директора. В виоме появилось лицо Доброгнева.
— Ждан, я, кажется, начинаю понимать причину происходящих в организме изменений: энифиане используют излучение, которое не только перестраивает геномы клеток, но и воздействует на кору головного мозга, высвобождая скрытые его резервы. Передо мной открываются грандиозные перспективы! Я, например, начинаю слышать крики стражей задолго до того, как их начинает регистрировать аппаратура Зоны, и, по-видимому, это еще не все. Я чувствую в себе изменения, которые сбивают меня с толку.
Властное, с тяжелым подбородком лицо Доброгнева помрачнело.
— О том, что это направленный мутагенез, было известно и раньше. Непонятно другое — цель этого “эксперимента”. До каких пределов могут дойти энифиане в запале своих “изысканий”? Меня это тревожит в первую очередь, потому что, по некоторым соображениям, мы не можем спросить у энифиан об этом прямо.
— Только что оной нашей нерешительности удивлялся мой напарник.
— Он воспринимает все чересчур непосредственно, но он прав. А ты… ты становишься мутантом, Диего. И хотя в твоих “открытиях” пока нет ничего плохого, но и хорошего мало. Во всяком случае, ты — находка для пандологов3 и генных инженеров, пусть хоть это тебя утешает. Я поговорю с Нагориным. Кстати, ты подготовил результаты штатного анализа?
— Отправлю по обычному каналу после смены.
— Добро. А может быть, прервать твое дежурство, пока не поздно? Очень уж неуютно ждать сюрпризов.
— Прервать можно в любой момент, но кто тогда ответит на все ваши вопросы? Нельзя же, как этот юноша, произнести риторические “зачем” и “почему” и не ждать ответа.
— Тогда держись, разведчик.
Виом опустел, и Диего выключил канал связи. Синий полумрак сгустился в зале центра связи Зоны, уплотнил тени в углах. Тихий отчетливый шелест доносился из динамиков над пультом: сквозь стены стучалась к людям электрическая жизнь планеты Эниф.
В постели у дальней стены зала посапывал, уткнувшись носом в подушку, Лен Неверов.
Дым не струился пеленой или клубами, а рассыпался крупными хлопьями, неслышно появляясь из широких трещин, разорвавших полотно дороги на отдельные рваные плиты. Ветер гнал быстро тающие светящиеся хлопья призрачной метелью к низкому, запятнанному облаками небу; небо фосфоресцировало тусклой зеленью.
— О-оррр! О-о-у-уррр! — заорал вдруг совсем близко невидимый страж, так что Неверов шарахнулся в сторону и едва не свалился с дороги в темную яму, напоминавшую колодец.
— Чтоб тебя!..
— Отличное горло! — заметил Диего, облитый поблескивающим стеклом скафандра.
Страж снова заорал, и ему отозвались другие стражи; вскрик удалился в темноту.
— Сидят и наблюдают, — буркнул Неверов. — Вот уж действительно стражи! Нас сторожат или за себя боятся?
— Поменьше эмоций, — отозвался философски настроенный Диего. — Странно, двенадцатый час ночи, а стражи еще не спят. По моим наблюдениям, сон у них начинается сразу после наступления ночи. Кстати, как ты думаешь, кто построил дорогу? Не сами же энифиане? Все орбитальные наблюдения доказывают, что дорог на Энифе нет, только вот этот аппендикс возле Зоны. Напрашивается вывод, что дорогу строили какие-то гости вроде нас. Соображаешь?
— Ты хочешь сказать, что не мы первые устанавливаем контакт с энифианами?
— Именно.
Неверов пожал плечами и отошел от здания Зоны на несколько шагов. Скафандр его засветился ровным оранжевым светом — заработал светомаяк. Словно в ответ на движение человека ближайший страж загремел камнями, сорвался со скалы-насеста и тенью метнулся к дороге, мерцая огненными блюдцами глаз.
Диего инстинктивно положил руку на рукоять “универсала”, но страж, не долетев до них десятка метров, сделал немыслимый пируэт и темным пятном вознесся к небесам — только ветром повеяло.
— Урод глазастый! — громко сказал Неверов, продолжая идти в сторону дороги. — Чудовище, и мерзкое притом! Чего он на нас кидается? Не узнал? Знаешь, тревожит меня скверное предчувствие — не все у них благополучно на планете. Не потому ли и не отвечают на наши вопросы? Особенно касающиеся их общественного строя.
— Ах, Лен, — в тон ему проговорил Диего. — Мы могли бы получать информацию о деятельности энифиан не только посредством официальных запросов, возможностей для этого у нас хватает. Ты пойми, надо, чтобы они добровольно не утаивали от нас ничего, чтобы поняли — мы тоже обладаем той дисциплиной мысли и действия, которая необходима для настоящего плодотворного контакта. Что, если энифиане проверяют нас именно в этом направлении?
Неверов невольно замедлил шаг. “Неужели знает?! — подумал он с испугом. — Не может он знать. Знал бы — давно сказал бы…”
— Это их условия контакта, — продолжал Диего, словно рассуждая вслух, — а условия надо соблюдать, даже если они оговорены анонимом.
— Почему же энифиане тогда так осторожны в ответах? Будто оценивают — пойдет это им во вред или не пойдет?
— Ты сам ответил на этот вопрос. Кстати, ты куда, собственно, направился?
— Сейчас… хочу проверить одно обстоятельство. Вчера вечером я пытался дойти до “кустиков”, но дальше дороги не смог…
— Не испытывай судьбу. — Диего нехотя пошел вслед за товарищем.
— Любопытное явление… сейчас то же самое… Непохоже, чтобы меня кто-нибудь задерживал… какой-то психологический феномен. Просто не могу заставить себя шагнуть дальше. И не боюсь, и не могу! Ф-фу. Даже жарко стало!
Неверов вернулся к дороге.
— Не хочешь испытать на себе?
— Не желаю, — сказал Диего, глядя на близкую скалу стража, перечеркнувшую небосвод изогнутой тенью.
Неверов тоже посмотрел на стража, который не переставал возиться и иногда яростно чесал чешуйчатую шкуру когтями — мерзкий звук, напоминавший скрежет напильника по стеклу. Дальше, за столбом, шла ворочающаяся темень, не смягчаемая даже текучим фосфором неба, и было там жутко и неприятно. Кто-то безглазый смотрел оттуда, смотрел изучающе и неодобрительно. Неверову внезапно захотелось выпалить в темноту из пистолета, поэтому он повернулся и быстро пошел к сплошному белому параллелепипеду Зоны. Трещины и колдобины в дороге приходилось угадывать почти на ощупь: стены Зоны светились так слабо, что не рассеивали мрак даже на расстоянии полуметра.
Диего уже исчез в стене, оставив ясно видимый прямоугольник проницаемости. Неверов шагнул за ним и не выдержал, оглянулся.
Где-то далеко-далеко на горизонте он увидел плывущие огоньки, цепочкой охватывающие Зону. Ветер с той стороны донес глухой рокот, мелко-мелко задрожала почва. Неверов, затаив дыхание, несколько минут с жадным интересом наблюдал за мигающими огоньками, но рядом дико закричал страж, и очарование ночной тайны исчезло, уступив место негодованию. Неверов сплюнул в гневе, тут же убедившись, что он в скафандре. “Что это со мной? — с удивлением подумал он. — С чего я так нервничаю? Вот узнал бы Диего, какие у меня слабые нервы! Стыдно, коммуникатор, специалист, так сказать, по контактам… Надо держать себя в руках!”
Неверов не предполагал, что Диего Вирт знает о нем все, даже то, чего он сам о себе знать не мог.

Глава 2

Ночь на Энифе на широте Зоны длится тридцать один час с минутами, почти столько же, сколько и день. Ночь для энифиан священна: никаких вопросов в это время суток они не задавали и вообще прекращали деловую связь. Поэтому через каждые тридцать часов энифианского дня для двух коммуникаторов — специалистов по контактам в коробке Зоны контакта наступало время решения личных вопросов. Было известно, что все дежурившие в Зоне занимались в это время делом полезным и перспективным. Степанюк и Генри Лаирн, например, создавали оптимальную программу расшифровки видеопередач энифиан, оба имели дипломы математиков. Юревич за смену до них пытался нарисовать меняющийся пейзаж вокруг Зоны. Его работы экспонировались потом в залах Института внеземных культур в Ленинграде. А его напарник Виктор Зубавин проанализировал крики стражей, без особого успеха доказывая связь криков с передаваемой энифианами информацией.
Что делал Диего, Неверов в точности не знал. Во-первых, потому что сам в это время бывал до предела занят, во-вторых, застав однажды товарища на ложе кибердиагноста, он увидел совсем другого Диего — сурового и далекого от всего происходящего вокруг, и это обстоятельство удержало его от расспросов.
Сам Неверов занимался тем, что монтировал мини-роботов из богатого набора универсальных узлов дубль-систем Зоны. Внутренности роботов он начинял видеозаписывающими устройствами и посылал за пределы здания, нарушая тем самым не только инструкцию поведения в Зоне, но и приказ директора Базы Доброгнева, категорически запретившего любые эксперименты с познавательной целью на территории Зоны и вне ее. Была, конечно, у Неверова тень опасения, что его “деятельность” не так уж и безобидна, как ему кажется с первого взгляда, но ни один мини-робот из вылазок не вернулся, энифиане протеста не заявляли, к инструкциям Неверов относился скептически, и заинтересованность его не убывала.
Рассветало, когда напрасно ожидавший очередного робота Неверов, злой и невыспавшийся, пнул ногой самодельное программное устройство, с помощью которого надеялся управлять роботами дистанционно, и неожиданно для себя заметил скромно пристроившегося в углу зала Диего.
— Ничего? — спокойно спросил тот, отпивая глоток сока из дымчатого бокала.
— Ага… — заикаясь, ответил Неверов. — Молчит, кретин кибернетический! А ты, собственно… о чем ты?
— Пойдем, — коротко и грустно сказал Диего и аккуратно поставил пустой бокал на футляр передатчика.
Они вышли из отсека силовых агрегатов Зоны, приспособленного Неверовым под мастерскую, спустились на последний этаж, прошли коридором в конец здания и остановились перед белым прямоугольником запертой двери, назначение которой Неверов, как ни силился, вспомнить не мог.
Диего, насвистывая популярное попурри из репертуара ансамбля “Василек”, открыл контур проницаемости двери и вошел. Неверов, недоумевая, шагнул следом, и взору его открылось кубическое помещение, заставленное аппаратами и антеннами экранирующих устройств. Диего отступил в сторону, и Неверов увидел роботов, которых он творил и ждал с неиссякаемым долготерпением. Тихие и нелепые маленькие уродцы с торчащими соплами реактивных двигателей выглядели до слез одинокими и неживыми, словно приговоренные к казни, и Неверов даже протянул руку, собираясь погладить синеватый глянцевый бок последнего робота, но передумал и спрятал руку за спину.
— Шесть? — спросил Диего совсем грустно.
— Шесть. Как ты это делаешь?
— Не я — защита от… скажем, от случайностей. К сожалению, не ты один сторонник активных методов изучения энифианской цивилизации. Но если ты пока под защитой своего никакого опыта, то остальные… Помнишь Быстрова, бортинженера Базы? Он использовал геологические автоматы серии “Л” с обратной связью, вон от него логический блок, остальное я демонтировал и отправил на Базу еще в прошлую смену. Туд пытался запустить на дороге робота-планеторазведчика с гамма-излучателем. А Резванов решил поймать стража силовой ловушкой с целью его дальнейшего анатомирования. Хорошо, что строители еще до монтажа Зоны предусмотрели подобные ситуации.
Неверов изменился в лице, постоял немного, глядя на роботов, и быстрыми шагами поднялся наверх. Диего проводил его задумчивым взглядом, покачал головой и, осторожно ворочаясь в тесном помещении, вынул из последнего неверовского робота неиспользованную видеокассету. Потом открыл большой металлический ящик в углу комнаты, положил туда кассету, с минуту разглядывал содержимое ящика и со вздохом закрыл крышку.
“Любопытство — не порок, — подумал он, выходя из комнаты. — Чего добиваются мои нетерпеливые друзья, я знаю, но вот чего хотят от нас энифиане, хотел бы я знать? Не забыть бы очистить сейф от хлама, и можно выключить защиту: теперь никто не станет пытаться тайком проникнуть за пределы Зоны…”
Новый день ничего особенного не принес. Диего вел себя как и прежде, так что в конце концов Неверов перестал дуться неизвестно на кого. Поразмыслив, он понял, что еще легко отделался. Диего никому не расскажет об инциденте, а вот как отреагировали бы сами энифиане, узрев нарушение “подписанного контракта”, поди отгадай! Все могло кончиться весьма плачевно, и прости-прощай тогда Комиссия по контактам, и Институт внеземных культур, и аспирантура, и, может быть, слава… Что ж, учись размышлять вовремя, коммуникатор…
В первой утренней смене дежурил всегда Диего, более опытный. Неверов сначала наблюдал за его работой с пульта, прислушиваясь к переводу со стороны энифиан, но интересного для него было мало — энифиан интересовали стереотипы поведения человека в экстремальных условиях, — и он решил выйти наружу.
— Только, пожалуйста, без экспериментов, — попросил Диего, не оглядываясь. Неверов мог поклясться, что тот подслушал его мысли.
— Постараюсь, — кротко ответил он.
То ли потому, что выход человека из Зоны в дневное время был явлением чрезвычайным, то ли этот страж питал к Неверову расположение, но при его появлении он молча снялся с насеста, спикировал чуть ли не на макушку коммуникатара, сделал круг над головой и взвился на скалу. Кричать при этом он не стал, меланхолический сегодня был страж.
Неверов подождал некоторое время, глядя на жуткую апокалипсическую фигуру, подумал, что природе, наверное, немало пришлось пофантазировать, создавая подобное существо, потом отошел от здания Зоны и осмотрелся.
Его окружал чужой, знакомый только внешне, по высотной видеосъемке, и полностью загадочный мир: высокое, какое-то очень легкое небо, часто зеленеющее от приближающихся грозовых фронтов до изумрудного свечения; большое, с земную Луну, сплющенное рефракцией светило Эниф, словно жестяной поднос проглядывающее в небе; всхолмленная, поросшая пушистым и безлистым кустарником равнина Контакта, окружавшая Зону со всех сторон; далеко на западе — силуэты гор; цепочка игольчатых скал с площадками стражей, пересекающая равнину с востока на запад; небольшое озерцо тяжелой синей воды, видневшееся за близкими холмами, поросшими чем-то вроде спутанных черных канатов…
Тишину и запустение этого мира можно оценить по стражам, изредка шевелящимся на скалах, как большие угрюмые вороны, да по ветру, волнующему ворсистый ковер высокого мха…
Минут десять Неверов стоял на месте и ждал.
Интуиция его не подвела. Из-за горизонта вдруг началась странная черная метель. Ветер резко усилился, и вскоре черная волна закрыла видимость; стемнело. Неверов подставил под черный “снегопад” руку, и на ладонь упала ажурная “конструкция” — не снежинка, конечно, — сросток сажи.
Сажепад прошел, ветер развеял по земле черную пыль, и краски энифианской природы засияли вновь.
Но зато начала вздыхать земля, вдох — заметный сдвиг почвы вверх, выдох — вниз, и так в течение получаса. В Зоне этого не замечаешь, автоматика гасит “дыхание” полностью. И как всегда после почвенных “вздохов”, в зарослях кустарника принялись вдруг бродить странные шипастые тени, послышались оттуда необычные звуки, отдаленно напоминающие человеческие голоса, смех, долгое эхо с отголосками.
Неверов оглянулся на белое, геометрически правильное и простое и тем самым резко выделяющееся на фоне чужой природы здание Зоны, поколебался немного, но для проверки слов Диего надо было отойти от Зоны шагов на сто. Так он и сделал, спокойно перейдя невидимую границу, которую еще ночью не мог преодолеть.
В кустарнике за холмами мгновенно смолкли все звуки, движение вокруг Зоны в пределах километра замерло. Ближайший “меланхолический” страж перестал чистить на скале шкуру и уставился сверху круглыми пустыми глазами.
— Так я и думал, — пробормотал Неверов, отходя от здания еще на полсотни шагов. Диего в Зоне усмехнулся на его слова — Неверов забыл про включенный передатчик скафандра.
Сделать это раньше — то есть отойти от Зоны — Неверов не мог, потому что ночью работала все та же “защита от случайностей”, дело рук земных инженеров, а не аборигенов, как он считал. Днем, как всегда, защита была не нужна, и выключал ее, конечно, Диего Вирт.
Неверов с любопытством прислушался к наступившей настороженной тишине, потом почувствовал на себе знакомый тяжелый взгляд, передернул плечами и повернулся спиной к холмам. Было бы глупо считать, что энифиане со своей стороны не предприняли меры безопасности против любопытства человека. “Взгляд” со стороны — это уже их работа.
Цивилизация энифиан по всем прямым и косвенным признакам не была технической, “голая биология плюс психология” — по словам Гунна.
“И может быть, плюс к этому всякие штучки вроде телепатии и телекинеза, — подумал Неверов. — Тысячи лет биологической цивилизации! Кто знает, каких вершин знания достигли энифиане!..”
Вернувшись к зданию, он уселся посреди дороги на твердую подушку сухого мха и стал смотреть на удивительно скособоченный холм в полукилометре, голый и потрескавшийся. Дорога из серого бетона, материала древнего, на Земле давно не применявшегося, утыкалась прямо в холм. Кто мог построить ее здесь, столь похожую на земные дороги двадцатого века? “Странно, что мы с Диего не говорили на эту тему, — подумал Неверов. — А он должен бы знать, сколько лет дороге, хотя в инструкции и запрещены активные эксперименты. Почему бы здесь не приземлиться звездолету с Земли двадцатого века?”
Ничто не предвещало ни малейшей опасности, пейзаж вокруг Зоны был спокоен, но все же Неверов стал замечать некоторые изменения в этом пейзаже: кустарник словно бы начал уходить под землю, уменьшаться в высоте, одновременно сжимаясь и пряча ветви и шипы.
Цвет мха стал серым, как у рыхлого весеннего снега. Страж на столбе тоже претерпевал изменения, превращаясь в кожистое одеяло, обнимающее шпиль своего насеста…
Неверов не первый раз видел метаморфозы энифианской природы, приготовления животного и растительного мира планеты перед ураганом, но каждый раз его захватывало это поразительное зрелище.
Лишь через полчаса проявились наконец физические признаки приближавшейся бури: небосвод позеленел, засветился, первый порыв ветра сдул с дороги подушки мха. Неверов с сожалением оглядел изменившийся до неузнаваемости ландшафт и поспешил ко входу в Зону.
Диего Вирт оглянулся на чмокнувшую дверь и ухмыльнулся. Неверов вошел с необычным для себя виноватым видом. После “открытия” барьера против обоснованного, но неразрешенного любопытства он должен был призадуматься, а это всегда на пользу увлекающимся натурам. Прежде чем что-нибудь сделать, он теперь кое-что вспомнит и сравнит…
— Ну? — напомнил о себе Тоидзе, вернее, голова Тоидзе, торчавшая в виоме, как голова профессора Доуэля из одноименного романа Беляева, писателя далекого двадцатого столетия.
— Мальчик не знал, что существует защита…
— … от дурака.
Диего исподлобья посмотрел на инженера связи, и тот отвел виноватый взгляд.
— От случайностей, Вано, от случайностей.
— Ну от случайностей, смысл тот же.
— По-моему, ты сегодня расстроен, Вано. Никто из нас не терпит бездеятельности, особенно в таких условиях. Когда-нибудь мы научимся управлять своим любопытством, чтобы оно не оборачивалось злом. Может, человек не стал бы человеком, не будь он любопытен? А Лен молод, выдержки не хватает, но у него неплохие качества: искренность и восприимчивость к толковым объяснениям.
— Спасибо, я понял, — криво усмехнулся Тоидзе. — Я и вправду сегодня расстроен, мою кандидатуру снова отклонили.
Он, очевидно, имел в виду то, что давно хотел попасть в число дежурных на Эниф, но по каким-то причинам научный совет Базы уже в третий раз вежливо советовал ему подождать. Впрочем, эти причины Диего знал, как никто другой. “Едва ли теперь вообще кто-нибудь попадет в Зону, — подумал он. — Наша смена скорее всего последняя”. Вслух, однако, он этого не сказал.
— Ну, до смены еще полмесяца, многое может измениться, — успокоил он связиста. — Так что не унывай. Кстати, ты не в курсе, что ответили энифиане на наш вопрос относительно их космотехники? Помнишь, мы задавали им вопрос два дня назад?
Тоидзе пригладил свои знаменитые усы, не менее знаменитые, чем ресницы Гунна.
— Ничего они не ответили конкретно. Космической техники, как мы это понимаем, у них нет, как нет вообще никакой техники. В космос они выходят редко и не с познавательными целями.
— И это все?
— Не ты первый удивляешься. Тебе не кажется, что энифиане мудрее нас? Ведь главная ценность цивилизации — информация, а обмен пока далеко не равноценен, мы снабжаем их информацией чуть ли не в десять раз больше, чем они нас! Где справедливость?
— А ты спроси у Доброгнева, — усмехнулся Диего. — Он любит отвечать на такие вопросы. Что еще ты имеешь мне сообщить?
— Еще наши планетологи от безделья провели радиолокационный зондаж материка и обнаружили любопытное образование — нечто вроде наших областей со стоячими туманами. Они назвали эти туманные области — гаруа. Представляешь, километров по пятьдесят в диаметре круглые шапки туманов, а в центре россыпь странных столбообразных скал… погоди-ка, тебя запрашивает шеф. Переключи связь на ОЭЛ.
Виом мигнул и воспроизвел кабинет директора Базы, больше похожий на кусок морского пляжа. Доброгнев заметил взгляд Диего и выключил видеопласт, комната приобрела нормальный вид.
Суровое лицо Доброгнева казалось необычно напряженным, словно он ожидал плохих известий, а может быть, то сказывался эффект освещения — директор любил рассеянный голубой свет.
— Доброе утро. Что нового?
— Как будто ничего особенного. С Неверовым, очевидно, происходит то же самое, что и с остальными: прирост нервной массы, выхода энергии никакого, отсюда — нервная возбудимость и жажда деятельности.
— Но у тебя же сие не наблюдалось?
— Выдержка. Тренировка. К тому же мне не двадцать пять…
Доброгнев подумал и подключил канал связи с кабинетом Нагорина, главного врача Базы. Нагорин был не один, у передней панели медицинского комбайна, занимающего всю левую сторону комнаты, сидел заместитель директора по безопасности дежурств Руденко и разговаривал с одним из ученых-биологов, которого Диего знал только в лицо. Нагорин, оценив ситуацию, на минуту отключил связь, и, когда снова включился, ученого в кабинете уже не было.
— Слушаю, — глуховатым голосом сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. Говорил он почти не разжимая губ, и тем, кто не знал его близко, мог показаться высокомерным или равнодушным. Но таковым в действительности он не был. Диего знал это достаточно хорошо.
— Что дало обследование дежурных? — спросил Доброгнев.
Нагорин покосился на медлительного Руденко и вздохнул.
— Увеличение общей нервной массы, естественно, прекращается сразу же после их возвращения на Базу, то есть вне комплекса Зоны. Нежелательных последствий, в общем-то, никаких. Конечно, за время обследования. А что случилось?
— За месяц изменения в организме почти не заметны, — сказал Диего. — Идет как бы накопление средств для…
— Скачкообразной мутации, — докончил Нагорин. — Я думал об этом. Да, риск велик. Как далеко зашло у тебя?
— Он уже может заменить компьютер, — невесело усмехнулся Доброгнев. — Что он еще будет уметь, я не знаю. Факт остается фактом — все ваши методы защиты от энифианских способов воздействия на людей в Зоне не годятся, даже пакетная силовая защита.
— Характеристики этого излучения уже известны, — произнес Руденко. — Теперь все зависит от физиков, насколько быстро они от теории перейдут к практике и изготовят нам необходимую аппаратуру.
Нагорин долго молчал, рассматривая свои руки, как чужие: такая у него была привычка. Потом тихо произнес:
— Мы все отлично понимаем, что можем найти в случае удачи и что потерять. Конечно, пандологи поставят тебе памятник, Диего, но… не пора ли заканчивать эксперимент? Ведь мы не знаем, для чего энифиане воздействуют на дежурных в Зоне излучением или целым набором излучений, влияющих на генную память. Я понимаю, соображения руководителей УАСС и виднейших специалистов ИВК, направленные на выяснения мотивов поведения энифиан, заслуживают внимания, но я уверен, что наши метды (он так и сказал метды, с ударением на “о”) выяснения этих мотивов, по крайней мере, некорректны.
— Это соображения безопасности для всей нашей цивилизации, — медленно сказал Руденко. — В УАСС работают опытнейшие прогнозисты, способные предвидеть события на годы вперед…
— Дело не в компетентности работников аварийно-спасательной службы, — поморщился Нагорин. — И даже не в том — зачем энифианам экспериментировать над нами, какую цель они преследуют. Простите меня, но любой эксперимент над человеком бесчеловечен, даже если он направлен на выяснение опасности для остальных людей. Мы же видим: цивилизация энифиан явно нездорова, негуманна в самом прямом смысле этого слова. В связи с чем встает вопрос: не станет ли Диего когда-нибудь опасен для этих самых людей, ради которых он сегодня подвергается риску?
— Вывел! — крикнул Доброгнев, избегая смотреть на Диего прямо.
— То же самое имели в виду и эксперты Управления, — пробормотал Руденко, с сочувствием рассматривая спокойную физиономию Вирта. — Не в этом ли и состоит цель энифиан — глобальная биоразведка земной цивилизации?
— Вы правы, — сказал Диего, погладив бритую голову. — Подстраховка мне не помешала бы. Но я на планете уже четвертый месяц и… ничего. Едва ли их излучение способно резко изменить человеческое в человеке, слишком долго лепила нас природа, миллионы лет.
— Прости, Диего, — тяжело сказал Нагорин. — Я не хотел обидеть.
— Чего уж там, ты-то мог бы и не извиняться. Но заканчивать эксперимент с нашей стороны преждевременно, материала для определенных выводов мало. Ну и потом… я же сам согласился на продолжение.
Нагорин сардонически усмехнулся.
— Если ты об ответственности, то я ее не боюсь, это пройденный этап. — Он снова усмехнулся. — Что же касается дальнейшего участия в эксперименте… меня волнуют не столько заботы цивилизации в целом, сколько судьбы отдельных личностей вроде тебя. Потому что на острие любого устремления общества всегда стоят конкретные и чаще всего дорогие сердцу люди.
— Спасибо, — серьезно сказал Диего.
— Ладно, — пробурчал Доброгнев. — У тебя больше ничего нет?
Диего замялся: вопрос был к нему.
— Есть одно наблюдение… Требует проверки, но все же думаю, что не ошибся. Видите холм в конце дороги? — Диего повернулся к станционному виому, показывающему пейзаж за стенами Зоны. — Так вот, по всему — это чужой космический корабль.
В помещениях Базы наступила тишина. Все молча смотрели на громаду холма. Наконец опомнился Руденко:
— Ничего не вижу. Не разыгрываешь?
— Оттуда ничего и не увидишь. Я сам долго сомневался, пока не проверил.
Доброгнев нахмурился.
— Каким же образом?
Диего хитро прищурился.
— Абсолютно легальным способом, не нарушая инструкции. Не забывай, я ведь мутант.
— Темнишь ты что-то, мутант. Но если твои наблюдения подтвердятся… Не пробовал определить возраст дороги?
— Каким же образом? — передразнил Доброгнева Диего. — Конечно, пробовал, получается сто пятьдесят плюс-минус десять лет. Возраст холма тот же.
— Серьезное открытие, — сказал Руденко. — И достаточно тревожное. С вашего позволения, я дам депешу в управление.
Все четверо переглянулись.
— Ладно, — еще раз сказал Доброгнев. — На Земле сумеют оценить эту информацию. До связи, разведчик. Ничего не предпринимай самостоятельно… без особых на то причин.
Виом спецсвязи угас. Диего скорректировал записи на стационарном блоке фиксации событий и задумался, глядя на стража, превратившегося в тонкое черное покрывало под порывами начинающейся бури.
На пульте тонко запищал сигнал метеопатруля.
— Вижу, вижу, — пробормотал Диего. — Зона к урагану готова.
Вскоре в зал ввалился Неверов, стал раздеваться, посматривая в окно дальновидения. Диего ободряюще подмигнул ему, и молодой человек ответил нерешительной улыбкой.

Глава 3

К ночи ураган за стенами Зоны немного утих, порывы ветра утратили свою былую мощь, рев и грохот сменился гулом и воем; ураган постепенно терял силу.
В центральном зале Зоны было тихо и уютно. Тишина и уют особенно подчеркивались черной круговертью за окнами дальновидения, пронизанной зигзагами и полосами электрических разрядов.
У пульта сидел Неверов, только начавший шестичасовую вахту, последнюю перед энифианской ночью. Он был полон сил и энергии, отчего сначала пытался петь, а потом читать вслух стихи, судя по рифмам, вернее, по их отсутствию, — свои.
Диего, наоборот, был неразговорчив и угрюм, что еще более разделяло столь непохожих друг на друга людей. Определенно с ним что-то происходило. Неверов как-то даже решил спросить его об этом напрямик, но передумал.
Иногда Диего словно резко просыпался и оглядывался вокруг с растущим изумлением, потом спохватывался и продолжал заниматься делом. Или с застывшим лицом начинал вдруг к чему-то прислушиваться, напрягался так с минуту, затем поворачивался к напарнику, лицо его смягчалось, и слабая улыбка трогала жесткие губы.
В такие моменты Неверов старался ничего не замечать и думать лишь о связи с Базой, но поведение товарища начинало его тревожить, Диего явно скрывал что-то от него, что-то существенное, пребывая при этом в неуверенности — сообщать об этом или нет…
Несколько минут Неверов просматривал записи прежних сообщений, нерешительно поглядывая на товарища, молча лежавшего на диване в спальном отделении, потом сказал:
— Знаешь, Диего, я все думаю над твоими словами о дороге. Тот холм, в который она упирается…
Диего повернул голову.
— Ну и?..
— Понимаешь, подозрительный он какой-то. Форма у него странная, а со стороны дороги он и вообще напоминает…
— Смелее.
— Ракету времен Королева!
— Ракету, — задумчиво повторил Диего. — Что ж, в наблюдательности тебе не откажешь. Не тебе одному кажется, что холм похож на ракету.
Неверов подозрительно посмотрел на Диего — не смеется ли?
— А вдруг это и в самом деле чей-то звездолет? — загорелся он. — Представляешь, какое открытие?! Давай сходим к нему, посмотрим вблизи… Если разрешат.
— Посмотрим, — спокойно проговорил Диего. — Только позже, лучше всего ночью. База разрешение даст, но риск слишком велик.
— Ну где тут риск? Пройти всего-то полкилометра.
— А ты не задавал себе вопроса: почему этот звездолет, если он звездолет, конечно, так занесен почвой? Почему он мертв столько времени, мертв, несмотря на присутствие энифиан, существ разумных? Я понимаю твои стремления, но до холма мы можем не дойти.
— Энифиане нас?.. — прошептал Неверов.
Диего посмотрел на его раскрасневшееся лицо и засмеялся.
— Воображение заработало? Сделать нам плохое энифиане, наверное, не смогут, но помешать — помешают. К тому же нарушать свое слово, пусть и данное неизвестно кому, неэтично.
Неверов потускнел.
— Интересно же!.. Чужой звездолет!.. Так близко…
— Интересно, спору нет. Но интересен не сам факт открытия чужого корабля, а то, в каких обстоятельствах состоялось это открытие. Вот и думай.
Диего вдруг упруго вскочил с дивана и подсел к пульту. Виом послушно “выдал” вечно сонное лицо Гунна и обесцветился защитой подключенного канала ОЭЛ.
— Привет, Эдвин. Я вчера дал запрос в информарий об экспедициях конца двадцатого — начала двадцать первого веков, пропавших без вести.
— Есть ответ. Передать в кристалле или на машину?
— Проще на машину, секретов в этом нет.
Гунн проделал необходимые манипуляции, и в окошке координатора связи появились строки записей и фотографии космонавтов первых межзвездных экспедиций, не вернувшихся на Землю.
Диего быстро просмотрел сообщение с Базы и разочарованно откинулся в кресле.
— Не то? А что ты ожидал увидеть?
— Ни один корабль не подходит по форме. Понимаешь, о чем речь?
— Ты об этом холме-”звездолете”? А вдруг ты ошибаешься? И, кажется, ошибся. Но тогда перед нами чужой звездолет. Кто-то до нас контактировал с энифианами. А может, и не контактировал, а погиб при посадке. Не задать ли им по этому поводу вопрос?
Гунн помолчал, помаргивая своими длинными пушистыми ресницами.
— Одобрит начальство — спросишь, — сказал он наконец.
Диего хмыкнул и переключил видеоканал в медцентр. Нагорин был там, он вопросительно посмотрел на Вирта и кивнул.
— Ты просмотрел мой последний отчет? — спросил Диего.
— Это моя обязанность.
— Заметил? Они увеличили дозу облучения. То ли форсируют события, то ли конец эксперимента близок. Боюсь, Лену придется сократить срок дежурств. Скажем, до двух недель вместо месяца, иначе у него начнется то же самое.
— Процесс продолжается?
— Ты же читал отчет. — Диего покосился на внешне невозмутимого Неверова. — Более того, он ускоряется, я начинаю теряться в этой лавине изменений.
— Плохо. — Нагорин помрачнел. — Трудно анализировать собственное состояние? В таком случае без помощи тебе не обойтись. Не пора ли все рассказать ему? — Нагорин кивнул в сторону молодого коммуникатора. — Помочь тебе сможет только он один. Пока. Кстати, я вышел в секториат УАСС с предложением прекратить разведку независимо от вашего на то согласия. Опыт перерос рамки безопасности для его участников. Впрочем, он с самого начала был небезопасен.
— Не казни себя, — тихо проговорил Диего. — В таких вопросах трудно разобраться без проверки, а прогнозисты мы еще слабые.
Нагорин несколько мгновений смотрел на Вирта оценивающе, какое-то острое сожаление мелькнуло в его мрачноватых серых глазах, он кивнул и отключился.
У Неверова, очевидно, кончился заряд терпения, потому что он вдруг повернулся к сгорбившемуся Диего и произнес:
— Не ожидал от тебя такого свинства, уважаемый. Целых полторы недели я живу с тобой под крышей Зоны, будь она трижды благословенна, и ничего не знаю!
— Потише, Лен, я слышу тебя хорошо. Один из древних мыслителей говорил, что долго живет тот, кто меньше знает. Шутка. Об излучении ты уже наслышан, наши милые невидимые и неуловимые энифиане нашли вид излучения, вызывающий у нас изменения организма на молекулярном уровне. У всех дежурных до меня и у тебя тоже оно вызывало только увеличение объема нервной массы. Но вы дежурите всего по месяцу, а я уже четвертую смену…
— Но почему именно ты?
— Потому что я, кроме всего прочего, являюсь еще работником спецотдела УАСС. Теперь понятно?
Неверов криво усмехнулся.
— Понятно. Ну и денек сегодня, новость за новостью!
— Ты не интересовался, вот для тебя и новость. Но проблема перед нами стоит трудная. Энифиане перекрыли все источники информации, кроме официального канала; это не насторожило бы нас, если бы не их излучение, проникающее в Зону через все слои изоляции и силовую защиту. Вот что, Лен, отрегулируй-ка медкомбайн, мне необходимо в течение нескольких дней контролировать твое состояние. Не волнуйся, для сравнения. Я сейчас лягу, а ты буди, если что случится.
— Хорошо, — кивнул торопливо Неверов.
— Я в бассейн. — Диего кивнул и вышел из зала.
Неверов проводил его взглядом и погасил свет в зале. За стенами Зоны бушевала гроза, и всполохи электрических разрядов освещали зал дивными переливами холодного света.
Внезапно вспыхнул виом связи с Базой, показав обстановку одного из лабораторных отсеков, у виома стоял озабоченный Доброгнев. Из-за помех виден он был плохо, но Неверову показалось, что директор Базы нервничает.
— Как буря? — спросил Доброгнев, пробежав глазами по темному залу. Голос его был едва слышен. — Впервые длится так долго. Держитесь?
— Все нормально. Что нам сделается? Стены прочные плюс защита…
— Да и в метеорологическом отношении нам повезло: Зона расположена в довольно спокойной области материка, ураганы здесь гости редкие… А где Диего? Спит?
— Пошел в бассейн, сейчас придет.
— Он в последнее время ни на что не жалуется?
— В каком смысле? — растерялся Неверов.
— Ну как тебе сказать… — Доброгнев понизил голос и прищелкнул пальцами, подбирая выражение. — Жалобы на здоровье, эмоциональные вспышки, на головную боль…
— Нет, — с облегчением сказал Неверов. — Ничего такого не было. Правда, иногда он словно прислушивается к себе, чего-то ждет…
— Ждет, значит, — пробормотал Доброгнев, уходя в свои мысли. — Ну, это в порядке вещей. Ладно, спокойного дежурства.
Виом опустел.
Вернулся Диего с яблоками и кувшином шипучего сока, налил бокал Неверову, остальное поставил рядом с диваном. Сок и яблоки были его слабостью.
Если бы Неверов пригляделся, он бы заметил, что Диего движется с закрытыми глазами, причем безошибочно. Но Лен не приглядывался. За окном дальновидения ураганные порывы ветра яростно хлестали стены здания ручьями дождя и цветного пламени. Гроза, вопреки прогнозу метеопатруля, усиливалась вновь.
…К шуршанию и скрипам затухающей вечерней жизни за стенами прибавился вдруг иной звук — долгое басовитое гудение.
Диего насторожился, прислушиваясь. Он находился в абсолютной темноте и все же ощущал явное присутствие каких-то огромных твердых предметов вокруг себя. Внезапно без всякого перехода он очутился в дневном лесу Энифа: светило замерло в зените, густой перистый кустарник был почти полностью золотистым.
Тела своего разведчик не чувствовал, ощущение было такое, будто он смотрит на мир чужими глазами, причем с внушительной высоты.
Басовитое гудение, не смолкавшее ни на миг, перешло в гул, потом в рев, и, наконец, под аккомпанемент адского грохота в нескольких сотнях метров от Диего с небес рухнула раскаленная добела масса. Жара, однако, он не ощутил, а масса, перестав двигаться, начала быстро гасить сияние, и вскоре Вирт понял, что видит перед собой космический корабль.
Пошевелиться он все еще не мог, оставаясь как бы бесстрастным наблюдателем, зато подмечал все детали необычного прилета космических гостей.
Долгое время (Диего показалось, что прошло много дней) чужой корабль стоял неподвижной скалой, окруженный со всех сторон “толпами” стражей. Потом в фиолетовой обшивке корабля появилась щель, и на почву лесной поляны выползли странные существа, похожие на свежевыкорчеванные пни. Существа эти с помощью своих многочисленных корневидных рук-щупалец смонтировали какие-то механизмы и, не обращая внимания на вопящих стражей, принялись строить… дорогу!
Это продолжалось долго, Диего не чувствовал течения времени, но все же почему-то знал — долго. Стражи унялись, основная их масса улетела, осталось трое, наблюдавших за чужим звездолетом с вершин откуда-то взявшихся шестов. Ничего похожего на их теперешние насесты Диего не заметил, видимо, они появились недавно, когда на Эниф пришли люди.
И вот Диего, с интересом следивший за действиями стражей и существ-пней, увидел, что дорога длиной в полтора километра построена. Тотчас же “пни” прекратили деятельность, многорукие, похожие на хозяев механизмы выволокли из звездолета какие-то конструкции и принялись за сборку. А когда новая машина была построена, Диего понял, что “пни” строили не дорогу, они строили взлетную полосу, потому что собранный аппарат был самолетом.
Самолет загрузили, несколько “пней” залезли внутрь, и после разбега по “дороге” он исчез в пустом небе. Стражи не мешали полетам, хотя устроили подозрительную возню возле громады чужого корабля. И еще Диего отметил, что за все долгое время работы прилетевшей экспедиции в окрестностях корабля царило поразительное спокойствие: не пронесся ни один ураган, ничего похожего на сильную грозу или черную бурю.
Самолет совершил несколько полетов — Диего мог только догадываться, что “пни” изучали Эниф. А потом он вдруг заметил некоторые изменения в облике “пней”: из ярко-желтых они превратились в грязно-зеленые, тела их стали деформироваться, раздуваться, “головы” уменьшаться. Они все реже появлялись возле корабля, пока совсем не прекратили выходы.
Самолет их с очередной группой исследователей улетел и больше не вернулся… Долго, очень долго корабль стоял неподвижный, угрюмый, словно покинутый, но в один из дней вдруг загрохотал, вспыхнул ослепительным пламенем, клубы дыма и пыли полетели из-под него во все стороны, скрывая перспективу.
Поднимался он величаво, напомнив Диего старты первых космических кораблей — “Союзов” и “Аполлонов”, — но как-то уж очень неуверенно и слишком медленно. Поэтому улететь не успел: налетели тучи стражей, облепили поднимавшийся корабль, и разом все изменилось — рев стих, и чужой корабль плюхнулся на прежнее место. Пыль осела, стражи улетели, наступила тишина и неподвижность…
Лишь спустя “много дней” в корпусе звездолета открылся щелевидный люк, и на серую полосу взлетной полосы выползло какое-то существо. Диего вгляделся и с ужасом понял, что это страж! В корабле не должно было быть стражей, выполз, конечно, последний повелитель звездолета, но уж очень он походил на стража!
Мир сузился для Диего до размеров собственных глаз, потемнело. Тут он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.
— Что? Кто это? Зачем? — забормотал он, силясь открыть глаза и удивляясь вернувшейся способности говорить, и увидел над собой встревоженного Неверова. — Что такое? — спросил он, поднимая голову от подушки.
— Ты спал и стонал, вот я и… Плохо себя чувствуешь?
— Да-а… собственно, нет, все нормально.
Диего откинулся на подушку и с удовольствием оглядел знакомую обстановку зала связи.
— Все нормально, малыш, просто я видел любопытный сон. Долго еще до конца смены?
— Два часа. Ты спи, энифиане молчат — ночь у них. Страж тоже молчит. Полетал немного над Зоной, пока ты спал, и снова сел, до утра теперь. Ураган уполз к Синим Горам.
— Уговорил. — Диего потер глаза и повернулся на бок. — Ну и сон!
— Расскажешь?
— Обязательно, позже. Лен, будь другом, принеси сока, лучше всего березового, а?
Неверов улыбнулся и кивнул.
Окно дальновидения казалось толстой плитой из черного непрозрачного стекла — ни огонька, ни отблеска света не мелькало в его глубине.
Темнота за стенами Зоны была такой всеобъемлющей и глубокой, что казалось — Зона погребена под километровой толщей скал или вод океана.
Неверов, налюбовавшись энифианской ночью, принес из стандартного синтезатора гору фруктов и с удовольствием смотрел, как Диего ест.
— Итак, у нас осталось пять часов личного времени, — кряхтя произнес Диего, нагибаясь за упавшим яблоком. — Кстати, поздравляю тебя с полной адаптацией в условиях Зоны. Не тянет на Базу? Восторженные взгляды операторш и все такое прочее…
— Не тянет, — смутился Неверов и с хрустом откусил сразу пол-яблока, хотя есть не собирался. — К дежурствам я действительно привык, как-никак две недели здесь, опыт, понимаешь… Сегодня прилетал какой-то незнакомый страж, орал на нашего меланхолического. Я только что вспомнил.
— Вот как? — пробормотал Диего. — Кричал? Начальник, наверное. За лень ругался.
Они улыбнулись друг другу. Неверов привык к тому, что Диего постоянно к чему-то прислушивался, поэтому ни о чем его не спрашивал, справедливо полагая, что ему все будет рассказано, когда придет время.
— Между прочим, — сказал он, доев яблоко. — Ты обещал мне рассказать свой сон, помнишь?
— Сон? — пробормотал Диего. — На сон, брат, тот “сон” не похож…
Со времени своего странного “сна” Диего не раз размышлял над поразительным совпадением увиденного во сне с тем, что он знал о холме в конце дороги, и пришел к выводу, что сон — это скорее всего наведенная гипноиндукционная передача и он стал ее реципиентом. Ибо чем мог быть навеян такой сон? Откуда такая ошеломляющая правдивость и жизненность? И главное — почему он так подробен? Сны, как правило, забываются почти сразу, а в этом помнится каждая мелочь. Но тогда возникает вопрос: кому и зачем понадобилось проводить сеанс гипноиндукции? Причем избирательной, Неверов ведь ничего не видел и не слышал. Получается, что он, Диего Вирт, землянин, приобрел информацию, прямо отвечающую на вопрос, какова цель эксперимента энифиан. Сами ли энифиане решили сообщить об этом или у людей появился неизвестный союзник, рискнувший предупредить их о замыслах хозяев планеты?
О “сне” Диего сразу же сообщил на Базу, но с тех пор по этому вопросу База молчала, очевидно, дело вращалось в институтах Земли.
И еще одним соображением поделился Диего с Доброгневом: звездолет “пней” из его “сна” был настолько неуклюжим и древним, судя по работе двигателей, — ракетно-ядерным, что межзвездным кораблем его трудно представить. В связи с чем стоило поискать родину “пней” как в системе Энифа, так и у ближайших звезд. Открытие цивилизации “пней” послужило бы отличным доказательством того, что “сон” Диего — утечка информации из стана энифиан, происшедшая без их участия.
Не дождавшись продолжения, Неверов переменил тему разговора.
— Не могу понять истинных функций стражей. — Он кивнул в сторону окна дальновидения. — Разумными они не выглядят, делать ничего не делают. Сидят и орут время от времени. Глядя на них, я всегда вспоминаю гарпий из древнегреческого эпоса.
Диего прищурился.
— Похоже. А насчет их разумности… Может, с их точки зрения мы тоже выглядим кретинами?
Он вспомнил, как год назад был установлен контакт с энифианами.
Линейный разведчик класса 2004 “Искра”, последний из серии ненацеленных5 кораблей Даль-разведки, задачей которого был поиск разумной жизни в созвездии Пегаса, изучая систему звезды Эниф, эпсилон Пегаса, обнаружил, что вторая планета системы, с мощной, насыщенной электричеством атмосферой, населена странными существами, названными впоследствии стражами. Биологическое исследование планет не входит в обязанности линейного разведчика первого класса, поэтому “Искра” спустя сутки стартовала с поверхности планеты и… была буквально атакована стражами.
Старт пришлось отменить, разведчик попытался перейти на облетную кривую, но это ему не удалось: стражи свободно перемещались в пределах атмосферы (и даже за ее пределами, как выяснилось позднее), и лишь включение рейсового режима позволило кораблю вырваться из неожиданных объятий планетарной биомассы. Поведение стражей было столь недвусмысленным, что разведчик, покружив на десятитысячекилометровой высоте, вынужден был отказаться даже от картографирования и фотометрии планеты. Однако энифиане первыми просигнализировали о своем желании вступить в контакт, хотя сигналы были расшифрованы только на Земле. В то время никто не предвидел последствий этого контакта. Земля ликовала по поводу обретения братьев по разуму…
Неверов прав, роль стражей в этой истории не ясна, но название им выбрано удачно. Стражи, сторожа, охранители тайн энифианской цивилизации… А сами энифиане законспирировались так хорошо, что невольно начинаешь предполагать разум у этих “симпатичных” тварей. И все же почти полное совпадение “сна” с действительностью — и там и тут вмешиваются стражи и задерживают космические корабли. Нет, это не сон, это правдивая история, рассказанная тем самым последним “пнем”, который превратился в стража… Больше некому… и незачем. Что же молчит Земля?
Диего перестал есть и с сожалением посмотрел на фрукты, рассыпанные по столу.
— Знаешь, в последнее время я никак не могу насытиться, хожу голодный, как бронтозавр. К чему бы это?
За стенами Зоны вдруг странно закричал страж, сорвался с насеста и долго летал над зданием, словно высматривая в нем что-то громадными белыми глазами без зрачков. Диего при этом напрягся и замер, прислушиваясь, потом расслабился и смахнул выступивший на лбу пот.
— Я почему-то чувствую к этому уроду симпатию.
— Родство душ, — пошутил Неверов, у которого мурашки поползли по спине от слов товарища. — Кстати, что ты все время сидишь с закрытыми глазами? Спать хочешь?
Диего на мгновение открыл глаза — Неверов похолодел! У Вирта были совершенно черные, словно целиком занятые зрачками глаза!
— Понимаешь, Лен, — глухо сказал Диего. — Я, понимаешь, вижу сквозь веки… и не только сквозь веки. Вот, понимаешь, какой коленкор.
Неверов сглотнул.
— Надо сообщить об этом на Базу, Нагорину.
— Он знает. Не пугайся, старик. Хотя… мне тоже, честно говоря, страшно. Не такой уж я и герой, а?
— Что же делать? — Неверов улыбнулся неуверенно, растерянный и встревоженный.
— Пока ничего. Чувствую я себя неплохо, разве что есть хочу все время, так это не беда, как ты думаешь? — Диего явно пытался поддержать коммуникатора. — Кстати, какими ты представляешь энифиан? Ради любопытства?
Это “кстати” Вирта было как нельзя кстати — слишком богатое воображение Неверова рисовало ему такие картины, от которых он, по собственному выражению, мог “прослезиться алмазами”.
— Какими? — переспросил он, всплывая к яви. — Ты же прекрасно знаешь, что энифиане ничего не ответили на прямой вопрос, а по косвенным данным можно только предположить, что они не млекопитающие, не рыбы и не насекомые. Рептилии? Биологи, кажется, открыли здесь нечто подобное. В разумную плесень я не верю, в то, что энифиане — гуманоиды, тоже. Что еще? Если хочешь знать, я в последнее время вообще сомневаюсь в наличии на Энифе цивилизации. Где следы ее деятельности? Где сеть коммуникаций, опутывающая планету? Где, наконец, радиационный фон связи? Ничего этого нет…
Диего рассеянно взял со стола апельсин, взвесил его в руке, вздохнул и положил обратно.
— А как ты думаешь, к какому классу живых существ относятся стражи?
— Я не специалист по химерам, — буркнул Неверов. — По-моему, ответ на этот вопрос ты можешь получить у биологов Базы, они давно расклассифицировали всю живность Энифа.
Диего улыбнулся. Улыбка на его лице с закрытыми глазами выглядела по меньшей мере странной.
— Ладно, давай заниматься делами. Чем собираешься заняться ты?
— Не роботами, не волнуйся… сбил ты меня своими вопросами с толку. Может, пойдем поборемся? Я намерен выстоять целых две минуты. А потом поработаем с эфиром.
Вирт легко подхватился с места и напряг мышцы.
— Идет. Переодевайся.
Неверов не знал, не мог даже представить, с каким трудом давалась Диего эта легкость движений и спокойная улыбка на лице.

Глава 4

Уже перед рассветом Диего решил погулять вокруг Зоны.
— Не заблудись, — крикнул ему вслед Неверов, занятый настройкой координатора.
Диего неторопливо обошел здание Зоны, посматривая на уснувшего стража. Лес стоял тих и темен — ни одного движения, ни звука не доносилось из его таинственных зарослей. Мир стражей и неведомых энифиан еще спал.
Диего ощущал в себе такие изменения, столько возможностей, что боялся верить даже своей способности видеть сквозь любые предметы, даже сквозь стены Зоны. Слышал он также отчетливо и отлично и причем избирательно: мог слышать, например, как Неверов шагает по залу Зоны и напевает песенку или как “переговариваются” свистами автоматы в энергетическом сердце Зоны; стены при этом ему не мешали.
Воровато оглянувшись по сторонам и погрозив неподвижному стражу пальцем, Диего развел руки и подпрыгнул. Результат был такой, будто его выбросило вверх катапультой! Он взлетел выше здания Зоны, перекувырнулся через голову и приземлился в кустах в ста метрах от дороги…
В наушниках раздалось восклицание Неверова, заметившего последний акт разыгравшейся драмы — падение Вирта на спружинившую массу кустарника.
— Что с тобой, Диего?! Помочь?
— Не суетись, — хрипло отозвался Диего, переворачиваясь на живот и вставая на колени. — Это просто не совсем удачный эксперимент. Я сам… виноват… не беспокойся.
Неверов все же выскочил наружу, но Диего отправил его назад, не желая разъяснять причин своего неожиданного падения.
Полчаса он отдыхал. “Полет” вызвал такой расход энергии, что все тело казалось рыхлым и ватным, и сердце никак не хотело успокаиваться. Повторить опыт он не решался, сил на второй полет могло просто не хватить.
Страж на столбе не двигался, безучастный ко всему, что происходило вокруг него. Диего наблюдал за ним несколько минут и удовлетворенно кивнул. Под утро у стражей, очевидно, кончались запасы энергии, и они “засыпали”. “Странно! — подумал вдруг Диего. — Странно, что я не могу разглядеть строение стража. Ведь даже стены Зоны для меня “прозрачны”, почему же непрозрачна шкура стража? По-моему, мы здесь сталкиваемся с чем-то абсолютным. Абсолютным отражением, например. Надо будет посоветоваться с физиками”.
Диего прошел к дороге, вернее — взлетной полосе, построенной существами-”пнями”, в этом он уже не сомневался. Еще раз успокоил Неверова, мол, все нормально, и решил пойти к холму, вырисовывающемуся на фоне побледневшего небосвода четкой громадой.
Тишина не нарушалась ни одним звуком — уже ставшая привычной обстановка, но все же он старался ступать бесшумно, хотя знал, что стражи слышат звуки ничуть не хуже, чем он сам с его новым суперслухом. Одно успокаивало — он чувствовал, когда стражи начинали просыпаться. Это новое чувство было проверено неоднократно, и еще ни разу он не ошибся. К тому же ближайший к Зоне страж в самом деле отличался от остальных не только меланхолическим поведением, но и еще чем-то неуловимо тонким, чему Вирт пока не подобрал названия. Возможно, страж был очень и очень стар, а может быть, он не всегда был стражем.
Холм, в котором Диего давно распознал очертания космического корабля, предстал перед ним исполинской горой, вершиной уходящей в розовеющее небо. Бока его, разорванные у основания метровыми трещинами, обнажавшими днем желтые, сейчас почти черные слои почвы, были слишком круты для холма естественного происхождения, хотя это впечатление появилось лишь вблизи: издали холм выглядел не таким уж крутым.
Диего обошел его кругом, всматриваясь в провалы трещин, и ему показалось, что в одной из трещин сверкнул металл. Он напрягся, пытаясь разглядеть глубину трещины, не включая фонаря, и перед ним внезапно открылось смутно видимое пространство, какие-то пересекающиеся плоскости, уходящие вдаль туннели, застывшие тени незнакомых предметов. Новое зрение позволило ему заглянуть внутрь холма… нет, конечно, не холма. Перед ним стоял покрытый полуторавековым слоем почвы чужой космолет! Форма, обводы, детализация корпуса — все говорило об этом. Если раньше Диего мог сомневаться в своих предположениях, то теперь он видел, что это космолет. Не глазами, но видел!
Одного он не знал, хотя и всплывали в памяти детали “сна”, — почему корабль мертв, почему он стоит недвижимо столько лет. Впрочем, “сон” уже можно считать достоверной информацией. Таким образом, причина неподвижности звездолета ясна — энифиане воздействовали на прилетевших существ так, что те не поняли, что с ними происходит, и не успели улететь. А теперь энифиане пытаются проделать то же самое с людьми, тайно, ради своих, наверно, не очень чистых целей… “И мы делаем вид, что ни о чем не догадываемся… тоже ради своих целей, но целей, ведущих к благу всего человечества, ради безопасности других людей, своих товарищей. Ради безопасности других…”
В задумчивости Диего вернулся к Зоне, и вовремя: где-то далеко за обширной горной страной (две тысячи километров, машинально отметил разведчик) раздался вдруг долгий сигнал, не звук — всплеск радиоизлучения, и страж на скале шевельнулся, словно его включили, поднял голову и посмотрел на человека. Диего даже показалось, что в странных глазах стража мелькнула ирония: мол, я — то знаю, куда и зачем ты ходил…
Но страж тут же отвернулся, и Диего, покачав головой, пошел в Зону, где Неверов, облегченно переводя дух, бормотал:
— Сначала ты говоришь, что ходить туда небезопасно, а потом на практике доказываешь обратное… Вот так хорошие манеры!.. Расскажешь, как тебе удалось прыгнуть так высоко?
— Дай мне самому разобраться, — устало сказал Диего.
— Снова не ответ, а уклончивое бормотание, — с усмешкой проговорил Зубавин, снимая с головы контактор. — Помните, мы запрашивали энифиан об их теоретическом представлении о строении материи? Знаете, что они ответили? “Наши представления не отличаются от ваших!” — почти дословно. Каково?! И в остальном ничего конкретного, в лучшем случае общие рассуждения на уровне детского лепета, не дающие пищи ни уму, ни сердцу.
— Существует мнение, что… — начал Тоидзе.
— Знаю, знаю, по одной теории, энифиане испытывают нашу дисциплину, по второй, они опять же изучают наши интеллектуальные возможности, по третьей, все наоборот — мы их исследуем. Не слишком ли много теорий?
Зал исследовательского центра Базы был невелик, чуть больше ходовой рубки типового трансгала. Сюда сходились информационные каналы всевозможного рода приборов и установок и линии управления этими установками. Стены зала представляли собой терминалы компьютеров, оконечные устройства приема информации и командные аппараты: почти вся исследовательская аппаратура Базы была автоматической.
Сейчас в зале находились всего четверо: Зубавин, Нагорин, хмурый Тоидзе и о чем-то задумавшийся Руденко. Почти вся аппаратура не работала, и в зале было непривычно тихо.
— Теперь уже не секрет, что энифиане ставят в ходе контакта какой-то эксперимент, — сказал Тоидзе. — Причем без оповещения другой контактирующей стороны, то есть нас. А мы почему-то относимся к этому совершенно спокойно. Кто-нибудь из присутствующих может мне объяснить почему?
Нагорин, прищурясь, взглянул на говорившего.
— Интересно, кто же, по-вашему, относится спокойно?
Тоидзе с опаской посмотрел на Руденко.
— Не надо делать преждевременных выводов, — продолжал Нагорин. — Да, цивилизация энифиан необычна, нетехнологического типа, но именно поэтому контакт с ней чрезвычайно ценен. Что касается своеобразия контакта с энифианами, то этот вопрос находится в компетенции коммуникаторов, а не инженеров технического обеспечения. Вы ведь, кажется, инженер бортовых систем?
Тоидзе криво улыбнулся.
— Разве суждения о контакте — прерогатива коммуникаторов?
— Нет, но мнения малоинформированных людей…
— Спасибо, я понял. — Тоидзе прикусил губу. — Вы совершенно правы. Почему-то с недавних пор мне от всех достается.
Посидев с минуту, он встал и, ни на кого не глядя, вышел.
— Что ты на него напал? — пробормотал Руденко, очнувшись от раздумий. — При существующем положении дел у людей не могут не возникать недоуменные вопросы.
Нагорин досадливо поморщился.
— Положение слишком неопределенно, чтобы делать какие-нибудь выводы. Разве ты сам не видишь, что равновесие контакта в высшей степени зыбко? — Врач Базы помолчал, снова поморщился. — А вообще-то ты прав, зря я на него накричал. Я только что говорил о ценности контакта с энифианами, а на самом деле ценность-то этого контакта — величина отвлеченная и зависит больше не от информативности цивилизации Энифа, а от конкретных личностей — Диего, Неверова… того же Вано Тоидзе, тебя и меня. — Он прервал речь и посмотрел на Зубавина.
Тот выключил вычислитель и сделал движение к двери.
— Останься, Виктор, — невозмутимо произнес Руденко, не оборачиваясь.
Зубавин пожал плечами и сел у пульта.
— До сих пор мы были пассивными наблюдателями, — продолжал Руденко, — не потому, что бессильны перед энифианами, а потому, что такова была наша воля. Хотя нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что против нас, горстки коммуникаторов, вся планета. Планета! Понимаешь? До сих пор энифиане не противились смене дежурств в Зоне, которую мы установили по их желанию, но вчера…
Нагорин нахмурился.
— И я об этом не знаю?
— Не сердись, Игорь. Многие вопросы контакта находятся в ведении УАСС, и отчитываться за свои действия я буду там. Директор Базы, кстати, в курсе событий. Так вот, до сих пор мы посылали к Зоне шлюп со сменой и возвращали дежурных. Вчера шлюп не смог опуститься на планету ниже пятидесяти километров. Предвижу твой вопрос: да, месяц дежурства Неверова еще не закончился, но Управление, исходя из твоего же рапорта, решило не подвергать риску еще одного человека. Вот мы и попробовали, не афишируя своих намерений, вернуть Неверова на Базу. Не удалось. А ведь надо будет скоро возвращать их обоих…
Нагорин встал, прошелся по залу и остановился у темного экрана телескопа.
— Что же ты предлагаешь?
Руденко тоже встал.
— Я предлагаю испросить у энифиан разрешения на посадку спасательного модуля и незаметно установить в Зоне ТФ-лифт.
Нагорин, опустив голову, снова прошелся по залу.
— Я ведь не работник управления, для чего ты мне все это рассказал?
— Просто ввел в курс дела, — усмехнулся Руденко. — Ты тоже член Совета безопасности Базы. Не иронизируй. Проблемой Энифа заинтересовался Высший координационный совет, а это значит, дело гораздо серьезней, чем мы думали до сих пор. Сыграла роль, конечно, и твоя докладная записка, где ты предлагаешь прекратить контакт.
Нагорин несколько мгновений смотрел в светлые глаза Руденко, потом резко повернулся и вышел.
— Ты меня ставишь в неловкое положение, — сказал недовольный Зубавин, глядя вслед главврачу Базы.
— Что? — вздохнул Руденко. — Просто ты мне нужен. Тебе придется повторить полет к Зоне. И, может, не один раз.
— Я готов. — Зубавин повертел в руках контактор. — Но ты, наверное, хотел сказать не только это?
Руденко тяжело сел в кресло, разглаживая лицо ладонями, и сказал глухо, через силу:
— Психолог… В полете ты испробуешь новую систему защиты… Но это опасно.
Зубавин недоуменно смотрел на руководителя группы.
— Ты меня удивляешь, Юра.
Руденко отнял руки от лица, и Зубавин увидел в его глазах угрюмую и жестокую решительность.
— Это опасно прежде всего для тех, кто в Зоне, вот в чем дело. Но рисковать необходимо. Диего я предупредил. На Земле разобрались с его информацией, его “сон” — наведенная гипноиндукционная передача с головоломным психоиндексом, нечто невероятное по способу обработки. Выходит, нас кто-то пытался предупредить об опасности контакта. Отсюда и второй вывод: цивилизация дендроидов, как ученые назвали существа-“пни”, — реальность.
— Допустим. Интересно, но не ново.
— Это не только интересно. Звездолет дендроидов не смог покинуть Эниф, его просто-напросто не отпустили. Теперь понятно?
Конус модуля оторвался от диска Базы и, плавно ускоряя ход, устремился к жемчужной дымке освещенной стороны планеты. Затерялся в блеске надвигающегося дня…
Сначала Зубавин проверил автоматику модуля на скорость подчинения мысленным приказам, выписав в пространстве сложнейшую фигуру, называемую пилотами “школьным проклятием” — на курсах высшего пилотажа она обычно венчала экзамен.
Связь с Базой держалась постоянно, и в окне виома мерцали от помех напряженные лица товарищей.
В ходовой рубке модуля, кроме Зубавина, находился еще инженер энергетических установок Малахов. Сам Зубавин занимал кресло инженер-пилота.
Когда они опустились на двести пятьдесят километров над уровнем океана, Зубавин притормозил бег кораблика и, повернув голову к коренастому, раздетому по пояс — в рубке было жарковато — Малахову, сказал:
— Капсулирование.
— Действуй строго по программе, — быстро отозвался волнующийся Руденко. — Следи за временем, если через час не выйдешь на связь…
— Выйду, — пообещал Зубавин без улыбки. — Давай, — кивнул он Малахову.
Тот склонился над своим крылом пульта, и через мгновение короткое содрогание рубки показало, что модуль окутался защитным силовым полем. Теперь со стороны обнаружить его было почти невозможно: энергосфера поглощала все виды электромагнитного излучения. Определить местонахождение модуля можно было только с помощью гравитационных детекторов. Локаторов у энифиан не было, это люди знали почти со стопроцентной уверенностью, но рисковать не стали.
Связь с Базой прервалась, но это было в порядке вещей, и Зубавин, бросив короткое: “Поехали”, направил модуль к границе плотных слоев атмосферы Энифа, намереваясь войти в коридор входа на посадку точно над Зоной.
Огромный диск планеты летел навстречу, кренясь и увеличиваясь в размерах. Вскоре он занял все боковые экраны, и Зубавин вдруг отчетливо почувствовал всю огромность слова “планета”! Не камень, не скала, не горный хребет, но — планета! Миллионы квадратных километров поверхности! Триллионы тонн массы! Чужой, незнакомый и, судя по всему, враждебный мир, населенный странной расой разумных существ, мощь которой еще не измерена, но ощущается во всех их действиях. Что против этой мощи группка землян? Пятикилометровый диск Базы?..
Зубавин мельком взглянул на красное от волнения лицо товарища и, встретив ответный взгляд, понял, что мысли их во многом совпадают.
— Ничего! — с веселой злостью сказал Малахов, пытаясь, видимо, поддержать товарища. — Ничтожный вирус валит с ног огромного слона.
Аналогия инженера не понравилась Зубавину, но отвлекаться на разговоры было некогда, начиналась самая ответственная часть полета.
Корабль медленно пронизал радиационные пояса планеты, затем опустился под слой сверхвысоких облаков и пересек невидимую границу в пятьдесят километров, за которую его не пустили в первом пробном полете.
Примерно в сорока километрах от поверхности Зубавин запустил съемочную аппаратуру и автоматический комплекс экспресс-анализа. В тридцати километрах координатор визуально поймал Зону и дал изображение на окно дальновидения. С этой высоты Зону видели только автоматы.
В двадцати километрах модуль вонзился в толщу слоистых светящихся облаков, похожих на кисейные полотнища. При этом его броня отозвалась вибрацией, возбудившей неприятные для слуха обертоны звука.
— Странные какие-то облака, — сквозь зубы процедил Зубавин.
Модуль опускался теперь совсем медленно, примерно двадцать метров в секунду. Планета превратилась в гигантскую чашу с тающими в дымке краями. Небосвод уже не казался бездонно черным, в его черном отливе появились фиолетовые оттенки.
Зубавин приготовился мгновенным прыжком к поверхности закончить медленный финиш корабля, и в это время они словно со всего размаха налетели на каменную стену! Из глубины темного провала между холмами, куда нацеливался модуль, выметнулась вдруг трасса ярких, пронзительно голубых огоньков и воткнулась в защитное поле корабля. Энергия этого неожиданного и почти невидимого выпада была так велика, что пятисоттонный модуль подбросило вверх, как шарик для пинг-понга!
Не успел Зубавин опомниться, как второй удар громом отозвался в его внезапно отяжелевшем теле.
Все же сознания он не потерял, хотя кровавый туман в глазах рассеялся не сразу.
Управление перехватил координатор и уводил теперь корабль по пологой глиссаде в фиолетовое небо.
Зубавин тяжело мотнул головой, подтянул слетевший с него контактор МУ и тут заметил, что корабль, идущий уже со скоростью километр в секунду, догоняют стражи. В первое мгновение Зубавин не поверил глазам, но стражи приближались быстро, и вскоре модуль оказался со всех сторон окруженным жуткими фигурами, от одного вида которых мороз драл по коже и хотелось поскорее открыть глаза и проснуться. Каким образом эти монстры поддерживали космические скорости при абсолютно необтекаемом корпусе — нельзя было даже представить! А ведь они должны были преодолевать контактор.
Зубавин опомнился и натянул контактор.
Скорость подскочила до десяти, пятнадцати, двадцати пяти километров в секунду, стражи не отставали, будто составляли с кораблем одно целое. Не помогало и сверхскоростное маневрирование, которое Зубавин провел на голых нервах, без координатора — мешало защитное поле. Зубавин уже махнул рукой, собираясь дать команду потному от сопереживания Малахову на снятие поля, но вовремя спохватился.
Модуль вырвался за пределы атмосферы, и в следующее мгновение стражи исчезли, сгинули, будто их и не было. Будто выполнили свою миссию — отогнали непрошеных гостей. То ли они затормозили все разом, то ли непостижимым образом “вывернулись” в пространстве…
Зубавин выругался и сбросил шлем контактора.
— Снимаем поле, — проговорил он хрипло. — Возвращаемся.

Глава 5

Озабоченный Доброгнев пробежал глазами индикаторную панель и побарабанил пальцами по канту пульта, что служило у него признаком озабоченности и раздражения.
— Они не пропустили модуль. Мало того, они вообще не отвечают на наши вопросы. И я склонен полагать, что они не позволят прервать контакт, ибо двое наших товарищей полностью в их власти. Вернуть их без применения силы мы не сможем.
— Сомневаюсь, сможем ли и с применением силы, — пробормотал Нагорин. — Следует быть точными в формулировках. Возникает инцидент, а поскольку инцидентов подобного рода не знала история, то, следовательно, и решать сейчас мы не вправе. Надо запросить Землю.
— Уже запросили, — сказал Руденко. — Но в лучшем случае корабли с Земли придут через шесть-семь дней. А Вирт и Неверов? Что будет с ними? Что предпримем мы или будем сидеть и ждать?
— Предложи что-нибудь, — взорвался Доброгнев, вскочил с места и прошелся по комнате, успокаиваясь. — Извини.
Руденко понимающе кивнул.
— Давай думать, что делать дальше, думать не только нам троим, но и всем работникам Базы. Голова — это пока единственное наше оружие.
— Неужели мы не сможем взломать скорлупу их противодействия? — с неожиданной тоской произнес Нагорин. — Неужели человечество не обладает достаточной мощью?
Доброгнев изумленно вскинул взгляд на главврача Базы.
— А ты, однако, воин!
— Аника-воин, — буркнул Руденко. — Энерговооруженность человечества на порядок выше энерговооруженности цивилизации энифиан, но перед нами иное качество, неведомый противник, которому, к счастью и к сожалению, многое о нас известно. И все же конфликт с применением оружия…
— При чем тут оружие, — махнул рукой Нагорин. — Рассуждать мы умеем, а что дальше?
— Это называется: посовещались, посоветовались и решили, — усмехнулся Доброгнев. — Один ум — хорошо, а три — куда лучше! — Он повернулся к Руденко. — Кстати, что же ты выяснил, рискуя людьми, когда посылал модуль в этот ненужный, как мне кажется, разведывательный полет?
— К сожалению, нужный, — сказал Руденко. — Земля вслед за нашей информацией о “сне” Диего сразу же посоветовала попытаться доставить Неверова на Базу, минуя все официальные каналы. Поэтому я действовал без вашего ведома… Ну а второй раз нужно было спровоцировать энифиан на активную акцию с целью разведки их военно-технического потенциала, чего мы и добились, хотя сами энифиане так и остались в тени, исполняли все стражи. Специалисты техсектора УАСС уже разобрались в нападении на модуль — это мезонный разряд огромной энергетической “массы”.
— Спецслужба, спецотдел… спецканал, — буркнул Доброгнев, включая обзорный виом. — Тайны какие-то… К чему все это? Как дети, в прятки играем. Опять соображения высшего порядка насчет безопасности космического человечества?
— Напрасно иронизируешь, Ждан, — мягко сказал Руденко. — Мы обязаны предусмотреть все до мелочей, потому что в разведке мелочей не бывает. Известно ли вам, что линейный разведчик второго класса “Одинокий охотник” обнаружил у гаммы Пегаса планету, населенную, вернее — некогда населенную существами, похожими на дендроидов из “сна” Диего?
— Шутишь! — вполголоса сказал Доброгнев. — Что значит — некогда населенную?
— Это значит, что планета представляет собой лишь памятник исчезнувшей культуры. Коммуникаторы там уже не нужны, контакт устанавливать не с кем.
— Опоздали? — очень спокойно сказал Нагорин, переводя взгляд на виом, в черноте которого засиял опаловым светом бледный диск Энифа. Его слова могли относиться и к сообщению Руденко, но товарищи поняли: Нагорин говорил о дежурных в Зоне.
Где-то около трех часов ночи, не энифианский тридцатичасовой, а порядковой — для отдыха одного из дежурств в Зоне, Неверов проснулся от крика.
В зале царил мрак, не нарушаемый несколькими цветными огнями пульта. Окна дальновидения не работали, постель Диего была пуста, в зале его не было.
Неверов полежал с открытыми глазами, привыкая к мраку и гадая, отчего он проснулся. И почти явственно услышал медленный нечеловеческий голос, струящийся откуда-то из-за стены. По телу прошла жаркая волна, сердце отозвалось колокольным звоном… Снова послышался голос, медленный, какой-то “картонный”, совершенно не похожий на живую человеческую речь.
Неверов вскочил, сдерживая желание закричать, и включил дальновидение. Виомы прозрели, и он увидел чудовищную по своему неправдоподобию картину: на дороге напротив Зоны расхаживал страж, а рядом стоял Диего Вирт без скафандра (!) и смотрел на Зону, смотрел пристально и ожидающе. Неверов невольно взмахнул рукой, и Диего, словно мог видеть его жест сквозь стены, кивнул в ответ и отвернулся.
Лен сильно сдавил виски пальцами, зажмурился, но, открыв глаза, увидел ту же сцену: расхаживающего стража и спокойно стоящего в смертельной для человека атмосфере Диего. Тогда он подошел к пульту и сухо спросил координатора, что тот видит на дороге.
— Стража, и существо, похожее на человека, — так же сухо ответил координатор.
— Существо?! — Неверов осторожно, на ощупь сел в кресло оператора связи.
Пока он ломал голову, сообщать ли о случившемся на Базу или выйти к Диего, к Зоне подлетели еще пять стражей. Они уселись вокруг человека, и тут Диего снова оглянулся на Зону. Неверов похолодел, но не от взгляда, а от голоса, раздавшегося, как и минуту назад, внутри него. Он понял, что все это означает: Диего просил помощи, звал к себе.
Неверов больше не размышлял. Он подхватился с кресла, крикнул что-то вроде: “Держись, Диего!” — и бросился в бокс за скафандром. Облачась, увидел, что стражи как по команде снялись с места и медленно полетели в долину между холмами. Диего Вирт, волоча ноги, останавливаясь и оглядываясь, побрел за ними. Было заметно, что идет он против воли и все-таки ничего не может сделать.
Неверов еще раз крикнул, теперь уже от ярости, кое-как зарастил скафандр и бросился из зала, доставая на ходу пистолет. Вирта он увидел уже в сотне метров от Зоны, все еще пытавшегося сопротивляться. Рука у Неверова дрожала, и первый разряд “универсала” пришелся на последнего стража, прикрывающего спину Диего. Страж кувырком полетел на дорогу, а его собратья разом оглянулись, и глаза их с непередаваемым выражением впились в Неверова, гипнотизируя, парализуя волю и желания. Спасло его то, что Диего на мгновение вышел из-под контроля и вмешался в схватку.
Он взлетел в воздух, вычертил крутую петлю и спикировал на стражей сверху, словно решил пойти на таран. Стражи бросились врассыпную, ловя Диего в “перекрестья глаз”, и Неверов, усилием воли освободившись от дурмана чужого влияния, успел еще два раза разрядить пистолет…
Диего пришел в себя уже в зале связи, куда притащил его Неверов, не чувствуя от возбуждения тяжести тела.
— Вызови Базу, — глухо сказал Вирт, почти не разжимая губ. — Плохо мне, Лен…
— К-как плохо?! — испуганно забормотал Неверов, торопливо стягивая скафандр. — Почему плохо? Очень плохо? Сейчас, подожди чуть-чуть, вызываю…
Диего попытался привстать, повел головой и повалился набок.
Неверов кинулся к нему, потом к пульту, снова к нему и, наконец, обругав себя вслух, вызвал Базу.
Сообщение о случившемся, не слишком вразумительно переданное им дежурному, вызвало на Базе настоящий переполох. Пока искали Доброгнева и его заместителей, Неверов включил медицинский комбайн, подсоединил к нему рецепторные “усы” и со связкой проводов устремился к Диего. Но подключить к нему датчики не смог.
То, что он принял за странную одежду на коммуникаторе, оказалось телом Диего, деформированным, покрытым не то чешуей, не то потрескавшейся кожей. Руки Диего тоже изменились, стали длиннее и тоньше. Да и все его тело, уже почти не человеческое, на глазах продолжало изменяться, перерождаться, деформироваться…
Неверов сделал неуверенный шаг вперед, но Диего снова зашевелился, подогнул под себя руки и сел, и Неверов, задохнувшись, отскочил назад и выронил датчики.
— Что там у вас? — послышался от пульта встревоженный голос Нагорина.
Неверов оглянулся и показал рукой.
В виоме показался Доброгнев, потеснив главврача.
— Что? — повторил он вопрос Нагорина, но в это время Диего встал и пошел к пульту, странно переваливаясь своим необыкновенным телом. Чем-то он стал похож на стража, неуклюжестью, что ли? — и это сравнение доконало Неверова.
— Пусть все выйдут, — сдавленным голосом произнес Диего.
Доброгнев побледнел. Повернувшись к замершей в немом удивлении группе людей, набившихся в центр связи Базы, сделал короткий и понятный всем жест.
Зал опустел, остались Доброгнев, Нагорин и Руденко.
— Организм перерождается внезапно и почти полностью, — хрипло сказал Диего, цепляясь руками за пульт. — Видите?.. Не только… нервная система… перестраивается все — энергетика тела, химизм и метаболизм… — говорил разведчик с паузами, словно с трудом подбирая слова. — Скачкообразно, я не успел… сообразить… и предупредить… Я пытаюсь бороться, но они, очевидно, кроме всего прочего, встроили “механизм подчинения” радиоприказу — воля подавляется до потери сознания, как только я начинаю сопротивляться… Но для людей я не опасен (Нагорин поморщился, переглянувшись с Руденко), просто я получил такие способности, о которых и не смеют мечтать пандологи…
— Какие? — вырвалось у Доброгнева, хотя он тут же пожалел об этом.
— Я вижу в любом диапазоне волн. — Диего, тяжело дыша, с трудом уселся в кресло в нелепой позе. — Правда, мне сейчас мудрено разобраться, все так смешалось… Еще я могу летать, дышать в любой атмосфере и даже совсем не дышать… А также я могу сказать, о чем в данный момент думает мой сосед.
С ужасом и каким-то суеверным восторгом смотрел на Диего Неверов, чувствуя себя совсем плохо.
— Мы можем помочь? — спросил Нагорин.
Выразительная гримаса исказила лицо Диего.
— Можете. Первым делом — не паникуйте, не спешите с решениями.
Доброгнев мгновение вглядывался в Вирта, потом обратился к Неверову:
— Как вели себя стражи?
Неверов бессмысленно посмотрел на него, помотал головой, избавляясь от оцепенения, и перевел взгляд на виомы дальновидения. Все было как и прежде: сонная тишина, струйки испарений над дорогой, вернее, взлетной полосой дендроидов, неподвижный страж на скале, застывший, как изваяние. Неверов вспомнил, что только этот страж, запомнившийся своим меланхолическим поведением с давних пор, не вмешивался в историю с Диего. Симпатизировал людям? Или у него была иная роль?..
— Их было много, — сипло отвечал Неверов и прочистил горло. — Они хотели увести Диего с собой. Я отогнал…
— Я не мог сопротивляться, — тихо пробормотал Диего, бесцельно поводя уродливыми руками; он заметно слабел. — Сначала было интересно, а потом — как удар по голове… — Он замолчал, вдруг дико посмотрел вокруг и завалился на пульт.
Неверов подбежал к нему, приподнял голову, коснулся лоснящегося плеча и дернулся, как от электрического удара.
— Что мне делать? — с отчаянием сказал он, оглядываясь на застывших в тысячах километрах от него людей.
— Их надо возвращать немедленно, — скороговоркой произнес Нагорин.
— Как? — возразил Руденко. — Я не знаю, какой будет реакция энифиан, если мы попытаемся забрать дежурных силой. Еще хорошо, что они не прервали связи с Зоной.
— Но делать-то что-то надо…
— Обычные модули слишком хрупки, — тяжело сказал Доброгнев. — И даже если бы мы имели ДМ или крейс-роботы…
Они одновременно посмотрели на Неверова и замолчали.
— Что делать с Диего?! — закричал тот, уже не владея собой. — Ему же плохо!
— Не кричите! — тихо проговорил Нагорин. — Подключите к нему киб-диагност и дайте воды, это ему не повредит. Данные диагноста передайте в медцентр, параметры линии я укажу. А ты, — он повернулся к директору Базы, — запроси энифиан непосредственно с Базы и продублируй через Зону, может быть, они все же откликнутся.
Доброгнев кивнул, быстро пересек зал и открыл дверь.
— Где видеоники? Гунна ко мне!
Вскоре в центральный зал Базы вошли трое: Тоидзе, Назаров и Гунн — старший из специалистов по видеосвязи.
— Нужна прямая связь с Землей. Как скоро вы ее дадите?
— Через час, — подумав, сказал Гунн. — Если, конечно, не лимитировать расход энергии.
— Связь экстренная, приступайте. Вано, попробуй связаться с энифианами напрямую, минуя Зону. Вы, Евгений, передадите ту же информацию через аппаратуру Зоны.
Назаров молча кивнул.
Директор Базы повернулся к Неверову: связь с Зоной не выключали ни на минуту.
— Лен, вам придется поухаживать за Диего. Возвращать вас… в общем, рискованно, а в Зоне вам ничто не угрожает, только включите дополнительные защитные контуры, экономить энергию не нужно.
— Ох, да не объясняйте вы мне ничего, — возмутился Неверов, слегка оживший в работе. — Конечно, я помогу Диего. Только я не врач…
— Врач ему пока не нужен, — хмуро сказал Нагорин.
— Эх, давно надо было потихоньку установить в Зоне ТФ-лифт! — вздохнул Руденко. — Под видом ремонтных работ. Не знали бы никаких забот! Генераторы ТФ-поля установили, а сам лифт — не успели.
Доброгнев с досадой поморщился.
— До чего верно подмечено, вовремя… — Он снова обратился к Неверову: — На вызовы энифиан не отвечайте, но поступающую информацию дублируйте нам. И еще… — Он поколебался немного. — Слева на пульте есть стеклопанель, под ней кнопка — это кнопка запуска генератора ТФ-поля. Пользуйтесь ею лишь в случае прямой угрозы жизни, при нападении стражей на Зону… ну и тому подобное. Потому что удар скалярного ТФ-поля превратит местность вокруг Зоны в обугленную пустыню. Хорошо, если вы перед пуском генераторов предупредите нас, но коль уж не успеете…
— Сделаю, — пообещал Неверов, слушая с пятого на десятое.
Он взял бокал, стиснул зубы, все еще не решаясь дотрагиваться до горячего, безобразно изменившегося тела Диего, и попытался влить ему в рот воды.

Глава 6

Огромный диск Базы вышел из конуса тени планеты, и огненное крыло света разогнало тьму в главном зале. В зал стремительно вошел Доброгнев, высокий, не по возрасту гибкий и подвижный.
— Крейсер приближается, — сказал он, подходя к висящей в воздухе подкове пульта, у которой сидели инженеры связи, Нагорин, Руденко и два врача из медперсонала Базы. — Виден в бинокль. Как там у них? — Кивок на виом связи с Зоной.
— Без изменений, — ответил Нагорин. — Диего, очевидно, потерял много энергии, получил деадаптационный дистрессовый шок и все еще спит. Неверов держится молодцом… насколько можно выглядеть молодцом в его положении.
— Энифиане только что пытались задать вопрос, будто ничего не случилось, — сообщил Тоидзе. — Их, видите ли, заинтересовала причина возникновения земной машинной технологии. Это их первый вопрос по данной теме. Мы не ответили, и они успокоились. На наши запросы из Зоны и с Базы — молчание.
Доброгнев сел напротив виома связи с Зоной.
— На Земле полностью разобрались в их излучении, — негромко сказал он. — Я только что подумал, что мы теперь сможем вернуть Диего “первозданный” облик… после его возвращения.
В зале Зоны показался Неверов. Бледный, с лихорадочно блестевшими глазами, то и дело порывающийся оглянуться.
— Я все время слышу зовущий меня голос, — сосредоточенно произнес он. — Может быть, я заболел?
Доброгнев переглянулся с Нагориным.
— Вы проверяли себя на диагностере?
— Слегка повышенная температура… диагноз: перевозбуждение нервной системы.
Нагорин успокаивающе кивнул, хотя внутри у него все сжалось.
— Так и должно быть после той встряски. Больше лежите и ни о чем не беспокойтесь. Скоро мы заберем вас с планеты.
Неверов сгорбился, пугливо оглянулся через плечо и отошел от пульта.
Нагорин поманил директора из зала. В коридоре сказал:
— У него начинается то же самое, что и у Диего. Это заметно сильнее, потому что самообладания у него поменьше. Очевидно, из-за увеличения энифианами дозы облучения ускорился и процесс трансформации организма.
— Сам вижу. — Доброгнев помрачнел. — Сколько времени в нашем распоряжении до полной трансформации?
— Думаю, дня четыре. После этого процесс будет продолжаться даже при снятии облучения, это мы установили в лаборатории, в медцентре, смоделировав процесс. И хотя я только что успокаивал Неверова, уверенности в том, что процесс обратим, у меня нет. Да-да, несмотря на то что на Земле разобрались с излучением. Так что я не понял твоей уверенности насчет возвращения Диего “первозданного облика”. Повторяешь чужие слова? К тому же меня беспокоит состояние Диего, он до сих пор не может прийти в себя. Видимо, просчитались энифиане в чем-то…
— В чем же?
— Точно ответить трудно, но мне кажется, что человеческое тело просто не в состоянии снабжать энергией раскрывшиеся возможности Диего.
— Он же говорил, что изменился и химизм тела, и метаболизм…
— Все равно главным генератором энергии осталась печень, а генератором давления — сердце, а они в потенциале не приспособлены к такому расходу энергии, какой требует, например, полет человека в поле тяготения.
— Диего летал.
— Боюсь, он перегрузил сердце… если не “загнал” его совсем. Или мы не все о нем знаем.
— С Неверовым скверно. — Доброгнев потер усталые глаза. — Он-то ни о чем до сих пор не догадывался. Как же их вернуть? Объявить войну? Кому? Планете?.. Что молчишь?
Нагорин хмуро смотрел в стену.
Мимо пробежал по коридору Тоидзе, заметил их в нише и вернулся.
— Приняли передачу с планеты, причем не через Зону, а прямо по обычному каналу!
Доброгнев мрачно усмехнулся.
— Наконец-то! Они не могли не заметить нашей реакции, но вызывать по обычному каналу… Пошли.
Все трое поспешили в центр управления.
— Запись обычным разговорным кодом, — сообщил Гунн, колдуя над сенсорной клавиатурой связи. — То есть код этот обычной автоматической связи, используемый нами на внутренних линиях. С энифианами у нас был до этого специальный код, и только через автоматику Зоны.
— Похоже, нас просто водили за нос, — буркнул Руденко, — если они могли разговаривать с нами без переводящей аппаратуры. А может, энифиане вообще прослушивали все наши передачи?
— Передачи по ОЭЛ прослушать невозможно, — обиделся Гунн, с которого на миг слетела вся его флегматичность, — была затронута честь специалиста по связи. — Это исключено. Энифиане могли поймать наши переговоры на орбите.
— Не шуми, давай запись.
Гунн включил воспроизведение, и все услышали ровный голос дешифратора: “Разумные, называющие себя людьми. Мы, те, кого вы именуете энифианами, в целях исключения дальнейших недоразумений поясняем: во-первых, мы отличны от вас не только внешне, но и способами переработки информации; во-вторых, наша цивилизация принадлежит к одной из самых древних в окружающем звездном мире. Однако, несмотря на “детский” возраст вашей цивилизации, мы заинтересовались вами не случайно. Вы, белковая органическая форма жизни, — явление чрезвычайно редкое! В сопредельном звездном окружении таких форм жизни всего две! Но самым примечательным для нас оказался тот факт, что в процессе эволюции вы, кроме известной нам способности мыслить и инстинкта самосохранения, приобрели абсолютно непонятное нам свойство эмоциональных выражений жизнедеятельности. В настоящий момент мы выяснили: выражение чувств, эмоций представляет собой своеобразную приспособленную реакцию ваших организмов, применяющуюся при недостатке информации. Но оказалось, что эмоциональные переживания присущи людям даже там, где, по существу, никаких к этому причин не существует.
В ходе дальнейшего изучения выяснился еще один факт: в противоположность нам вы, люди, преобразуете среду обитания, подчиняя ее своим особенностям, в то время как гораздо проще и эффективней преобразовывать себя, сообразуясь со свойствами природы. А накопление измененных факторов ведет к отчуждению от экологической среды и невозвратимому изменению ее свойств. Эта особенность вашей цивилизации опасна, и мы обеспокоены.
Теперь о главном.
Для выяснения механизма эмоций мы пошли на перестройку организмов людей в Зоне контакта, имеющую большой познавательный интерес. К сожалению, мы поздно поняли, что чересчур хрупкие организмы людей не подготовлены к ускоренному преобразованию и не могут выдерживать длительного взаимодействия с общим функциональным полем разума планеты. Несмотря на это, мы предлагаем не прерывать контакта, потому что результат эксперимента в равной степени важен и для вас, вами же он может быть использован для физического совершенствования человеческой расы. Вынуждены предупредить: люди — посредники контакта в Зоне контакта — могут иметь значительные поломки жизненно важных цепей при попытке их резкого изъятия из функционального поля разума в период адаптации к условиям Энифа. Надеемся, что и для вас значение эксперимента превышает значение существования двух разумных единиц сообщества.
Связь можем держать непосредственно с центром контакта, установка Зоны контакта на планете была необходима нам только для глубокого изучения феномена человека — его эмоционального бытия”.
Конец.
Голос автомата умолк.
В зале стояла тишина. Люди были изумлены тем равнодушием, с которым в послании говорилось об участи дежурных в Зоне, являвшихся для них только “биологическими системами” и “разумными единицами сообщества”.
— Наглецы! — взорвался Тоидзе и добавил несколько слов по-грузински, яростно при этом жестикулируя.
Стоящий к нему спиной Доброгнев криво усмехнулся.
— Не надо оценивать их действия столь прямолинейно. Ты же слышал, они не знают, что такое чувство. Не знают, что значит ждать и беспокоиться, что такое страх и отчаяние, боль и гнев. Они просто констатируют факт, стоит ли упрекать их в бесчувственности?
Взоры присутствующих невольно обратились к Доброгневу, на лице которого смешались гнев, сожаление и горечь. Думал он в это время о том, что у Диего на Земле жена и ребенок, что у Неверова отец получил травму и сын об этом еще не знает, плюс к этому — его ждет невеста; что никто, конечно, не упрекнет его самого в случившемся, ибо риск — неотъемлемая часть жизни коммуникатора, но сможет ли он сам себя уважать, если не сделает всего, чтобы Вирт и Неверов вернулись? И не просто вернулись, а вернулись людьми со всеми их способностями мыслить и чувствовать!
— Странная цивилизация, — тихо сказал Нагорин, пристально глядя на пушистый шар Энифа, укатывающийся в ночь. — Перепутались понятия добра и зла, есть и откровенный расчет, и рациональные зерна рассуждений… Едва ли мы способны доказать энифианам силой, что и мы годимся на большее, несмотря на наш “детский” возраст. Все наши попытки проникнуть к Зоне, например, они пресекли без труда.
В набившейся в зал толпе послышался ропот и стих.
— Но вы слышали — они предлагают продолжить контакт, не учитывая, что в Зоне двое наших товарищей, которые нам дороже, чем результаты обмена информацией. И вот это надо доказать энифианам любым разумным способом. Разумным — понимаете?
В зале Зоны усталый от пережитого Неверов сел возле Диего и взял его за “руку”…
— Итак, перед нами выбор, — сказал Доброгнев, наблюдая, как, мерцая сигнализацией, к Базе подходит корабль с Земли.
— У нас нет выбора, — угрюмо возразил Нагорин. — Жизнь людей важнее любых проблем, даже если людей всего двое и они согласны рискнуть.
— Но энифиане говорили что-то об адаптации. — Доброгнев покосился на Гунна у пульта связи. — Я не меньше твоего хочу вернуть парней из Зоны, вернуть им человеческий облик. А ну как энифиане правы и, убрав коммуникаторов с Энифа, мы тем самым их убьем?
— Скорее всего энифиане блефуют. Они уже доказали, что не знают в своем словаре таких слов, как “честность”, “совесть” и “гуманность”.
— Согласен. Но ты учти и то, что Диего и Лен единственные посредники между человечеством и цивилизацией Энифа, единственные, кто может дать нам знание, которое мы не можем приобрести в любом другом уголке космоса!
— Может быть. Но что ты скажешь дочери Диего или отцу Неверова? Или его девушке?
— Скажу, — с горечью проговорил Доброгнев после долгого молчания. — Я скажу им правду. Да разве дело во мне?
— И в тебе, — твердо сказал Нагорин. — Во всех нас. Я не верю, что рационалистический подход к подобного рода проблемам делает людей людьми.
— Я не о том. — Доброгнев поморщился. — Каждый из нас уже сделал выбор, но разум протестует, так сказать — логика чистой выгоды. И не для себя — для нас же всех. Когда-то рисковали жизнями во имя гораздо менее значимых целей.
— Удобный тезис. И главное — правдивый…
— Может, стоит предоставить слово самим дежурным? — осторожно проговорил Гунн. — Хотя они, конечно, в таком состоянии…
— Да? — иронически поднял бровь Нагорин. — Здесь и гадать не стоит. Диего останется потому, что он работник УАСС и обязан идти до конца. А Неверов мальчишка, у него все имеет романтический ореол, он тоже останется… не столько, конечно, из-за романтики, сколько под влиянием характера Диего. Но вы-то, вы, зная, что посылаете их на заведомую гибель, что будете чувствовать вы?! Утешать себя мыслями о всеобщем благе?
— Я никуда их не посылаю, — пробормотал Гунн хмуро.
Доброгнев молчал. Он прекрасно понимал Нагорина, выдвигающего не только доводы разума, но и доводы сердца. Да, человек ради спасения друга способен на любое самопожертвование, но именно в этом его преимущество перед каким угодно существом “холодного разума”. Разве он сам, Ждан Доброгнев, не согласен спасти Диего и Неверова любой ценой, даже ценой собственной жизни?! Только главное ведь в том, что как руководитель он должен был предвидеть результат эксперимента, пусть и чужого, должен был оценить степень риска и свести его к минимуму, прервав контакт в нужный момент, не спрашивая согласия у Диего. Конечно, участие Вирта в операции санкционировано многими руководителями УАСС, но разве это снимает ответственность с него, с директора Базы?
— Бросок в Неизвестность… — произнес вслух Доброгнев. — Не потому ли мы люди, что плакать умеем и не казаться при этом смешными?..6
Звезды перемещались над их головами: База меняла орбиту, подходя ближе к Энифу. Корабль с Земли приблизился, затмив собою светило, и медленно разворачивался. Вблизи он казался могучим и непобедимым, вселяя в людей уверенность и тайную гордость за земную технику.
“Ждем, как панацею от всех бед, — подумал Нагорин. — Все же это долгий путь — через субъективное мнение каждого к объективному знанию всех. Мы еще не научились преодолевать собственные противоречия, а уже решаем проблемы чужих цивилизаций… Или так и надо? Ошибаться, чтобы выбрать правильное решение? Ибо, перестав ошибаться, кем станет человек?”
Корабль замер…
А далеко от Базы, под толщей атмосферы Энифа, в зале Зоны очнулся от долгого беспамятства Диего и улыбнулся встрепенувшемуся Неверову.
— Живем, коммуникатор? — Он перевел взгляд на окно дальновидения, в котором был виден страж на скале. — Как там наш знакомый меланхолический страж? Жив, курилка? Он единственный, кто перенес трансформацию организма и остался в живых из всего экипажа звездолета дендроидов. Надеюсь, я не слабее?
Диего снова улыбнулся и с трудом сел, стиснув руку Неверова своей непривычно горячей рукой.
— Этот дендроид мало что дал энифианам, вот они и решили продолжить опыт на нас, случай сам шел к ним в руки… не знаю, есть ли у них руки. Конечно, им повезло: два посещения планеты и оба — эмоциональными существами! К сожалению, дендроиды поздно поняли, что с ними происходит, поэтому и стоит их звездолет мертвым уже сто пятьдесят лет. А помочь им было некому.
— Я уже знаю, — тихо ответил Неверов, хотел добавить, что они-то как раз не одни и помощь придет наверняка, но промолчал.
Диего без труда прочитал его мысли.

Часть вторая
Практически бессмертен

Глава 1

Зал был тих и темен. Руденко прошел к висящей на невидимых силовых опорах подкове пульта, задумчиво склонился над ней, потом протянул руку и нащупал шлем связи. Шлем был холодным, шершавым и упругим, как шкура акулы. Звякнув, упала на пол вилка включения. Руденко потянул за шнур, усмехнулся своей заторможенности и надел шлем.
Палец коснулся сенсора, и шлемофоны заполнили характерные шумы эфира: тихий плач ребенка… невнятные голоса, шорохи, скрипы, вздохи… будто огромный невидимый таинственный человек задышал над ухом… и снова шум прибоя, шорохи, и писки, и бульканье… И вот сквозь этот тихий мерный шум пробилось тонкое звенящее стаккато маяка Энифа, длинная очередь точек и тире — все спокойно! И снова вечные вздохи эфира, порожденные излучением близкой звезды и далекого Млечного Пути…
Руденко снял шлем, несколько раз обошел комнату, касаясь приборных панелей руками, посмотрел на часы — было без восьми минут девять утра по времени Базы, наконец выбрал кресло и сел лицом к пульту, ожидая, когда соберутся остальные участники совещания.
Вторым после него вошел Нагорин, озабоченный вид которого всегда будил у Руденко тревогу и неуверенность в правильности своих решений.
— Доброе утро. Нравится сидеть в темноте?
Вспыхнул потолок. Нагорин подрегулировал освещение под розовое утро и сел рядом.
— Как спалось?
— Как всегда, — буркнул Руденко.
Нагорин, хмыкнув, покосился на обманчиво добродушное лицо руководителя группы безопасности…
— Ну, я думаю, пора авралов и тревог прошла. Контакт наконец-то вошел в русло рабочего порядка. Энифиане даже разрешили исследовать планетарные особенности Энифа, чего же еще делать?
— Вот я и думаю: с чего бы это? Еще два месяца назад все было наоборот. Помнишь, как мы бились за возвращение Диего и Неверова на Базу? И вдруг полный поворот в политике — допуск во все области планеты… за редким исключением. Мол, смотрите, мы ничего не скрываем, ищите, что вам нужно. А на вопросы по-прежнему осторожные полуответы, ничего конкретного. И до сих пор загадка — где же хозяева планеты? Кто командует парадом? Нет, не знаю, как ты, а я предчувствую еще немало авралов, по твоему выражению.
— Типун тебе на язык! Но ситуация, конечно, — нарочно не придумаешь! Кстати, сколько групп сейчас на планете?
— Ты же замдиректора, должен знать.
— Я не организатор исследований. Что у тебя за привычка отвечать вопросом на вопрос? У энифиан научился?
Руденко улыбнулся.
— Точно. Групп на Энифе десять, в каждой по десять — пятнадцать человек. А что?
— Капля в море, вот что. Чтобы изучить планету в отпущенные сроки, требуется как минимум две тысячи высококвалифицированных специалистов плюс тридцать — сорок кибер-комплексов.
— Ну, это ты выскажи на совещании, я лично против увеличения численности исследовательского персонала на поверхности. Хотя энифиане и разрешили нам проводить исследования своими методами, отношение их к нам я не назову доброжелательным. Да и информация Диего настораживает. Лучше скажи как врач: здоровью Диего ничто не угрожает? Сам-то он не скажет…
— Как ни странно, его новые способности позволяют ему чувствовать себя прекрасно.
— Давно?
— Пока проходил период адаптации, ему было тяжело. А сейчас он создал для себя двухкамерный желудок и экстразонарное сердце. Летать долго ему все равно трудно, но энергетически он в сто раз мощнее любого человека.
— Суперхомо, — без выражения сказал Руденко. — А не отразится все это как-нибудь на психике? Иные возможности — иной смысл жизни…
— Брось ты свои гадания, — сказал Нагорин неприветливо. — Он человек! Ясно? Несмотря ни на что, он человек. Возможно, остаться человеком в таких условиях чертовски трудно, не знаю… но Диего…
— Не надо считать меня машиной, обладающей лишь холодной логикой расчета. Я думал не о самом Диего, а о его родных. У него, кажется, есть жена и дочь…
— Кажется. — Нагорин сгорбился и замолчал.
Стали сходиться остальные участники совещания, руководители лабораторий и исследовательских групп.
Подошел Доброгнев.
— Что это вы молчите, как секунданты дуэлянтов?
— Очень остроумно, — буркнул Нагорин.
— Решаем этические проблемы. — В глазах Руденко мелькнул и пропал насмешливый огонек.
Доброгнев оценивающе посмотрел на хмурого Нагорина.
— Какие? Впрочем, потом поговорим. Пора начинать.
Он поднялся на возвышение у пульта и включил аппаратуру.
Рядом с Руденко сели Торанц, руководитель второго сектора УАСС, и Шелгунов, начальник спецотдела. Оба прилетели всего сутки назад, и совещание, собственно, собиралось из-за них, чтобы сразу ввести их в курс дела.
— Коллеги, — сказал Доброгнев негромко. — Давайте начнем. Общую информацию по Энифу сообщу я сам. Вопросы после сообщения.
Итак, положение на сегодняшний день, пятое февраля сто восемьдесят восьмого года, таково. Центр исследований на планете располагается в бывшей Зоне контакта, или, как мы привыкли говорить, — просто Зоне. Это удобнее, я имею в виду расположение, чем иметь центром Базу на орбите. Руководителем исследований являюсь я. Мои заместители: на Базе — Нагорин, в Зоне — Руденко. Исследовательских групп десять, по десять–одиннадцать человек в каждой. Всего на Энифе в настоящий момент находится сто пять человек, включая Диего Вирта и Лена Неверова. Основные направления исследований: планетографические — пять групп, две из них изучают океаны Энифа; биологические — две, экологическая — одна, ксенопсихологическая — тоже одна. В последнюю группу входит также группа специалистов из Комиссии по контактам.
С материалами многие из вас уже знакомы, повторяться не буду, но остановлюсь на некоторых событиях и фактах, поставивших нас в тупик. За два месяца, конечно, невозможно составить полной и правильной картины жизни целой планеты, тем более что сами энифиане ни в чем помогать нам не хотят. Более того, стражи иногда прямо препятствуют работе наших поисковых групп. Главный вопрос: кто же является разумным повелителем планеты? — остается открытым до сих пор, как это ни печально. Ни одно из уже известных нам живых существ Энифа не подходит под определение “живое существо”. В том числе и стражи, хотя мнения по этому вопросу разделились.
Известно, что Эниф, как и Земля, на две трети покрыт водой, но имеет всего один материк — Панэниф — и два архипелага островов: Северный и Южный. Орбитальное картографирование помогло нам отыскать интересные образования на теле планеты — гаруа, так называемые стоячие туманы. Это действительно места, где вечно стоят туманы, скрывающие в белой мгле группы странных, столбообразных, с плоскими вершинами, скал. Площади их колеблются от двухсот до трехсот квадратных километров, высота около трехсот метров. Мы успели сделать всего одну вылазку к гаруа, но вмешались стражи, и экспедиция едва не закончилась плачевно: один из быстролетов был сбит на скалы, экипаж получил ожоги и травмы. Все наши гневные “почему” остались без ответа. Ну, это вам известно тоже.
А вот что стало известно только теперь. Эниф — планета знаменитых шквальных ливней, гроз и ураганов. Не проходит и двух дней, чтобы над Зоной не пронеслась шести-, семибалльная буря или сухая гроза. Совсем недавно метеорологи закончили разработку карты циклонов и центров развития ураганов, и оказалось, что в местах, где расположены гаруа, гроз и ураганов не бывает совсем. В то же время появление наших групп вне Зоны тут же вызывает изменения погоды, перераспределение воздушных масс таким образом, что стоит нам только заняться оборудованием метеопостов или автоматических биостанций, как налетает ураган и работы приходится свертывать.
Доброгнев посмотрел на Торанца и продолжал:
— Может быть, это и случайность, но в таком случае природа Энифа обладает “встроенным детерминизмом действия”, как выразился руководитель группы безопасности Юрий Руденко.
— Что имелось в виду? — спросил внимательный Шелгунов, переглядываясь с Торанцем.
— Что человек для биосферы Энифа является фактором ее загрязнения, — ответил сам Руденко. — И все эти ураганы, бури и прочее — реакция биосферы на наши действия. Однако не следует придавать моей гипотезе слишком много внимания, она… — Руденко пошевелил пальцами, подбирая выражение. — Все это игра ума, не более. Ждан не хочет формулировать тот вывод, о котором мы все, безусловно, догадываемся: энифиане продолжают свою политику закрытых дверей на ином уровне, на уровне якобы явлений природы. С одной стороны, они не препятствуют изучению Энифа, с другой — частые ураганы в тех местах, где начинают работать исследовательские группы, заставляют нас самих прекращать работу. Плюс к этому откровенное отпугивание от наиболее интересных с познавательной точки зрения объектов, например, гаруа. Кстати, и ураганы в месте установки Зоны — тоже вещь любопытная. Раньше-то они были у Зоны гости редкие…
— Я понял. — Шелгунов задумчиво сощурил глаза.
— Энифиане не отказались от попыток изучения человека, его эмоциональной сферы и вообще цивилизации в целом, просто сменили методы изучения. Так?
— По-видимому, так.
— А по-моему, — сказал Доброгнев, — делать выводы рано. Конечно, нельзя сказать, что информации мы накопили мало, но вот обрабатывать ее нам зачастую не хватает времени.
— С обработкой поможет Земля, — глуховатым голосом произнес Торанц. — Десятки институтов ждут информации, только давайте. Нас же как представителей УАСС интересуют в первую очередь конфликтные ситуации. Столкновение со стражами, с другими существами и тому подобное. Как часто это случается?
— Сие вот его прерогатива, — кивнул Доброгнев на Руденко. — Он ухитряется знать даже то, чего я не знаю, я, непосредственный руководитель научного центра.
В зале вспыхнул смех.
— Чего доброго, — проворчал Руденко, — он скоро обвинит меня в скрытых связях с энифианами.
— УАСС за него ручается, — серьезно сказал Торанц. — Так, ситуация понятна. А о стражах известно что-нибудь, кроме того, что они выполняют функции сторожевой службы энифианской цивилизации?
— У Диего есть на этот счет любопытная идея, — усмехнулся Нагорин. — Будете внизу, спросите у него ради интереса. Я же, отвечая на ваш вопрос, начну издалека.
Основой множественности форм живых существ не только на Земле, но и вообще в космосе является принцип целесообразности. Человек, кроме того, “создан” природой еще и по принципу универсальности. Азбучные истины. Но вернемся к стражам. К сожалению, ни один из ученых-биологов не имел возможности изучать анатомию стража материально, с инструментами в руках. Мы можем изучать их лишь издали, на известном расстоянии, а наблюдения без активных методов познания не слишком информативны.
— Позвольте, — перебил Нагорина Торанц. — Разве вы не можете применить технику, работающую на расстоянии? Интравизаторы, например?
— Пробовали, и не один раз. Стражи непроницаемы для радиоизлучения и ультразвука, а рентген применять опасно, да и санкции на это энифиане не дадут. Тем не менее группа пандологов под руководством Денисова провела сравнительный функциональный анализ строения тел стражей по тем данным, которыми мы располагаем; кстати, многое нам сообщил Диего. Выводы, мягко говоря, озадачили как самих пандологов, так и остальных ученых. Масса тела любого стража равна восьмидесяти килограммам, отклонения незначительны, порядка десятков граммов. Но крылья их не способны поддерживать в полете даже тела массой в сорок килограммов, не то что в восемьдесят. И все же они летают! Могут возразить — Диего вообще не имеет крыльев, но тоже летает. Верно, но это означает одно — и стражи, и Диего имеют одинаковые функциональные особенности: способность управлять энергетикой тела в широких пределах, управлять силовыми полями и так далее. Денисов задал вопрос: почему стражи сохраняют такую нелепую со всех точек зрения геометрию тела? Все эти ненужные крылья, лапы, перья, гребни? Если самая выгодная по энергетическим и динамическим соображениям форма тела — шар? Ведь, по информации Диего, стражи сами себе заводы и фабрики любых необходимых материалов, строят тело любым мысленным образом, то есть могут строить и перестраивать: все мы не раз наблюдали трансформацию их тел перед ураганом. Вопрос и по сей день остается открытым. Словно кто-то извне задал стражам форму тела и запретил менять ее до возникновения опасности для их жизни. Получается, что тело стража не имеет доминанты: ни тебе универсальности разума, ни целесообразности живого существа.
— Так что же, по-твоему, стражи — машины? — скептически заметил Доброгнев.
— Почему бы и нет? — спокойно ответил Нагорин. — Биологический кибернетический механизм. Разве на Земле не создавали таких же в экспериментах? Многое говорит в пользу последней гипотезы, особенно поведение стражей.
— По мнению физиков, — негромко произнес начальник физической лаборатории, — форма тела стража близка к форме ТФ-антенны третьего порядка сложности. Да так оно, собственно, и должно быть, иначе стражи не могли бы летать. Все их крылья и лапы — суть антенны. Но есть и лишние “детали”.
— Ну хорошо, — сказал Торанц, стряхивая задумчивость. — Загадки стражей и другие тоже будем решать вместе. Теперь поговорим о Диего и Неверове, об их судьбе. Расскажите, только коротко, что они могут, каковы особенности в поведении.
— Особенностей в поведении нет никаких, — с видимой неохотой сказал Доброгнев. — А возможности… Диего способен аккумулировать электромагнитное излучение от ультрафиолетового до инфракрасного диапазона, может подзаряжаться от электросети и батарей, кроме того, вырастил себе двухкамерный желудок…
— Что это ему дает?
— В отсутствие чисто энергетической “подкормки” он может для пополнения энергии переваривать целлюлозу и даже каменный уголь.
— Ест древесину и уголь?! М-да-а… Что еще?
— Экстразонарное сердце позволяет ему летать, не так хорошо, как птицы, но все же… Слух абсолютный, физической силой не уступит грузовому роботу. Способен ощущать колебания электромагнитных полей за тысячи километров, может читать мысли, вернее, ощущает эйдетические образы, возникающие в мозгу собеседника. Это, пожалуй, главное.
— Идеал физической эволюции человека, — тихо, с расстановкой сказал Торанц. — Но мышление остается человеческим?
— Да, — угрюмо кивнул Нагорин, хотел что-то добавить, но передумал и лишь тверже сжал губы.
— Я бы не рассматривал эту проблему под таким углом, — произнес Шелгунов. — Диего скорее не суперчеловек, а химера. Что будет с ним дальше? Природа неспроста предотвратила разрушение видовой индивидуальности на Земле, а Диего в настоящее время не представляет вид хомо сапиенс, он полуфункционален. И тут надо во что бы то ни стало дознаться, чего хотели добиться энифиане, изменяя не только генотип, но и фенотип человека. Какая у них была цель? То, что они сообщили два месяца назад, не может быть главной причиной.
— Вот наиболее правильная постановка вопроса, — сказал с уважением Нагорин. — Кое-что у нас уже есть. Разработка методов целенаправленного изменения генотипов любого живого существа подходит к концу. Разобравшись в спектре мутационного излучения, которым энифиане “пичкали” дежурных в Зоне, мы можем уже сейчас начать потихоньку разматывать процесс изменения в обратную сторону, но пока что мешают два фактора: первый — пандологи не до конца изучили свойство иммунологической толерантности клеточных популяций тела Диего — “старого” и “вновь созданного”. Ну, это сугубо профессионально, и распространяться я не буду, скажу только, что, решив проблему этого блокировочного супрессора, ученые навсегда закроют проблему смертности человечества при пересадке любых органов. А второй фактор… — Нагорин искоса посмотрел на Доброгнева.
— Второй фактор — это желание самого Диего, — сказал тот сердито. — И с ним приходится считаться больше, нежели с остальными факторами. Диего наотрез отказался покинуть Эниф и вернуть себе прежний человеческий облик.
— Мотивы?
— Он сказал, что пока все загадки энифской цивилизации не будут разрешены, говорить об отступлении не только неправомерно, но и позорно. Да… и едва ли “нечеловеческие” способности мешают ему жить.
— Тоже верно. — Торанц встал. — Мне понятны все ваши тревоги и опасения, раздумья и надежды. Но у меня есть свои тревоги. Вы почему-то умалчиваете о том, что, по данным самого же Диего, энифиане “встроили” в него некий таинственный механизм подчинения своей воле. Пусть он себя пока никак не проявляет, ну а вдруг?.. И еще: почему вы уверены, что энифиане не “встроили” в Диего еще что-нибудь? Посерьезнее?
В зале стало тихо. Потом Доброгнев пробормотал:
— Пандологи его исследовали… Вы что — серьезно?
Торанц хмыкнул, прошелся между кресел.
— А вас это удивляет? Странно. Мне казалось, что вы должны были подумать об этом в первую очередь. Личные симпатии здесь абсолютно не нужны. Я тоже уважаю Диего, даже больше чем уважаю, но… Предусмотреть мы обязаны все.
Начальник сектора остановился у виома.
— Ну хорошо, оставим на время этот разговор. Как дела у второго “кролика” — Неверова? Он тоже “сверхчеловек?”
— Он может почти все, что и Диего, — сказал Нагорин после минутного молчания. — Хотя возможности его поскромней. Летать, например, он не умеет.
— Извините, — вмешался Руденко. — У меня вопрос: есть ли новая информация о причинах гибели цивилизации дендроидов? Тех, чей звездолет стоит перед Зоной? Не вмешались ли и там энифиане? Мы давали запрос управлению месяц назад, но ответа не получили.
— Информация есть, — промолвил Шелгунов. — Причина гибели головоногих разумных, то есть дендроидов, достаточно тривиальна: никто их не уничтожал. Звезда их — барстер7, последняя ее пульсация была настолько мощной, что дендроидов не спасла ни атмосфера, ни миллионы лет приспособленчества к вспышкам.
Руководители УАСС покинули зал, остались Доброгнев и Руденко. Нагорин, поколебавшись, тоже вышел, пообещав подготовить к полету в Зону один из десантных модулей.
— Что ты мне хотел сказать? — спросил Доброгнев, оглянувшись на закрывающуюся дверь. — Не мог раньше, до совещания? Кстати, ты продумал, как установить в Зоне ТФ-лифт, не беспокоя энифиан?
— Это невозможно. Энифиане остро реагируют на прибытие в Зону любых грузов и тут же запрашивают, что за грузы и для чего они предназначаются. К тому же Диего…
— Договаривай. Что-то заметил?
— Он говорил со мной рано утром. У него появилась идея настолько безумная, что она, по его выражению, и отражает истину… Но если она истинна, то жизнь исследователей на планете в опасности. Да что там в опасности — они как на пороховой бочке!
Доброгнев с шумом выдохнул воздух.
— Ну вы и даете! Что же ты Торанцу не сказал?
— Диего посоветовал молчать до тех пор, пока не будут получены твердые доказательства. Вполне вероятно, что он ошибается.
Доброгнев посмотрел на часы, решительно сел в кресло и указал на соседнее:
— Рассказывай.

Глава 2

Неверов выкатил из ангара быстролет и откинул фонарь кабины, поглядывая то на удивительно чистое утреннее темно-зеленое небо Энифа, напоминающее металлическую полусферу, то на серое полотно взлетной полосы, упирающейся в буро-желтый конус звездолета дендроидов: стараниями исследователей звездолет был почти полностью очищен от почвы.
Неверов был без скафандра, и Шелгунов несколько мгновений ошеломленно смотрел на него, пока не вспомнил, что он “мутант”.
— Не угодите в тайфун, — проворчал, стоя у входа в Зону, Доброгнев. — Служба метеопатруля у нас поставлена хорошо, так что постоянно слушайте сводку, мы передаем о зарождении ураганов и их движении каждые полчаса.
— Не беспокойтесь, Ждан, — сказал, оборачиваясь, Неверов, невольно краснея: получилось, что он подслушал радиоразговор. — Я чувствую приближение урагана не хуже метеопатруля.
— Кхм… — Доброгнев помолчал. Лица его не было видно из-за зеркального шлема-капюшона, но Шелгунов догадывался, что на нем сейчас написано.
— Тогда до связи. — Начальник центра махнул рукой и вошел в Зону.
— Поехали? — спросил Шелгунов, устраиваясь на заднем сиденье.
Неверов захлопнул фонарь, и быстролет серии “Г”, похожий на наконечник копья с прозрачным острием, взмыл над белым параллелепипедом Зоны.
— Куда теперь?
— Покажите сначала одну из “зон недоступности” на побережье океана, а потом знаменитые гаруа.
— Гаруа ближе примерно вдвое.
— Тогда сначала к ним.
Неверов кивнул, и в оперении машины засвистел тугой ветер.
Шелгунов с интересом принялся рассматривать проплывающий под ними пейзаж. Поросшая удивительно пушистым разноцветным мхом и колючим кустарником холмистая равнина уходила за горизонт. Иногда между холмами прятались похожие на малахитовые зеркала озерца тяжелой зеленой воды. Пунктиром пересекала равнину цепочка высоких игольчатых скал, на которых сидели стражи, провожающие быстролет холодным блеском внимательных желтых глаз. Потом вспыхивающий разноцветными бликами кустарник поредел и вскоре исчез вовсе. Местность постепенно повышалась, появились низкие, изъеденные эрозией скалы, выпиравшие из-под слоя серой почвы, как сломанные кости из-под кожи.
— Плато Неожиданное, — показал Неверов, не снижая скорости. — Здесь биологи впервые повстречали клювокрылов… Да вот они, видите? Внизу, слева, у скал.
Шелгунов достал биноктар и возле группы белых скал заметил две изогнутые тени. Одна из них внезапно прыгнула вверх, наперерез быстролету, мелькнули пять растопыренных когтистых лап, мембрана крыла и страшный, длинный — около двух метров — разинутый клюв, усеянный треугольными зубами.
Быстролет сделал вираж, Неверов, смеясь, выровнял полет и покосился на Шелгунова.
— Ну как? Эти птички далеко не безобидны, верно? Единственные враги бронированных скалогрызов.
— А что, есть и такие? — осторожно поинтересовался Шелгунов.
— Имеются. Функционально те же кроты, только роют ходы внутри скал. Покрыты чешуйчатой броней и, по-видимому, не летают, крылья у них рудиментарны. Но они встречаются довольно часто, а вот клювокрылы — редкие твари, ходят только парами, причем всегда парагонально: самец с самцом — самка с самкой.
— У него пять лап? — помолчав, спросил Шелгунов. — Я почему-то заметил пять.
— Вы не ошиблись, у клювокрылов по пять лап — пентагональная симметрия. Вообще животный мир Энифа задает загадку за загадкой. Все виды живых существ очень резко отличаются друг от друга по филогенетическим признакам. У клювокрылов пять лап и одно крыло; у стражей две лапы, но три крыла; скалогрызы имеют три лапы и два крыла, хотя и неразвитые… Понимаете? Такое впечатление, что природа “экспериментировала”, создавая животный мир планеты, не зная, какой вид выживет или какому отдать предпочтение. И поэтому каждый вид остался “недоделанным”.
Под быстролетом пошла удивительная ярко-красная страна — сплошные валы, натеки, складки и языки старой лавы, некогда выползшей из недр планеты сквозь трещины и поры в коре и вулканические разломы. Трещины избороздили это гигантское плато черным узором. С высоты оно казалось еще не остывшей, пышущей жаром коркой. Но нет, температура пород под аппаратом не превышала температуры человеческого тела.
— Ты хорошо разбираешься в биологических терминах, — пробормотал Шелгунов, продолжая всматриваться в кроваво-красный ландшафт.
— Я хорошо разбираюсь в биологии, — подчеркнул последнее слово Неверов. — В Зоне я увлекся работами корифеев биологии, и… понимаете, мозг, как губка, впитал всю информацию. Я бы сейчас без труда защитил минимальную ученую степень в области биологических наук. Да и в некоторых других науках тоже.
Шелгунов покашлял, слова не шли на язык, и он промолчал.
— Сейчас будет гаруа, — произнес Неверов, с непосредственностью молодости наслаждаясь в душе произведенным эффектом. — А красный пенеплен8 под нами — это в основном магнезиально-железистые пироксены. — Он встретил взгляд начальника спецотдела УАСС и засмеялся. Отвернувшись, замялся: — Извините.
Засмеялся и Шелгунов. Подумал: “Ничего, поделом мне”.
Последние минуты до гаруа пролетели в молчании. Сначала Шелгунов заметил на горизонте странное белое вкрапление в буро-красной плоскости плато. Потом вкрапление разрослось в стороны, превратилось в бесконечное снежно-белое поле.
Подлетев ближе, Шелгунов понял, что перед ними действительно на удивление плоское туманное облако, из которого проглядывали утопающие в белой мгле группы столбообразных, с поразительно плоскими вершинами скал.
Неверов замедлил полет, замер, к чему-то прислушиваясь.
— Странно, — пробормотал он через минуту.
— Что-нибудь случилось? — спросил Шелгунов, поднося к глазам свой биноктар.
— Гудит… броня быстролета гудит, слышите?
Шелгунов опустил биноктар и прислушался, на лице его отразилось недоумение.
— Писк какой-то слышу, а гудение нет…
— Ах, ну да. — Неверов с досадой поморщился. — Частота колебаний около пятнадцати килогерц.
Он остановил быстролет в воздухе и некоторое время прислушивался к тишине, поворачивая голову то вправо, то влево, как антенна локатора; Шелгунов при этом лишь иногда “хватал” своим нормальным человеческим слухом тихий свист. Потом коммуникатор снова тронул с места аппарат.
— Частота понижается, — сообщил он чуть погодя. — Одиннадцать килогерц… десять… девять…
Теперь и Шелгунов отчетливо слышал странное дребезжание — полусвист-полушипение стенок кабины быстролета. Когда частота колебаний опустилась до шести килогерц, внезапно “запели” сиденья, дрожь машины передалась и телам людей.
— Вот оно что! — сказал наконец Неверов. — Облучение! Попросту говоря, нас лоцируют, и локаторы эти где-то в черте гаруа.
— Это опасно?
— Не знаю, ничего подобного не встречал со времени дежурства в Зоне. Сейчас спрошу Диего, может, он знает.
Неверов напрягся, лицо его окаменело, резче выступили скулы и жилы на лбу. Шелгунов с невольным страхом наблюдал за этой демонстрацией феноменальных способностей молодого коммуникатора.
— Нет, к сожалению, и он не знает. — Неверов расслабился. — Посоветовал держаться подальше от гаруа и стражей, хотя их здесь, кажется, нет. Да, еще с юго-востока к нам идет черный тайфун, он еще далеко, да и зацепит нас чуть-чуть, но, может, вернемся?
“Боится за меня, — догадался Шелгунов. — Ему самому не страшен ни тайфун, ни черт, ни дьявол! Но ведь рисковать собой — не то что рисковать другими? К тому же у гаруа тайфун наверняка свернет. Вперед!”
— Понял, — улыбнулся Неверов, хотя начальник спецотдела еще не успел произнести ни слова. — Посмотрим сверху, а потом рискнем нырнуть в туман, если не помешают стражи. Никто из наших еще не бродил по гаруа.
Быстролет воспарил над странным неподвижным слоем тумана. Правда, не совсем неподвижным: если вглядеться, верхняя кромка белесых испарений, очень медленно колыхаясь, истекала струйками в небо.
Приблизилась совершенно плоская вершина одной из скал. Неверов сделал петлю и с ходу, без подготовки посадил аппарат на гладкую темно-синюю вершину скалы.
— Подождем немного, — пробормотал он, снова напрягся, как при биосвязи с Диего.
Ждали минут пять, но все было спокойно, тишина не нарушалась ни одним звуком. Стражи не появлялись.
— Видимо, энифиане сменили способ контроля, — пробормотал Неверов, снимая контактор мыслеуправления. — Стражей не видно, но я чувствую, что мы не одни. Пойдемте посмотрим.
Они вылезли из кабины, разминаясь, обошли почти идеально круглую площадку диаметром в полсотни метров.
— Интересное образование, — сказал молодой человек. — Мои интравизорные способности весьма скромны, но все же не настолько, чтобы не видеть в глубине этих скал металлические стержни. Вероятно, скалы — искусственные сооружения, как и все гаруа. Но меня все же тревожит, что стражи сегодня вежливы, я бы сказал — тактичны. Обычно они к гаруа никого близко не подпускают.
— Видимо, узнали, что я начальник спецотдела, — пошутил Шелгунов.
— А может быть, я их просто не вижу и они где-то рядом? — Неверов несколько раз повернулся вокруг оси. — Эх, сюда бы Диего! Он-то уж наверняка разобрался бы что к чему!
Шелгунов хмыкнул, подошел к краю площадки и осторожно заглянул вниз, но увидел лишь постепенно исчезающий в белой мути ствол скалы и рядом смутно видимые еще несколько таких же каменных столбов со срезанными верхушками.
— Действительно заметно, что скалы обработаны, — пробормотал он. — Да и форма необычная… Вершины — как отполированы.
— Я же говорю, что до Диего мне далеко, — сердито ответил Неверов, восприняв слова начальника спецотдела как упрек. — Он бы наверняка ответил на все ваши вопросы. — И такая убежденность была в его голосе, что Шелгунов невольно оглянулся на коммуникатора, удивляясь его вере в безграничную способность Диего Вирта видеть скрытую суть вещей.
— Насмотрелись? — Неверов полез в кабину. — Вниз не расхотелось?
Шелгунов поймал его косой взгляд, и ему показалось, что во взгляде этом промелькнула усмешка.
“Мальчишка! — с веселой злостью подумал он. — Грубить безнаказанно может только обезьяна в вольере, но никак не человек, даже обладающий такими данными. Умение, приобретенное без усердия, в подарок, далеко еще не определяет цену человеку”.
По тому, как по щекам коммуникатора разлился румянец, Шелгунов понял, что его мысль расшифрована. Он рассмеялся и дружески стукнул Неверова по плечу.
— Не журись, разведчик. Не может быть, чтобы перед ними спасовали. Вспомни историю. Стражи — не боги, но мы — люди! Понял?
“Черт бы меня побрал со своими нотациями! — подумал он, тщательно блокируя мысли. — Еще неизвестно, во что выльется этот спланированный энифианами эксперимент с усилением интеллекта. Мальчишке не так сладко, как думают ученые на Базе…”
— А локация все еще продолжается, — пробормотал Неверов в кабине, закрыв фонарь. — Кто-то держит нас на прицеле. Не потому ли стражей не видать?..
— Меня это тоже тревожит, — признался Шелгунов. — Сделаем так: нырнем в туман, пощупаем дно — и сразу назад. Не возражаешь?
Неверов кивнул, нахлобучил контактор, похожий на цветочный бутон в бронзовой оправе.
Белая пелена поглотила свет, съела все цвета и звуки. Только рядом, в десятке метров, проплывала тень одной из скал. Больше ничего Шелгунов не видел, как ни напрягал зрение.
Чем глубже в туманную невидь погружался быстролет, тем острее нависало над людьми ощущение чьего-то тяжелого присутствия, словно откуда-то сверху все ближе опускалась на земную машину гигантская лапа неведомого великана, и лишь движение вниз спасало пока людей от удара.
“Интересно, Лен же должен видеть лучше, чем я”, — подумал Шелгунов.
— Вижу только скалы, — отозвался тот, не обладая достаточным тактом, чтобы не напоминать товарищу о своем экстрасенсорном восприятии чужих мыслей. — А вот под нами что-то интересное… соты. — Неверов вдруг присвистнул. — Ну и ну! Вот это да!..
— Что там такое?
Шелгунов схватился за свой бинокль, но по-прежнему видел лишь белую кипень за прозрачным стеклом фонаря.
— Стражи! — шепотом произнес Неверов. — Нечто вроде пчелиных сот, и в каждой ячейке по стражу! Что будем делать?
— Они нас видят?
— Н-нет… по-моему, нет, сидят неподвижно, да и глаза у них не светятся. Забавно, уж не инкубатор ли это? Вот обрадуем ученую братию!
— Там есть место, где можно приземлиться?
Неверов покрутил головой и утвердительно кивнул.
— Чуть подальше, за границей сот.
— Тогда на посадку.
Быстролет скользнул влево и вниз. Приблизилась неясно видимая темная масса, распалась на частокол черных шипов. Промелькнула мимо колонна скалы, и наконец показалось дно гаруа — серо-голубое, с чередующимися пятнами круглых ям.
Нет, не круглых — шестиугольных… Действительно, соты! И в каждой яме…
— Посветить нельзя? — спросил Шелгунов, понижая голос.
— Не хотелось бы. — Неверов наморщил лоб, напрягая свою экстрасенсорную нервную систему в попытках оценить степень опасности. — Если хотите посмотреть, лучше выйти и подойти поближе. По-моему, нам пока ничто не угрожает.
Шелгунов думал мгновение, потом решительно зарастил “молнию” скафандра, автоматически проверил указатель герметичности и первым вылез в серые сумерки. На блестящий балахон скафандра тут же начал оседать беловатый налет.
Шелгунов подошел к ближайшей яме — идти было легко, как по бетону, — и заглянул. Метрах в двух от уровня ямы он разглядел жуткую фигуру стража, распластавшегося по едва заметно светящейся фиолетовой полусфере. Сначала он просто рассматривал чудовище, не различая деталей, потом понял, что этому стражу чего-то не хватает.
— Нет лап, — поймав его мысль, сказал Неверов, останавливаясь за спиной. — У него нет лап, да и по размерам он меньше летающих раза в полтора.
— Похоже, ты прав, это инкубатор, — сказал, разгибаясь, Шелгунов, и снова тревожное предчувствие кольнуло сердце. — Инкубатор. Однако мне их молчание начинает действовать на нервы. Энифианам зачем-то потребовалось показать нам инкубатор стражей — так это выглядит. Зачем?
Он еще раз посмотрел на неподвижного стража с мертвым взглядом несветящихся, как бельмо, глаз, подбежал к соседней ячейке, заглянул.
— То же самое…
Внезапно где-то родился странный шум — будто захлопали тяжелые крылья, и все стихло.
Шелгунов замер с поднятой ногой, Неверов напрягся, обращаясь в слух.
— Нет, не вижу, — глухо проговорил он. — Туман какой-то странный, липкий, плотный… хуже, чем скалы.
— Пошли назад, — заторопился Шелгунов. — Увлеклись, как мальчишки. Праздное любопытство не доводит до добра.
Они залезли в кабину, с облегчением ощущая привычную обстановку. Шелгунов брезгливо стер с рукава белый налет и не стал снимать скафандр. “Черт его знает, — подумал он, — чем это пахнет. Неверов себя обезвредит, а я сам себе, к сожалению, не медцентр”.
— Что случилось? — спросил он, заметив, как напарник замер в позе немого удивления.
— Контактор… — сказал тот растерянно. — Пропал контактор!
— Как пропал? — нахмурился Шелгунов.
— Так — нет его на месте, и все… И запасной в нише исчез…
— Не может быть.
— Да не шучу же я!
Они посмотрели друг на друга, и у обоих мелькнула одна и та же мысль.
— Не может быть! — сказал теперь уже Неверов.
Мысль была: “Заманили! Не выпустят!”
Несколько минут они искали пропавшие контакторы мыслеуправления, причем Неверов даже выходил из быстролета, но найти шлемы не удалось.
— Ладно, попробуем на ручном, — сказал наконец Неверов, откидывая небольшую панель ручного управления. В голосе его прозвучала неуверенность.
— Не приходилось без контактора? — спросил Шелгунов.
— Не приходилось… ручное управление я знаю чисто теоретически. Не дает покоя мысль — зачем это им?
— Кому?
— Энифианам, конечно, кому же еще? И самое интересное, чувствую — наблюдают за нами, но никого не вижу… А ведь в “нормальном” тумане вижу так же хорошо, как при свете…
Шелгунову на мгновение стало не по себе. В душе шевельнулся страх, но он тут же подавил его злостью.
— Ничего, проскочим. Тут всего две сотни метров. Рванем по вертикали… Я, конечно, тоже не ахти какой пилот, но все же попробую. Садись рядом.
Они поменялись местами.
Фонарь с громким щелчком вошел в паз, зашипели насосы, выгоняя чужеродную атмосферу из кабины. Быстролет оторвал медленно нос от скалы и пошел вверх. И в это мгновение Шелгунову показалось, что прямо перед глазами в кабине произошел бесшумный взрыв! Ярчайшая вспышка ударила по глазам! И наступила темнота…
Вскрикнул Неверов:
— Гоните! Вверх, вверх, быстрее! Излучение!
И только тогда Шелгунов понял, что ослеп. Он толкнул от себя рулевую колонку.
Рывок быстролета, не смягченный защитным полем, бросил его на спинку сиденья, боль в грудной клетке рикошетом ударила в голову, а потом он уже ничего не чувствовал…

Глава 3

Доброгнев сухо сказал:
— Может быть, все же не стоит рисковать? — Не было бы прецедента… Начальник сектора УАСС позволяет себе рисковать, как…
— Как это? — так же сухо спросил Торанц и, не дождавшись ответа, продолжал: — Я хочу убедиться сам, составить полную картину событий на планете. К тому же с нами Диего. А что это вы вдруг так всполошились? — Он подозрительно посмотрел на руководителей исследовательского центра. — Или дела обстоят хуже, чем мне докладывали? И риск превышает норму безопасности для неосвоенных планет?
— Не превышает, — пожал плечами Доброгнев. — Но инцидент с Шелгуновым…
— Шелгунов виноват в этом сам.
— Ему ничто не грозит, — вмешался Диего. — У него обожжена сетчатка глаза, временная потеря зрения, это излечимо. Но, я думаю, с нами ничего подобного не случится.
Торанц подождал немного — все молчали — и шагнул к выходу.
— Держите связь, — сказал вдогонку Тоидзе и добавил полушутливо: — Я на дежурстве, и мне вредно волноваться.
В кабине разместились быстро: впереди в кресле пилота Диего Вирт, на задних сиденьях Торанц и Руденко. Аппараты этого типа не имели видеоприемников, и Торанц высказал недовольство, вызвав улыбку понимания у Диего: начальник сектора думал вовсе не о видеосвязи.
Здание Зоны превратилось в белую точку и затерялось среди разноцветных холмов равнины Контакта.
— Вообще-то если бы не Лен, — сказал Диего через плечо, — плохо пришлось бы Шелгунову.
— Почему? — пробурчал Торанц, продолжая разглядывать природу Энифа, которую раньше видел только на экранах и фотоснимках.
— Неверов прикрывал его собой, собственным биосиловым “зонтиком”, и потерял энергии больше, чем если бы работал физически весь день. Когда они сели и я открыл фонарь, он был мокрый как мышь. Странно только, что он не заметил похитителей контакторов. Как могли энифиане незаметно прошмыгнуть мимо — ума не приложу!
— И снова молчание в ответ на наши запросы, — пробормотал Руденко. — Словно не слышат.
Несколько минут прошло в тишине. Торанц достал из-под сиденья бинокль и водил окулярами по наиболее интересным местам на поверхности равнины. Руденко что-то еле слышно напевал. Диего сидел как изваяние, и никто не видел улыбки в его глазах: он знал, о чем думает каждый из пассажиров, и это забавляло его с той стороны, что и они знали о его знании. Но вели себя внешне совершенно спокойно, непринужденно.
— Я смотрел у видеоинженеров странные картинки, — сказал Торанц, опуская биноктар. — Видеосвязи у энифиан, очевидно, нет?
— Нет, — согласился Диего. — То, что принимают наши антенны, скорее всего не видеопередачи энифиан, а эффект мыслеобщения стражей, эффект направленного биорадиоэха.
— Ты что же — можешь читать их мысли? — заинтересовался Торанц.
— Вопрос нуждается в уточнении, — улыбнулся Диего. — Во-первых, нет никаких доказательств, что стражи мыслят… у меня, правда, имеются кое-какие подозрения, но их еще нужно проверить. Во-вторых, я ощущаю разговоры стражей между собой чисто качественно, эдакий беззвучный толчок по нервам. Но о чем они говорят… — он развел руками, — не ведаю.
Торанц вдруг схватился за бинокль, и Диего без всякого перехода пояснил:
— Скалогрызы. Вылезли понежиться на солнышке. У всей здешней живности, кроме биоплазменного сердца-генератора, есть еще и фотоэлементные преобразователи. Вот они и блаженствуют, аккумулируя даровую манну небесную. А ночью вся жизнь на неосвещенной половине планеты замирает… по неизвестным причинам. Ведь не зависят же они в самом деле полностью от светила?
— Любопытно…
Через полчаса полета аппарат пролетел недалеко от одного из гаруа. Торанц сворачивать к нему не стал, проводил долгим взглядом, и все. Наверное, ему было достаточно случая с Шелгуновым. Вскоре кроваво-красные базальты, излившиеся миллиарды лет назад в эпоху горообразования, сменились темно-коричневой мешаниной хребтов. Здесь летающей фауны почти не встречалось, лишь на склоне гор кое-где горели ровные желто-оранжевые свечи — глаза скалогрызов.
Быстролет вдруг клюнул носом и чуть ли не отвесно пошел вниз.
— В чем дело? — буркнул Торанц, роняя бинокль.
— Сейчас я вам кое-что покажу, не зря же летели в этакую даль.
Мелькнул рядом блестящий, словно лакированный, бок скалы, небо и земля поменялись местами, и движение оборвалось.
Быстролет стоял на небольшой наклонной площадке, окруженный странным каменным частоколом, напоминающим челюсть какого-то грандиозного хищника. Рядом козырьком навис уступ угрюмой черной скалы, сзади громоздились валуны, скрывавшие под собой весь склон горы. Вершина горы пряталась за удивительно ровной плоской стеной высотой в несколько десятков метров.
— Ну и что? — нарушил молчание Руденко, с недоумением посмотрев на Диего.
— Выйдем, — решил тот. — Не беспокойтесь, потеряем пару минут, но это необходимо.
Они вылезли из кабины на коричневую осыпь. Торанц, утопая по щиколотку в щебне, обошел площадку и остановился напротив круглого черного пятна в боку скалы.
— Что это?
— След скалогрыза, — пояснил наблюдавший за начальством Руденко. — Прогрызая в скалах ходы, они цементируют их за собой. Толщина такой пробки около метра, прочность не уступает прочности основной породы.
— Зачем это им?
— Видимо, защита от извечных врагов — клювокрылов.
Торанц стукнул кулаком в перчатке скафандра по бугристой поверхности черного круга и приблизился к нависающему каменному карнизу.
— Смотри-ка, пещера!
— Заметили наконец, — с едва уловимой иронией отозвался Диего. Он одним прыжком преодолел десятиметровый подъем и окунулся в тень под карнизом. — Юра, посвети.
Руденко прошел вперед и включил фонарь, вмонтированный в конус шлема. Луч света выхватил из тьмы сводчатый туннель, усеянный кристалликами кварца. Туннель уходил куда-то вбок и вниз, совершенно не увязываясь с понятием “естественная пещера”.
Руденко углубился под своды туннеля, дошел до поворота и остановился.
— Так!
Торанц быстро спустился за ним и увидел у своих ног… ступеньки, упиравшиеся в сплошную скалу!
— Лестница, — тупо сказал он, еще не поняв смысла сказанного. — Лестница?!
— Это еще не все, — сказал Диего. Нагнулся и подобрал с серого пола бледно-розовый сросток камня, нечто вроде сломанного человеческого пальца. — Это кристалл кальцита, тут их несколько штук. Я проверил, когда-то они содержали в себе информационные записи, но сейчас — просто камни, и неудивительно: со времени их отделки прошло, по крайней мере, десять тысяч лет.
— Ты хочешь сказать… — начал Руденко.
— Совершенно верно. Я хочу сказать, что на Энифе когда-то существовала технологическая цивилизация. Перед нами ее следы. Этот туннель завален совсем недавно, примерно с полгода назад, и за перекрывшей его скалой находится хранилище подобных кристаллов.
Диего швырнул розовый цилиндрик в перегородку, и тот разлетелся стеклянными брызгами.
— Понятно, — сказал Торанц, собираясь с мыслями. — Технологическая цивилизация… а существующая, по всем данным, биологическая… Но зачем энифианам скрывать от нас это обстоятельство? Разве что… геноцид?
— Не обязательно. Вернее, — поправился Диего, — я так не думаю, а разгадка там. — Он кивнул на массивный выступ горной породы, вклинившийся в коридор. — Но пробиться туда я не в силах, нужны деформаторы как минимум на тысячу-две гравитуд. Ладно, пошли отсюда, я еще не все показал.
Они вышли из туннеля в энифианский зеленый день. Диего взобрался на поваленный каменный останец и прошел по нему к серой, в зеленоватых потеках, плоской стене, накренившейся над площадкой.
— Лезьте сюда.
Торанц, не говоря ни слова, поднялся на скалу и подошел к стене.
— Что это, по-вашему?
Начальник сектора дотронулся до стены, стирая перчаткой зеленовато-рыжее пятно, и под рукой тускло блеснул металл.
— Так! Металл?
— Молибденовая сталь, вся стена. Полтора миллиона тонн стали! Возраст тот же, что и у кристаллов, — около десяти тысяч лет.
— Странно все это, — сказал уже в кабине Торанц, с любопытством разглядывая невозмутимое лицо Диего, будто впервые с ним познакомился.
— Ты давно знал о пещере? — спросил Руденко.
— Мне ее показал старый знакомый — меланхолический страж, — не отвечая прямо на вопрос, сказал Диего. — Сей факт пока не укладывается в стройную систему моих умозаключений, но для всех нас он крайне важен, вот я и решил сообщить вам… каюсь, поздновато. Но я надеялся все загадки размотать сам. Кстати, помните разведывательный полет Вити Зубавина, когда по его модулю был нанесен мезонный удар? Я нашел то место между холмами, откуда стреляли. Там когда-то очень и очень давно был город, сохранилась только кладка фундамента да несколько плит вроде этой, из такой же молибденовой стали. К некоторым до сих пор подходят под землей питающие волноводы, но энергии в них нет, хотя я догадываюсь, откуда она поступает в нужную минуту.
Быстролет поднялся в воздух, обогнул стену и взял курс на дрожащее изумрудное марево на горизонте: океан был рядом, в ста километрах, за древним разломом планетарной коры, похожим на шрам.
До побережья они долететь не успели, дорогу перекрыл узкий, но чрезвычайно активный грозовой фронт.
— Энифианский хабуб, — сказал Диего, бросая быстролет в крутой вираж. — Идет полосой почти на полторы тысячи километров. Но мы обойдем его справа, я вижу просвет. Между прочим, не хотите посмотреть, как прячутся скалогрызы? Берите бинокли, впереди по курсу три закорючки… Видите? Сейчас подойдем ближе.
Быстролет нырнул вниз к самой вершине скалистого пика и резко затормозил.
Торанц поискал глазами “закорючки”, навел окуляры и на расстоянии вытянутой руки увидел трех скалогрызов. Закованные в гладкую до зеркального блеска броню, звери напоминали свернувшиеся кольцом металлические трубы: две лапы под брюхом и одна сзади цеплялись за камни, недоразвитые крылья так крепко были прижаты к телу, что почти не выделялись. Морды и рыла как такового у скалогрызов не было, была какая-то чудовищная мешанина серых и бурых гребней, шипов, желваков и воронок, от которой возникали нехорошие ассоциации и в мозг стучался слабый протест желудка. Торанц невольно сглотнул слюну и, вздохнув, стал рассматривать тускло мерцающее в грибообразном наросте “головы” скалогрыза пламя его глаз.
— Внимание! Смотрите!
Под быстролетом внезапно словно раздался взрыв — свернутые тела бронированных ящеров разогнулись, как пружины, впились в склон горы: во все стороны брызнул щебень, каменная крошка, вспыхнули и расплылись три облака сизого дыма и пыли. Когда дым рассеялся, на светло-сиреневом боку скалы открылись взору круглые черные пятна пробок.
— Ну и силища! — пробормотал Торанц.
— Не задело бы нас крылом бури, — сдержанно проговорил Руденко, кивая на быстро приближавшуюся иссиня-фиолетовую стену туч, внутри которой клубилось и играло электрическое сияние.
Диего круто взял вверх, машина перевалила хребет и с ходу влетела в узкое ущелье, проделанное в каменном щите древним водным потоком.
— Какова же тогда мощь клювокрыла? — продолжал развивать мысль Торанц. — Ведь скалогрыз — это живой металл!
— Скорее, живой плазменный резак, — заметил Диего, ведя быстролет с прежней скоростью.
Резко стемнело, небо над ущельем затянула фиолетовая мгла, которую вскоре оплела пульсирующая сетка электрических разрядов.
— Переждем здесь от греха, — решил Диего и мягко опустил быстролет в глубокую сухую яму.
— Глядите-ка — дождь! — удивился Руденко, показывая на сползающие по прозрачному колпаку кабины редкие капли. — Хабуб не часто приносит дожди, — пояснил в ответ на жест Торанца. — Зато часто — черную угольную и графитовую пыль: на Энифе уйма открытых угольно-графитовых месторождений, прикрывающих, кстати, колоссальные гнезда алмазов.
Некоторое время просидели молча, дивясь на красивые всполохи электрического сияния в прорези ущелья; обычного для земных гроз грома не было, лишь иногда доносилось длинное ядовитое шипение да частый треск.
— Не люблю бесшумных гроз, — поежился Торанц. — Неестественно как-то… и тревожно… — Он вдруг вспомнил ровное оранжевое пламя глаз скалогрыза. — Глаза у них в самом деле светятся?
— Светятся, — подтвердил Диего. — Да и не глаза это вовсе, а рентгеновские локаторы, оранжевое свечение — побочный эффект их работы.
— М-да… Наверное, никогда не устану поражаться изобретательности природы.
Тигр, о тигр, светло горящий, 
В глубине полночной чащи! 
Кем придуман огневой 
Соразмерный образ твой? 
— тихо, но четко прочитал четверостишие Блейка задумавшийся Руденко.
— Серьезный вопрос, — вздохнул Диего. — Особенно если применить его к стражам.
Торанц подозрительно посмотрел на лицо разведчика, хранившее серьезное выражение.
— При чем здесь стражи?
— Стихи Юры подходят к ним больше, чем к кому-либо. Кем придуман огневой, соразмерный образ твой, страж? Ну, может быть, и не совсем соразмерный, но вопрос поставлен не в бровь, а в глаз.
— О чем ты? Не разговаривай полунамеками.
— Иначе он не может, — с внезапным раздражением бросил Руденко. — Своими умозаключениями он толкает нас к пропасти, просто голова кругом идет.
— Так поделись со мной.
Диего искоса посмотрел на насупленного начальника сектора и медленно проговорил:
— Может быть, это и в самом деле только мои фантазии, сам не знаю. Нужна проверка, я уже говорил. Отправной точкой моих умозаключений была мысль: откуда у энифиан столь крайний “социал-биологизм”, редуцирующий человека до уровня биологического существа? Почему они относятся к нам как к биологическим машинам, а не существам разумным? Плюс к этому их признание в отсутствии эмоциональной сферы. Теперь понятно?
— Если бы, — хрипло ответил Торанц. — А доказательства?
— Я только ими и занимаюсь. Ну, кажется, уже можно отправляться. — Диего удобнее уселся на сиденье, взвесил в руке контактор, потом вдруг обернулся и в упор посмотрел на Торанца. — Единственная просьба, Джордж. Не делись своими сомнениями и догадками в Зоне и тем более не докладывай о них на Базу. У меня есть факты, что все наши разговоры в Зоне и переговоры с Базой прослушивают энифиане.
Быстролет вынырнул из мглистой тени ущелья, и в его оперении заиграли крохотные радуги дождевых брызг. Хабуб умчался на юг, волоча за собой опадающий хвост тумана и водяной пыли.
Они стояли на берегу, утопая по щиколотку в крупном жемчужном песке, и у ног лежал дымящийся после дождя океан, прозрачный до того, что даже в полукилометре от берега можно было разглядеть его дно.
Диего нагнулся и плеснул себе в лицо водой.
— Благодать, скажу я вам, отцы. Жаль, что вы этого не ощущаете.
Видимо, одна и та же мысль: “А на Земле?” — мелькнула у обоих — у Торанца и Руденко, потому что Диего фыркнул и поднял обе руки над головой:
— Сдаюсь и прошу прощения. А теперь пройдем во-он до того бугорочка. Идти по песку одно удовольствие, вот и прогуляемся.
До бугорочка было около четырехсот метров. Шли медленно. Руденко забрел по пояс в абсолютно спокойное зеркало воды и шел вдоль кромки берега, поднимая сказочно прозрачную воду. Ему вдруг захотелось, как Диего, идти по берегу без скафандра, брызгать на шею водой и дышать йодистой свежестью древней колыбели жизни.
“Сорок недель без Земли — это много, — подумал он. — К сожалению, это не Земля, а Эниф, и дышать смесью угарного и углекислого газов я еще не научился…”
— Что касается запахов, — словно невзначай обронил Диего, — то йодом здесь не пахнет. Океан перенасыщен углекислотой и солями бария, есть и бромистые соединения, и соли урана и тория. Согласен, это химия, а не поэзия, просто даю справку. А вот и то, ради чего я вас сюда притащил.
Странный голый бугор, к которому они подошли, оказался мощной ржавой плитой, утопающей под многометровым слоем песка. Чуть поодаль из песка выступали углы еще нескольких плит, чередой уходящих в океан.
— Тот же молибденовый сплав, тот же возраст. Здесь тоже когда-то стоял город, но сейчас он под водой, почти полностью занесен илом. Из плит предки энифиан… ну, может, не предки, а другая разумная раса, не выдержавшая конкуренции с настоящей, построила убежища, но те не вынесли испытания временем.
— Десять тысяч лет и ураганы… — сказал Руденко. — Никакая сталь не выдержит.
— Другая раса… — повторил Торанц, пробуя на язык новое слово. — Две расы на планете: технологическая и биологическая, одна из которых не смогла себя защитить… Так? Но реально ли это? Что, если эволюция просто сделала крутой поворот? Такое могло произойти?
— Примеров сколько угодно, даже на Земле, — сказал Руденко с непонятной интонацией.
— Скорее всего вы оба ошибаетесь, — грустно сказал Диего. — Самый крутой поворот эволюции длится не менее нескольких десятков миллионов лет, но никак не десятки тысяч. Столь круто могут повернуть свою историю только разумные существа. А теперь посмотрите сюда, вдоль берега. Видите?
Километрах в восьми на берегу океана виднелась туманная желтая полоса, из которой вырастал частокол тонких из-за расстояния шпилей.
— Что это? — нарушил молчание Торанц.
— Одна из зон недоступности, куда нас не пускают стражи. Прелюбопытнейшее место, скажу я вам! Ребята с Базы провели локацию здешних районов, по-видимому, это действующий завод, оставшийся со времен оных… — Диего не договорил. Над урезом воды появилась черная точка, приблизилась, и люди увидели стража. Он летел чуть в сторону, но сделал крюк и пролетел над ними, внимательно разглядывая их белыми, без всякого выражения, глазищами. Два метровых крыла он распростер в стороны, третье стояло парусом, и казалось, что он плывет по воздуху, подгоняемый попутным ветром.
— Разведчик, — бросил сквозь зубы Диего, глядя вслед пролетевшему уроду из-под козырька руки. — Кому-то не понравилось наше появление на берегу вблизи зоны недоступности. А ну-ка быстренько в машину, не по душе мне их сигнализация. — И первым направился к быстролету.
— Куда теперь? — спросил его Торанц в кабине.
— В океан. Покажу город, сквозь толщу воды он виден хорошо. Потом пройдем возле зоны недоступности, у которой повышен радиационный фон. Пристегнитесь, пойдем на форсаже.
Океан распахнулся перед ними во всю ширь.

Глава 4

Диего поколдовал над замком, и дверь, к удивлению Нагорина, рассыпалась белым порошком.
— Смотри-ка, перестал держать магнитный каркас, — сказал Диего, переступая порог. — Последний раз я был здесь два месяца назад.
Комната была маленькой, два на три метра. Стены ее были увешаны в три ряда разнокалиберной сеткой защитных устройств, потолок и пол металлические, в углу стоял большой металлический ящик, и над ним панель пульта с мертвыми глазками индикатора ламп.
Нагорин похмыкал, включил механизм запирания, но дверь полностью не восстановилась, сквозь нее была видна противоположная стена коридора.
Диего жестом попросил отойти, тронул пальцем клавишу-сенсор — на пульте зажегся розовый огонек, потом открыл ящик и достал из захвата “универсал”. Взвесив в руке, положил пистолет обратно, покопавшись, извлек из глубины ящика странный кружевной крест на массивной рукояти.
— Что это? — заинтересовался Нагорин.
— Болеизлучатель, вернее, излучатель звука. Диапазон от одного до двух тысяч герц. На частоте трехсот герц мощность максимальна, около двухсот децибел.
— Ага… болевой порог?
— Для человека — да, но, к сожалению, а может, к счастью, не для живности Энифа. Все эти игрушки загружались еще при сооружении Зоны, когда мы ничего не знали об энифианах, кроме того, что они существуют.
— Сейчас знаем не больше.
— Ну не говори. Кое-что мы знаем наверняка.
— Ради чего ты меня потащил сюда? И почему именно в эту каморку?
— Потому что объем этой комнатки — единственное место, недоступное ощущалам стражей. Я включил защиту.
Нагорин с опаской посмотрел на металлический потолок.
— Вот как? Интересно.
— Ладно, к делу. О том, что до энифианской биологической на Энифе существовала технологическая цивилизация, ты уже знаешь. Но не знаешь, что без техники нынешняя тоже не может существовать.
— Это еще надо доказать.
— Доказательства есть, но их надо уметь видеть. Резкие различия между отрядами животного мира планеты — раз.
На лице Нагорина отразилось разочарование.
— При чем тут фауна Энифа?
— Погоди, не спеши. Итак: отличия, эксперимент над нами, признание энифиан и, наконец, последнее — одна из зон недоступности у океана является заводом по производству… скал.
Нагорин засмеялся.
— Вот это открытие! Каких скал?
— Тех самых плосковершинных скал, которые стоят в гаруа. На самом деле это вовсе не скалы, а генераторы биосинтеза.
Диего замолчал. Нагорин задумался.
— Ты хочешь сказать, что все химеры Энифа созданы все той же технологической цивилизацией тысячи лет назад? Но кто тогда в настоящее время стоит за всем этим? Кто на Энифе разумен?
— По-видимому, стражи.
— Стражи?!
— Не укладывается в голове? Да, стражи. Не исполнители чужой воли, защитники, ассенизаторы, сторожа и так далее, как мы думали, а разумные существа, управляющие миром. Чего я не могу пока понять, разобраться — в их социальной организации. И знаешь, — Диего понизил голос, — я не специалист-историк и не социолог, но… может быть, социума на Энифе нет совсем?
— Как это — нет социальной организации? Любая цивилизация имеет иерархию порядка и управления… Тьфу! Заговорил. А факты? Где доказательства, что стражи и есть те самые энифиане, с которыми мы так сложно контактируем? Наши с тобой подозрения ничего не стоят без фактов.
— Кое-какие факты у меня есть. — Диего постучал пальцем себя по лбу. — Остальные будут даже скорее, чем ты думаешь. А о том, что я тебе сообщил, подумай.
Нагорин постоял молча, повздыхал.
— Как дела у Лена? Ты с ним больше возишься.
— Что — Лен… Лен молод, даже юн, а юность — это старость без сомнений, будущее для нее — прямая линия. Он верит, что все будет хорошо, верит мне… а я верю вам.
Нагорин встретил всепонимающий светлый взгляд Вирта и заставил себя не отвести глаз.
— Диего, — сказал он, — вот я стою перед тобой, какой есть… Ты ведь читаешь мысли, загляни в мои… Я ничего ни от кого не утаивал… Ты мне дорог не как великолепный инструмент познания, а как человек… веришь?
— Не верю, — качнул головой Диего. — Знаю. Спасибо, Игорь, в тебе я никогда не сомневался. Впрочем, я ни в ком не сомневаюсь, это пройденный этап.
— Зато я читать мысли не умею и не имею понятия, что у тебя на уме. Не знаю даже, как ты себя чувствуешь, не в курсе твоих неприятностей.
По губам Диего скользнула грустная усмешка.
— Неправда, Игорь, все-то ты знаешь. Со мной все в порядке, да и что может со мной произойти, если я практически бессмертен? Помнишь, у Хайяма?
Отчего всемогущий творец наших тел 
Даровать нам бессмертия не захотел? 
Если мы совершенны — зачем умираем? 
Если не совершенны — то кто бракодел? 
— Ну ты-то явно не бракодел, — пробормотал Нагорин. — Но учти, даже твои сверхспособности — не более чем отклонение к совершенству. Да и что есть совершенство? Только не бессмертие тела, это я знаю точно.
— Я тоже. Может быть, для всего человечества совершенство — это умение учиться на ошибках?
Нагорин нехотя улыбнулся и неопределенно махнул рукой.
— Закрывай свой арсенал, надеюсь, он никогда никому не понадобится. Значит, энифиане прослушивают разговоры в Зоне? Но в таком случае они в курсе всех наших действий?
— Положим, не всех, иначе они перестали бы задавать вопросы через официальный канал связи. Но дальнейшая информация должна оставаться для них тайной. В том числе и наши догадки, и сомнения, и замыслы, и решения, и даже решенные проблемы. Надо потихоньку свертывать исследования, но так, чтобы энифиане не пронюхали ни о чем. Иначе…
— Что иначе? — Нагорин, собравшийся выйти из комнаты, остановился.
— Пустив наши отряды на планету, энифиане и мысли не допускали, что мы можем проникнуть в их тайны. И если мы хотя бы намекнем, будто нам что-то известно, живых нас отсюда не выпустят. Точно так же, как не выпустили дендроидов. И будет стоять наша Зона пустой сотни лет, пока ее не откроет корабль-разведчик какой-нибудь другой цивилизации.
— Весьма драматично, даже жутко! Ты сам-то веришь в то, о чем говоришь? Как это нас не выпустят? Разве энифианская цивилизация — фашистская диктатура? Разве высокоорганизованный разум не гуманен в самой своей основе?
— Помнится, ты когда-то стоял на иных позициях… — Диего вздохнул и выключил защиту комнаты. — Гуманен, негуманен… человек — пуп Вселенной, так? Старо и неправильно… Ладно, я понял, тронут твоим сочувствием, хотя и не нуждаюсь в нем. Договорим потом, когда я буду готов. Там тебя, кажется, ищет Юра Руденко.
— А ты куда?
— Я пойду к вам позже, попробую починить дверь.
Нагорин, глядя в пол, задумчиво потрогал металлическую стенку ящика и вышел, чувствуя на спине изучающий взгляд Диего.
Быстролет Диего оставил в двух минутах лета от Осиного Гнезда — так он с иронией назвал одну из зон недоступности на планете, к которой, по его наблюдениям, стягивались все нити управления неспокойной жизни Энифа. Началось его знание об этом районе давно, еще с той поры, когда он только учился владеть своими новыми способностями. В один из выходов из Зоны он неожиданно уловил сигнал, пришедший отсюда, из Осиного Гнезда, после чего застывшие на скалах стражи ожили, будто их внезапно включили. Потом были еще сигналы и еще, на разных частотах и всевозможных видов, и все они исходили из этого места, из Осиного Гнезда. Два раза Диего пытался проникнуть в Гнездо, и оба раза появлялись стражи, и приходилось уходить несолоно хлебавши. Все же Диего сделал рекогносцировку местности и знал, что ищет. Это если и не облегчало задачу, то все же давало повод не отвлекаться на запоминание второстепенных деталей пейзажа. Знал Диего и то, что с орбиты Осиное Гнездо обнаружить было нельзя: стражи ухитрились накрыть Гнездо оболочкой, поглощающей все виды излучений.
“Так, осталось километров десять, — прикинул Диего расстояние. — Машину придется оставить здесь, может пригодиться при отступлении”.
Он заблокировал управление, открыл дверцу багажника и вытащил пистолет. Погладив его матово-черный ствол, прицепил к поясу, подумал и добавил к НЗ в заплечном ранце еще две обоймы капсюль-патронов и два ядерных аккумулятора.
Захлопнув прозрачный колпак кабины, он разогнулся, с недоумением глядя в небо, — стало вдруг темно. Потом понял.
“Очень кстати. Видимо, где-то неподалеку угольно-графитовые залежи…”
Над скалами низко пронеслась странная плотная черная туча, из которой пошел черный “снег”. Диего терпеливо переждал этот “снегопад”, вернее, сажепад, стряхнул с головы и с плеч черные хлопья, полюбовался на небольшой бугорок, ничем не выделяющийся среди черных валунов и каменных глыб — засыпанный пеплом и сажей быстролет, и направился к спуску в древнюю рифтовую трещину, по которой собирался пробраться к Осиному Гнезду. Вокруг на сотни километров простиралась дикая горная страна, полная мрачной красоты и тишины; грелись на солнцепеке скалогрызы; спал в тени под скалой сытый клювокрыл; два стража немо вглядывались в пейзаж с вершины самой высокой горы, застыв как изваяния; и ждал неизвестно чего в десяти километрах от Диего гигантский провал в теле планеты, то ли древний след упавшего метеорита, то ли не менее древний кратер вулкана — маар Осиное Гнездо.
Спуск на дно трещины длился несколько минут, кое-где приходилось пользоваться умением летать, но Диего был готов ко всему. Мозг его как бы разделился на несколько участков: один из них следил за стражами, второй выбирал дорогу, третий вслушивался в разнообразные звуки, четвертый перебирал диапазоны электромагнитных волн и так далее.
На дне тень сгустилась до плотности киселя, Диего перешел на инфразвуковое зрение и одновременно на радарную локацию — для обнаружения ям и пещер; поди знай, вдруг какому-нибудь скалогрызу вздумается вынырнуть из-под камня именно в ущелье.
В одном месте Диего почуял запах металла. Он остановился, повертел головой, устанавливая точное направление запаха, напряг ультразвуковое видение и чуть выше, на узком и длинном уступе, увидел бесформенный сгусток пыли и щебня, из-под которого проглядывал желтый металл. Пришлось вскарабкаться на несколько метров выше по крутому склону трещины, стараясь не вызвать обвала.
Вблизи продолговатый вал с запахом металла оказался пустой сигаровидной оболочкой из желтого материала. Примерно посередине сигары торчали в разные стороны два плоских отростка, погнутых и неровных, еще один треугольный лист вырастал на другом конце сигары.
Диего осторожно потрогал шершавый корпус сигары, обошел странное сооружение, и в памяти вдруг всплыл звездолет дендроидов и взлетная полоса возле Зоны.
“Самолет! — догадался он. — Самолет дендроидов! Вот где, оказывается, закончился его последний полет!”
Он еще раз внимательно осмотрел разбитый остов самолета, но тот был совершенно пуст, внутри лежал слой песка и пыли и больше ничего. Что ж, сто с лишним лет лежит эта машина в трещине, и ничто не вечно под луной, как говорил поэт. Хотя… кое-что из аппаратуры должно было сохраниться, особенно металлические корпуса приборов, сиденья, багажники, двигатели… Скорее всего и здесь побывали стражи.
Диего спрыгнул на дно ущелья и вжался в неглубокую нишу как раз вовремя: над трещиной пролетел страж, сосредоточенно вглядываясь в ее глубину фосфорно-белыми глазами. Диего заблокировал мозг и сердце — наиболее излучающие свои органы — и превратился в камень; во всяком случае, он был холоден и мертв, почти как камень.
Лишь после того как страж удалился на свою гору, Диего разрешил себе думать:
“Неужели учуял? Чучело! Вот уж поистине цивилизация сторожей!”
Через три с лишним километра стены рифтовой трещины стали сближаться, нависая козырьком с обеих сторон. А потом трещина превратилась в мрачную сводчатую пещеру с фиолетово-красными стенами, уводившую в неведомые бездны материкового щита. Правда, не совсем неведомые: по просьбе Диего физики с Базы прозондировали местность вокруг Осиного Гнезда, и эта пещера, по всей видимости, вела прямо к кратеру. “А если нет, не велика беда, вернусь и попробую пройти верхом в другом месте, разве что ночью”.
Пещера, вернее, туннель, пробитый когда-то в породах не то потоком лавы, не то воды, был просторный и сухой, и, хотя в нем было темно, как и везде под землей, Диего свободно ориентировался в стиснутом камнем пространстве. Не торопясь, он достиг очередного поворота: по расчетам, до кратера оставалось около двух километров, — как вдруг почувствовал, что впереди есть кто-то живой. Он остановился и затаил дыхание.
Электрозрение не давало четкой и ясной картины, сквозь толщу скал Диего мог определить лишь примерные размеры существа, излучающего “импульсы жизни”: тепловое излучение тела, электропульсацию сердца и биошум мозга, — остальное тонуло в хаосе отражений и шуме природных процессов. Несколько минут Диего потратил на анализ ситуации, до предела концентрируя энергию своих биолокаторов и “включив” все органы чувств. Местоположение существа, вернее, нескольких существ, на это указывало дробление сигналов, он определил довольно точно: чуть выше туннеля и не далее полукилометра. Существа почти не двигались, лишь ритмично пульсировало их биополе: Диего “видел” это как дрожащее черное пятно на сером фоне.
В ногах вдруг отдалась вибрация пола, и вслед за тем из чрева туннеля донесся скрежещущий вопль. Снова дрожь пола, а потом грохот и стон камня. “Понятно, — с облегчением вздохнул Диего. — Всего-навсего скалогрызы. Сколько же их? Два? Три?”
Грохот и вой послышались совсем близко, с потолка туннеля посыпались мелкие камни. Диего несколько секунд раздумывал, отступить ли назад или броситься вперед, затем, вспомнив русское “авось”, метнулся навстречу приближавшемуся скалогрызу. Он миновал поворот, второй, и в тот же миг сзади, метрах в десяти, лопнула стена туннеля, брызнул ослепительный огонь, и длинное черное тело скалогрыза прошило туннель насквозь. Проход заволокло едким дымом, пол дрожал так сильно, что пришлось воспарить в воздух в центре туннеля. Тонко закололо в уголках глаз: Диего попал под поток рентгеновских лучей.
Грохот и гул ушли вниз, в толщу горных пород, дым рассеялся, и взору представилась глухая черная стена, перекрывавшая туннель в том месте, где прошел скалогрыз.
“Занятно! — сказал сам себе Диего, приблизившись к стене. — Пробка! Случайность? Или чей-то расчет? Надо же так точно попасть в трехметровую червоточину в недрах планеты, да еще и перекрыть ее пробкой! Нет, случайность исключается, кто-то управлял скалогрызом, кто-то управлял… Значит, меня вели, за мной наблюдали, а я ничего не заметил? Занятно!”
Диего замер. Новая волна дрожи проникла в ноги, со стороны открытого конца туннеля раздался приглушенный рык. Словно где-то далеко заворочался громадный ящер, распахнул пасть и огласил окрестности зычным рычанием.
“Еще один! Если он пройдет впереди — я закупорен! Такие пробки мне, пожалуй, не преодолеть!”
Диего оттолкнулся от еще горячего бока сотворенной скалогрызом пробки и ринулся в быстро приближавшийся рев, пыхтение и удары второго зверя. Он едва успел проскочить трещину в полу туннеля, как в нее с силой ударил огненный фонтан и из-под пола показалась жуткая голова скалогрыза, методично прогрызавшего сплошную скалу: туннель на своем пути он, наверное, и не заметил.
Оглушенный грохотом и опаленный огненным дыханием исполина, Диего не стал останавливаться и убеждаться, что и в этом месте туннель перекрыт пробкой. Дорога назад все равно была отрезана и останавливаться не стоило, потому что в недрах горы прятался, по крайней мере, еще один скалогрыз, и он мог успеть завершить то, что не сделали его собратья, — закупорить выход. “Если выход есть”, — подумал вдруг Диего на лету, ощущая мгновенный укол страха. Но тут же увидел, что опасения напрасны. Туннель стал расширяться, раздался ввысь и превратился в довольно большую пещеру, стены которой были продырявлены множеством круглых отверстий.
“Убежище скалогрыза? Или естественная полость? Никого не видно… Впрочем, это к лучшему. Передохну чуть-чуть. Да и подзаправиться не мешало бы…”
Он пролетел в дальний конец пещеры, где намечалось продолжение туннеля, и опустился у стены, на выступ белой кристаллической породы, похожей на известняк. Понюхав воздух, Диего ковырнул пальцем белую глыбу, растер отколотый кусок в ладонях и кивнул, узнавая. Это была окаменевшая слюна скалогрыза. Отколов еще кусок, Диего положил его в карман ранца. Достал оттуда ториевый аккумулятор, расстегнул куртку, обнажил живот, подождал, пока под кожей выступит матово-белый кружок контактора, и приложил к нему оголенную клемму аккумулятора. Через минуту он был бодр и свеж, словно только что искупался в родоновом душе, а не мчался сквозь туннель сломя голову полтора километра.
“А теперь по-человечески”.
Диего усмехнулся и достал яблоко.
Он уже отчетливо видел выход — светло-серое пятно на фоне угрюмого коричневого свечения горных пород, слагающих гору. Эхо переговоров стражей доносилось сквозь толщу скал тихим шелестящим прибоем, над которым иногда зримо вставал вскрик какого-то близкого стража. Диего чутким телом, как антенной, ловил этот мерный шум, прикидывая, какую неожиданность он может встретить на выходе, прислушивался к своим ощущениям в надежде на то, что тело само определит источник опасности, вокруг ничего особенного не происходило, а что творится на выходе из туннеля, он не видел. Лишь доносился из утробы горы настоящий звук — не то радиокрик стражей — далекий гул, не то рычание скалогрыза, не то следствие работы еще неведомой людям твари.
Диего взвесил в руке пистолет и быстро преодолел последние полсотни метров. Всего две секунды смотрел он на развернувшуюся перед ним панораму Осиного Гнезда, в следующее мгновение его буквально “взорвал” всплеск неистовых криков в радиоспектре. Удар по нервам, по всей тонкой сенсорной системе был так силен, что на некоторое время мозг отключился, но шоковое состояние продолжалось недолго; его спасло то, что инстинкт бросил тело в глубь горы, и тотчас же вопли, кромсающие мозг и душу, стихли: каменные стены пещеры ослабляли электромагнитное поле в десятки раз. Не доверяя рассудку, Диего отполз от края пропасти, в которую обрывался туннель, и прислонился к стене. Однако шум радиопереговоров стражей был еще силен, отдельные всплески излучения отзывались головной болью, и Диего отодвинулся еще дальше, за поворот, где было почти тихо и темнота расцвечивалась лишь тусклым фиолетово-коричневым инфракрасным свечением каменных стен.
Отдышавшись, он попытался воспроизвести в памяти увиденную картину. Она была настолько же поразительна, насколько и невероятна!
Во-первых, объем. Осиное Гнездо представляло собой гигантский кратер диаметром около десяти километров и глубиной километра три, кратер, светящийся и накрытый сверху какой-то полупрозрачной крышей! Особенно сильное свечение падало на ультрафиолет: светились стены кратера, усеянные отверстиями пещер и ходов, как и тот, в котором находился разведчик; светилась крыша, светился сам воздух. Во-вторых, количество стражей! Весь этот кратерный объем, сотворенный когда-то взрывом вулканического конуса, был заполнен мириадами стражей! Стражи висели в воздухе, создавая сложный геометрический узор, ярус за ярусом — стражи, стражи, стражи!.. Словно увеличенная до гротеска модель атомной решетки кристалла! Словно колоссальная геометрически-структурная развертка какой-то невероятно сложной математической формулы!
В центре кратера Диего заметил странное сгущение, нечто вроде корявой колонны, также состоящей из соединенных между собой странным образом стражей. Но уверен в последнем он не был, слишком мало времени было в его распоряжении, чтобы разглядеть все подробности. И все же он понял, что это такое. Вернее, прежняя догадка перешла в уверенность. Осиное Гнездо представляло собой центр управления всей деятельностью своеобразной цивилизации Энифа, ее центральный мозг, а точнее — колоссальный вычислительный центр! Полупрозрачная крыша была эффективным силовым полем, не позволяющим локаторам земных кораблей разглядеть с орбиты, что это такое.
Слабая улыбка тронула губы Диего.
“Теперь надо все заснять на кристалл, — подумал он, — и убраться восвояси. Во что бы то ни стало! Теперь от того, как я доставлю свои знания в Зону, будет зависеть судьба всей экспедиции!”
Он достал еще один аккумулятор, зарядил свое человеческое лишь чисто внешне тело новой порцией энергии и приготовил к съемке автоматические видеокамеры, встроенные в браслеты на руках и отвороты куртки. Потом заставил отключиться все органы чувств, кроме теплового зрения, сосредоточил внимание на дороге и в несколько прыжков-полетов достиг выходного проема.
На этот раз он продержался около десяти секунд, жадно разглядывая удивительное творение энифиан-стражей, но плотность электромагнитного излучения в “горячей” зоне кратера все же была слишком велика, и, когда полученная телом доза превысила критическую, защитные рефлексы отключили уставший мозг и заставили тело отступить от выхода в глубину туннеля.
Беспамятство длилось дольше, чем раньше, а очнувшись, Диего понял, что его заметили. Почти рядом, в десятке шагов за отверстием, реял страж и сосредоточенно всматривался в лежавшего человека.
Диего сел, поморщился от боли в голове и первым делом очистил организм от радиоактивной грязи. Страж отпрянул от входа в туннель и закричал. Его крик повторился и стих где-то наверху. Вслед прилетел другой звук — глухой шум, словно за стеной загремели тысячи деревянных колотушек.
Диего не стал дожидаться развязки событий, вскочил и бросился в темноту туннеля. Вихрем промчавшись по залу пещеры, где недавно отдыхал, он поколебался немного, выбирая, в какой ход направиться дальше, но в зал ворвались стражи — более десятка, и колебаниям пришел конец. Он едва успел нырнуть в радиоактивную дыру, проделанную скалогрызами, как в спину шибануло горячим воздухом и осколками камня: стражи с ходу начали силовой обстрел.
На некоторое время удалось опередить погоню: ход для стражей был узковат. Но Диего не обольщался, зная, как они умеют трансформировать тело, и продолжал продвигаться вперед с максимальной быстротой, стараясь одновременно следить за направлением лаза и вероятными препятствиями. И все же он не рассчитал выхода: труба коридора загнулась вверх, расширяясь пузырем гладкой полости, пахнуло горячим металлом и тяжелым смрадом радиации, и Диего вылетел прямо на хвост дремлющего скалогрыза.
Бронированный зверь быстро приподнял переднюю часть туловища и вывернул свою отвратительную голову к замершему в воздухе человеку.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Диего знал: скалогрыз почти не видит его, плотность человеческого тела для рентгеновских лучей глаз-локаторов скалогрыза — все равно что воздух. Но было такое ощущение, будто зверь видит его и понимает ситуацию ничуть не хуже, чем он сам.
Диего метнулся в сторону вовремя: скалогрыз шумно метнул струю пламени и… уронил голову на пол и застыл. Диего успокоил бешеный бой сердца, оглядел каменный мешок. Выхода, как он уже догадался, не было, кроме того, по которому он пробрался сюда. Тогда он опустился на пол подальше от хвоста скалогрыза и направил ствол “универсала” на черный зев хода.
Первый страж появился из отверстия через две минуты: он походил на крокодила с птичьим клювом — иначе не пролез бы по узкому ходу.
Диего вздохнул, понимая, что шансов выбраться из западни целым и невредимым нет, вскинул руку с оружием и… опустил, уловив дружественный психоимпульс.
— Здравствуй, дружище! — пробормотал он сдавленным голосом. — А я чуть тебя не пришиб! Как же ты меня нашел?
Меланхолический страж — это был он — наклонил голову над отверстием хода и крикнул. “Предупреждение, чтобы никто не входил”, — понял Диего. Подождав ответного крика, страж проковылял к скалогрызу, снова поднявшему морду, несколько секунд смотрел на него ничего не выражающим со стороны взглядом и отошел к человеку. Скалогрыз шумно фыркнул дымным клубком, ударил хвостом в скалу так, что дрогнули стены, и с лязгом и воем вошел в противоположную стену своего убежища.
Страж слабо каркнул — в прежнее время этот звук умилил бы Диего, так он был похож на крик земного ворона, — и хлопнул по ноге человека тяжелым крылом.
— Спасибо! — сказал Диего, нагибаясь к уроду. — Спасибо, друг! Надеюсь, и я смогу когда-нибудь отплатить тебе тем же.
Он почти с нежностью погладил жесткую шею стража и полез в еще горячий круглый туннель, проделанный скалогрызом. Страж смотрел ему вслед.
Все время, пока Диего выбирался из-под горного массива вдогонку за скалогрызом, и когда отпугивал стражей выстрелами, добираясь к быстролету, и когда маневрировал на скорости, уворачиваясь от клювокрылов, он помнил этот взгляд. В этом странном существе ничего не осталось от прежнего дендроида, сухопутного головного моллюска, как называли его ученые Земли, и все же Диего всей душой чувствовал, насколько тот ему близок. Не только как “брат по несчастью”, подвергшийся антигуманному эксперименту энифиан, но и чисто эмоционально, ибо Диего никогда не ощущал себя одиноким, а меланхолический дендроид-страж был по-настоящему одинок и нуждался если не в дружбе — такого понятия он, вероятно, давно не помнил, — то хотя бы в простой привязанности и сочувствии, ибо этические нормы, присущие всем эмоциональным существам, стражи убить в нем до конца не смогли.
На высоте километра на машину напали клювокрылы, и Диего потратил остаток сил на сверхскоростное маневрирование, пока не обогнал летающих бронированных ящеров. Потом он дважды “прорывал” багровую пелену забытья — срабатывал какой-то скрытый механизм защитных реакций, — чтобы направить полет в нужную сторону, к Зоне, ответить дежурному Базы и отбиться от назойливых стражей.
Модуль, стартовавший с Базы по пеленгу быстролета, не успел минуты на две: уже далеко от Зоны машины настиг мезонный разряд, ударивший из-под холма, в котором никто никогда не видел никакой опасности.

Глава 5

Служащие Базы с удивлением глядели вслед бегущему: никто еще со времени постройки спутника не бегал по коридорам, когда существовали пронзающие “гуляющие” лифты и эскалаторы.
Но Руденко просто забыл про них. Он опустился на жилой горизонт, ворвался в комнату Торанца и остановился на пороге, успокаивая дыхание.
— Ну? — спросил начальник сектора спокойно, поднимая голову от стола. На столе стоял переносной проектор, лежали белые диски видеоконтактора, прозрачные “карандаши” кристаллов, ультразвуковая насадка, пинцеты и пакетики с электронной позитурой.
— Нашелся Диего, — почти спокойно сказал Руденко в ответ и прошел на середину комнаты. — Я не мог дозвониться, думал, ты спишь.
— Как видишь, решил отремонтировать виом, цветовариатор барахлит. Где он?
— В медотсеке Зоны. Быстролет сожжен мезонным лучом. Диего чудом остался цел, хотя и сильно обгорел. Буквально минуту назад он пришел в себя и велел врачам удалиться за пределы видимости. “Буду лечиться сам, а зрелище это не из аппетитных”, — как он выразился. Велел также принести энергоемкости и яблок. Да-да, попросил два килограмма яблок. А мне передал вот это, Лаирн специально модуль прислал.
Руденко полез в карман и вытащил голубоватый ромбик звукозаписи и кассету от ручного видео. Торанц взял кристалл, повертел в пальцах и поднял холодные глаза на руководителя группы безопасности.
— Что-то сногсшибательное?
— Суди сам. Гаруа ты уже видел, хотя бы издали, так вот — это инкубаторы стражей. Анализ тумана, окутывающего гаруа, показал, что он представляет собой металлоорганическую взвесь, из которой стражи и выращивают свои тела. Далее записан тебе уже известный факт, что когда-то на Энифе существовала технологическая цивилизация. А потом Диего сделал вывод, что существующая в данный момент биомеханическая цивилизация стражей, этих таинственных энифиан, не что иное, как результат эксперимента исчезнувшей в веках технологической! И это еще не все: стражи, по данным Диего, всего-навсего биологические машины, биокибернетические системы, отсюда их абсолютное незнание об эмоциональных проявлениях и психике “настоящих” живых разумных существ вроде нас с тобой. Но и это не конец! Диего проследил линии передач сигналов и волноводы, питающие излучатели мезонных импульсов, — те самые молибденостальные плиты, и обнаружил центр управления всей здешней кибержизнью: он назвал его Осиным Гнездом.
— Так, — сказал чуть охрипшим голосом Торанц. — Кое о чем я уже имел некоторое представление из отчетов Доброгнева, но все же оставалось сомнение, что кто-нибудь из нас ошибается.
— Только не Диего. Он едва не погиб, доставляя эти сведения. Об ошибке не может быть и речи.
Торанц покачал головой.
— Уж очень все просто получается…
— Где же просто? Разве на все наши вопросы даны ответы? Проблем еще целый воз, и хорошо запутанных проблем. Кстати, у меня есть и видеозапись Осиного Гнезда изнутри, давай посмотрим, я не успел его толком разглядеть.
Руденко достал еще один кристаллик, отсвечивающий чистым смарагдовым светом, вставил в гнездо инфора.
На стене замерцало радужное пятно, скачком приобрело объем и глубину, и сквозь искристый туман проступило изображение: кратер с почти отвесными стенами, заполненный сотнями тысяч, если не миллионами, стражей в строгом гармоническом порядке! Из дна кратера вырастала неровная колонна, вокруг которой концентрация стражей достигала максимума.
— Отдай запись математикам, — сказал Торанц, насмотревшись. — Пусть поломают головы над структурным анализом.
Руденко убрал изображение, выключил инфор.
— Именно это я и собираюсь сделать. Теперь поговорим о свертывании исследований планеты. Диего предупреждал об опасности разглашения имеющихся у нас сведений. Резко уменьшить численность групп и даже количество людей в каждой группе мы не можем, стражи наверняка разгадают наш маневр; они и так уже отметили нашу чрезмерную любознательность, особенно к местам, куда нет доступа, — к туманам гаруа, запретным районам…
— Что ты предлагаешь? Какой-то план у тебя уже есть?
— Есть, — после некоторых колебаний сказал Руденко. — Но он связан с риском.
Торанц поднял брови.
— С риском для исполнителей, — заторопился Руденко, — и не только исполнителей, но и для Диего с Неверовым. Эвакуировав их с планеты, мы тем самым отдаем их в руки земной, подчеркиваю — земной медицины, еще не решившей многих вопросов жизни и смерти. К тому же для этой операции требуется неслыханная координация действий. С Диего я уже советовался, он рекомендовал поторопиться.
— Что называется — влипли! — в раздумье разглядывая развороченный на столе прибор, произнес Торанц. — По старой пословице: “Коготок увяз — всей птичке пропасть”! Так? Ладно, давай свой план, обсудим втроем с Шелгуновым. Доброгневу и Нагорину сообщим позже, когда они прибудут на Базу.
От Торанца Руденко вышел через час. В зале связи его ждало известие о прибытии к Энифу крейсера УАСС “Витязь”. Космолеты этого класса редко использовались как корабли разведки и научного поиска, их появление обычно означало какую-то беду, происшедшую в галактической сети человеческих поселений. Так как в системе Энифа беды никакой не произошло (“Пока”, — поправил себя Руденко), то причиной появления “Витязя” мог быть либо профилактический рейд крейсера, либо прибытие высокого начальства Земли.
Истина, как всегда, оказалась посередине. На “Витязе” действительно прибыли руководители УАСС Земли Доминик Джаваир и заместитель председателя Высшего Координационного Совета Молчанов, а сам корабль придавался в помощь техническому арсеналу Базы.
Встречая гостей, Руденко не знал, радоваться ему или огорчаться, а увидев среди прилетевших жену Диего, понял — огорчаться.
Анна, узнав его, подошла первой и протянула руку.
— Здравствуй, Юра. Вот не выдержала, прилетела… не одобряешь?
— Наоборот, — не очень искренне возразил Руденко. — Хотя, честно говоря, время ты выбрала не совсем удачное.
Анна помрачнела, помолчав, спросила:
— Диего нет здесь, на спутнике?
— Нет, — ответил Руденко с усилием.
В глазах Анны зажегся огонек тревоги. Она была невысокая, по грудь Руденко. Слегка полноватая фигура, мягкие руки, круглое доброе лицо с яркими губами, прическа “клен на ветру” и изумительные васильковые глаза, способные быть и грустными, и веселыми, и холодно-изучающими…
Руденко отвел взгляд. Спохватившись, снова посмотрел на женщину.
— Он в Зоне… м-м-м… внизу, на планете. Он был не очень серьезно болен… сейчас все в порядке. Он тебе не писал? Если хочешь, пойдем в зал связи и закажем видеосеанс…
Анна покачала головой.
— Ты чего-то не договариваешь, Юра, как и твое начальство на Земле. Я хочу к нему, хочу разобраться сама, почему вы… Диего не писал ничего более двух месяцев… он попал в аварию?
У Руденко сжалось сердце. “Не знает! — ужаснулся он. — Как же так? Никто ей не сказал?.. Ну, Диего не сообщил о своей “болезни” понятно почему, но Ждан или Игорь?..”
— Видеосвязь эфемерна, — продолжала Анна, — и не заменит его объятий… Кстати, со мной Эвелина, невеста Неверова. Нас пустили к Энифу только потому, что Диего и Лен стали героями Даль-разведки. Тень славы разведчиков пала и на их подруг… Эви, — позвала она.
В группе молодежи, смешавшей старожилов Базы и прибывших гостей, оглянулась на зов высокая блондинка в свитере под цвет кожи и в юбке “косой дождь” по последней моде сезона.
— Эви, подойди, пожалуйста, познакомься. Это Юрий Руденко, начальник моего Диего, я тебе о нем рассказывала.
— Эвелина Барт, — представилась блондинка, изучающим взглядом пробежав по фигуре начальника спасателей Базы. Тот сразу почувствовал себя неуютно и скованно, признав в душе, что в свои шестьдесят два не выглядит спортсменом и что нынешняя молодежь безошибочно узнает возраст собеседника. Однако лицо девушки ему не понравилось. Безусловно, красивое, оно было одновременно каким-то неуловимо фальшивым, как яблочко с червоточинкой. Руденко даже не смог сразу сказать, что же именно ему не понравилось, пока Эвелина не сделала легкую нетерпеливую гримаску. Тогда он понял: надменность. “О таких говорят — холеная”, — подумал Руденко и огорчился неизвестно за кого: за Неверова ли, за себя или за девушку, и тут же перестроил поведение — в шутливой форме стал рассказывать о встречах со стражами. “Анна поймет, — думал он. — Все обойдется, лишь бы не подвели молодые “крокодилы” здесь, на Базе, и там внизу, в Зоне. Ребята любят пугать красивых девиц… пошутить… Ох как может подвести чья-нибудь неосторожная шутка! Но еще надо решить вопрос — разрешать ли женщинам посещение Зоны…”
— Пойдемте со мной, — сказал он, беря обеих женщин под руки. — Сначала я покажу вам Базу, а потом решим проблему контакта с вашими возлюбленными. — И он почти весело рассмеялся.
— Ты с ума сошел! — сказал Торанц. — А если бы стражам вздумалось в этот момент продемонстрировать какую-нибудь из своих шуточек, типа мезонного обстрела?! Ах, Юра, Юра!.. И я отвлекся с начальством… Как же ты так быстро решил?
— Ничего страшного не произошло, — спокойно пожал плечами Руденко. — Да и не помогло бы ваше вмешательство, ни твое, ни Джаваира, мы бы только напугали женщин. Это их право… да что рассуждать, видел бы ты встречу Диего с женой!
— Можно подумать, что ты видел.
— Фрагмент, — нехотя пробормотал Руденко. — И сказали-то они каждый всего по одному слову, он: “Аня!”, она: “Любимый!” — а столько друг другу сказали! Ей-богу, от всей души позавидовал. Всем бы таких встреч!
— Ты бы еще сказал — таких жен! — хмыкнул Торанц, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — А дальше что? Как ты думаешь возвращать их обратно и когда?
— Вероятно, завтра, тем же путем — на модуле. А рассуждал я примерно так: прибытие женщин в Зону отвлечет стражей, и мы сможем спокойно подготовить операцию по эвакуации людей. Кстати, стражи тут же пронюхали, что в Зоне представители другого пола, раньше-то женщины не прилетали. Последовало такое столпотворение стражей вокруг Зоны, что ребята подняли тревогу! Дежурные приняли сотню вопросов через официальный пункт связи о половых различиях людей, особенностях их размножения и так далее. Сами-то стражи однополы, бесполы, как… как роботы.
— Во помощнички! — Торанц выпростал худое длинное тело свое из кресла и пошел к двери. — Во наградил Господь! Хоть стой, хоть падай! Пошли, чего сел? К Джаваиру пошли, пусть он тоже послушает твою информацию. А Неверов-то хоть как? Рад? Невеста у него больно красивая… Кем работает, не узнавал?
— Работает она модельером на фабрике одежды. — Руденко смешно пошевелил выгоревшими бровями. — А как они встретились, не ведаю. Не нравится она мне…
— Эх-хе, — вздохнул Торанц, вызывая лифт. — Нравилась бы Неверову, а ты со своими мерками годишься разве что в смотрители кунсткамеры.
Серый прямоугольник двери лифта растаял, в проеме показался такой же серый круг “кабины”. Прошумел сверху вниз теплый ветер, мигнула лампа пятого яруса, и они вышли в коридор командного поста Базы.
В помещении поста царила зеленая темь: потолка и стен не было, вместо них вокруг зала простиралась колючая бездна пространства и висел над головой узкий зеленый серпик Энифа. Звезда пряталась за ним и освещала край атмосферы слева от наблюдателей. В правом углу панорамного виома мигнула крупная голубая звезда — лазерсвязь крейсера “Витязь”.
— Зона в центре урагана, — раздался голос автомата-дешифратора. — Связи пока нет.
— Подойдите ближе, к пределу убегания, — сказал кто-то в зале; Руденко узнал Джаваира.
Снова блеснул синий огонь лазера.
— Есть связь! Передают — все нормально, происшествий нет. Ураган движется из области недоступности номер три, уровень помех и напряженность электромагнитных полей вокруг Зоны аномально высоки! Метеообстановка создана искусственно, есть факты, что генерацией вихревого ядра урагана занимаются стражи.
Руденко быстро взглянул на Торанца.
— Диего оказался прав.
— Прав-то он прав, но ураган — следствие своеволия с женщинами. Стражи бросили на Зону все средства исследований, которых мы не знаем. А может, что и похуже…
— Не теряйте связи. Конец.
Джаваир взмахнул рукой, и в зале вспыхнул свет. Изображение съежилось до размеров дверцы шкафа, стены снова стали плотными и осязаемыми, потолок оказался расчерченным концентрическими кругами специальных антенн.
— Вы кстати, — сказал Джаваир, заметив подошедших работников спасательной службы. — Надо сообща решить одну проблемку, садитесь ближе.
Руденко сел рядом с Нагориным, пожал ему руку.
— Я думал, ты еще в Зоне.
— Привез новые материалы, а тут ураган…
— Потом, потом. — Джаваир, похожий на бронзового монгольского божка, повел сухонькой ручкой. — Проблемка заключалась в следующем: каким образом быстро и эффективно эвакуировать людей с планеты на Базу. Положение, судя по мнениям всех ученых, далеко от оптимизма, надо избавить людей от бессмысленного риска. После того, что мы узнали от Диего, считаю, что контакт с энифианами следует прекратить.
— У нас уже есть разработка этой проблемы, — сказал Торанц. — Идея смелая, неожиданная… и связанная с риском.
— Спасатели, по-видимому, не могут обойтись без риска, — сказал совершенно седой Молчанов, и нельзя было понять, одобряет он или осуждает любителей риска.
— Не могут, — сдержанно подтвердил Торанц. — Обстоятельства, к сожалению, не позволяют нам обходиться без рискованных операций. Специфика работы.
— Хорошо. — Джаваир слегка поморщился. — Полемика о риске несвоевременна, тем более что в работе спасателей он часто целесообразен. Доложите свой план эвакуации. Насколько мне известно, все исследовательские группы работают автономно. То есть имеют свои базовые лагеря в разных районах континента? Как же их забрать, не вызывая панику у стражей? Честно говоря, мы тут поломали головы над этим вопросом, но выхода не нашли. Куда ни кинь, всюду клин. С какой стороны ни начни операцию, рано или поздно стражи разгадают наши маневры, а чем они ответят, никто не знает.
От пульта к сидящим подошел Тоидзе.
— Извините, — сказал он. — Юра, вызывает директор. Прямой связи с Зоной все еще нет, он просил передать, что как только кончится ураган — ждет тебя там.
— Что-то случилось?
— По-моему, нет, иначе прошел бы сигнал тревоги.
Руденко, извинившись в свою очередь, оставил Торанца разъяснять план освобождения людей “из плена”, пообещав сообщить все новости из Зоны. Отойдя к пультам, он взял Тоидзе за отворот куртки.
— Ну а теперь договаривай.
— Что договаривать? — опешил инженер связи. — Я все передал. Доброгнев сказал: “Пусть Юра не задерживается, в Зоне есть для него забота”. Вот и все.
— Забота? Ты не ошибся? Может быть, работа?
— Во время дежурства я не ошибаюсь, — обиделся Тоидзе.
— Хорошо, спасибо. Чей модуль дежурит?
— Денисова, второй причальный. Подожди хоть, пока пройдет ураган.
Руденко кивнул и покинул зал.
Модуль опустился на полотно бывшей взлетной полосы в трехстах метрах от белого параллелепипеда Зоны. Ураган только что промчался, но природа вокруг Зоны еще не успела отреагировать на это: обычно пушистые шапки цветного мха, заменяющего на Энифе траву, походили на каучуковые желваки, а страж на скале представлял собой кожистое одеяло, намертво приклеившееся к каменному пальцу насеста.
Руденко кинул взгляд на уползающую за горизонт черно-сизую тучу и пошлепал по мокрому бетону взлетной полосы дендроидов к зданию Зоны, перепрыгивая трещины и размышляя, что имел в виду Доброгнев, говоря о заботе.
В коридоре его встретил иронично-вежливый начальник центра.
— Твоя идея была привезти сюда лихо, — сказал он, глядя поверх головы руководителя спецгруппы.
Руденко почувствовал недоброе.
— Женщины? Что-нибудь натворили?
— Женщины, мой милый, женщины. Недаром моряки в старину говорили: женщина на корабле — к несчастью.
— Да говори ты толком, что случилось.
— Собственно, ничего особенного не произошло. Эвелина устроила некрасивую сцену… накричала на врачей, на меня… на Диего. Да-да, и на него тоже… “Верните мне того Неверова, которого я знала, а этот — монстр, чудовище!”
— Сильно! Так и сказала?
— Так и сказала — чудовище! Видимо, Лен прочитал кое-какие мысли, которые она хотела сохранить от него в тайне… Веришь, я с трудом удержался, чтобы не дать ей пощечину! Сам понимаешь, какое настроение было потом у Неверова. Хорошо, что Диего каким-то образом ее успокоил…
Руденко сглотнул горькую слюну, покачал головой.
— Не предполагал, что она до такой степени… все-таки интуиция у меня есть. А как Анна?
— Что Анна? Жена Диего — это почти сам Диего. Удивительное самообладание у женщины! Кстати, она с характером: я попытался было обвинить руководство во всем, взять вину на себя, объяснить, что Диего подчинялся моему приказу… так она зыркнула на меня ледяной синью и сказала с самой доброжелательной улыбкой: “Если не знаешь, что сказать, — говори правду, Ждан”.
— Почти Козьма Прутков. А ты?
— Я стал рассказывать, как Диего помог нам освоиться на Энифе и какой он вообще молодец.
— Будто она этого раньше не знала.
Доброгнев горестно махнул рукой.
— Что делать, если я просто обалдел. Не останавливайся, нас ждут в защитной камере.
Они спустились на самый нижний этаж Зоны, располагавшийся на десять метров ниже уровня почвы. Здесь коридор в сечении был треугольным, двери встречались только с одной стороны — в той стене, которая составляла с полом прямой угол. Доброгнев задержался у предпоследней двери.
В знакомой кубической комнатке со специальными экранирующими устройствами находились Нагорин, Шелгунов и начальник группы технического обеспечения Генри Лаирн.
— Фью! — удивился Руденко. — Как ты меня опередил? Ты же остался на Базе!
— Может, я умею раздваиваться, — сказал Нагорин простодушно.
— Надо же! — Руденко пожал руку Шелгунову и Лаирну. — Над тобой тоже энифиане экспериментировали?
— Пора начинать нашу жесткую программу, — сказал Шелгунов, улыбнувшись глазами. — Мне кажется, события начинают разворачиваться по сценарию стражей. Сегодня Лен обнаружил под Зоной систему ходов, причем уверяет, что слышал вибрацию какого-то работающего механизма.
— Механизма? Может быть, скалогрыза? Чем не землеройная машина! Да и откуда на Энифе механизмы? Последние машины на планете обратились в прах сто веков назад. Ты же знаком с данными Диего…
— Да я не возражаю, Лен мог ошибиться. Мы просветили район под Зоной интравизорами, но ничего не обнаружили, кроме ходов. Три хода тянутся параллельно друг другу, и два сходятся углом, диаметр каждого около полутора метров.
— На работу скалогрызов действительно не похоже, диаметр их тел не превышает восьмидесяти сантиметров. Что еще?
— Стражи зачем-то обследовали звездолет дендроидов. Перед этим там работали специалисты из группы Генри, интересная штучка этот звездолет, скажу я вам! Ну а потом налетели стражи, копошились в нем часа два, еще с час просидели молча рядом. Закончилось тем, что прилетел еще один урод, закричал, они устроили хоровод вокруг Зоны и утихомирились.
— Не поинтересовался у них, что они там делали?
— Официально нет, — развел руками Доброгнев и кивнул на Лаирна. — Мы хотели послать ребят Генри, но решили не начинать работу без твоего ведома.
— Правильно, сначала обсудим все “за” и “против”. Кстати, хорошо бы переговорить с Диего. Мне кажется, право решающего голоса принадлежит ему.
— Он же… — Нагорин не договорил.
Над дверью мигнул желтый огонек — кто-то просил разрешения войти.
Лаирн, стоящий у пульта, открыл дверь. В комнату вошел энергичный, улыбающийся Диего Вирт.
— Не ждали? Знал, что понадоблюсь, вот и пришел. Юра, ты извини, но я от твоего имени отправил женскую половину на Базу, модуль уже ушел. Вместе с ними улетели инженеры технической бригады и математики. Итого на планете сейчас восемьдесят семь человек, из них шестнадцать в Зоне. Как решился вопрос с операцией под кодовым названием “Вознесение на небо”?
— Оперативно!.. — пробормотал опомнившийся Руденко и покрутил головой. — Оперативно действуешь!
Доброгнев засмеялся, за ним остальные. Диего остался невозмутим.
— Времени у нас до обидного мало, — сказал он, прищелкнув пальцами. — Хотелось бы прежде, чем уйти, кое-что узнать… Но это моя забота. Меня тревожит возня наших милых пташек у звездолета дендроидов. С вашего разрешения, вечером я его обследую вместе с Леном.
— Почему вечером? — спросил Шелгунов.
— Потому что к ночи жизнь здесь замирает, — густым басом ответил Лаирн вместо Диего. — Стражи ночью спят, вернее, отключаются.
— Спасибо, Генри, — серьезно сказал Диего. — Так какие же вопросы мы будем решать сегодня?
— Отправка намечена на двадцать первое, — сообщил Руденко.
— Через два дня? Неплохо бы пораньше…
Диего вдруг насторожился. В тот же миг тяжкий гул обрушился на здание Зоны, закачались стены, крупная дрожь потрясла пол. Со стены упал баллон кислородного НЗ.
Диего выключил защиту комнаты, все выбежали в коридор. Где-то рявкнула сирена тревоги, простучали по эскалатору шаги дежурной смены энергетиков. Диего первым добежал к окну виома, в стене коридора. Виом прозрел и показал хмурый день с надоевшим всем пейзажем и плотный бурый столб дыма в конце бетонной полосы. Столб оседал фиолетово-черным облаком. С неба редким дождем падали мелкие камни и серо-черный пепел.
— Вот оно в чем дело! — раздельно проговорил Диего. — Стражи взорвали звездолет дендроидов!..

Глава 6

Глубокой ночью Неверов проснулся оттого, что кто-то позвал его по имени. Он открыл глаза и прислушался. В комнате было темно и тихо, слабо светились теплые панели пола — там, где проходили полосы отопления и электрические провода в стенах, а также подводы питания к виому окна дальновидения и аппаратура водо-воздушного обмена.
Снова послышался чей-то голос, но это был не звук — радиовызов.
Неверов привычно сориентировался в пространстве — он уже не пугался, как раньше, радиопередач, которые принимал не хуже радиостанции, и пси-импульсов, излучаемых людьми, — и определил направление вызова. Это был Диего.
“Вставай и поднимайся на третий горизонт, в машинный зал. Постарайся пройти незамеченным”.
“Понял, сейчас приду”.
Неверов быстро оделся и бесшумно пробежал по коридору мимо зала связи, где дежурили видеоинженеры, терпеливо дожидаясь утра и новых сеансов связи с энифианами.
Диего возился с укладкой ранца возле ребристых кожухов энергогенераторов. Он был одет в обтягивающий тело черный костюм и казался худощавее, чем был на самом деле. Критически оглядев Неверова, он покачал головой и подвинул ногой черный ворох на полу.
— Надевай комбинезон, это тургорный костюм — с противодавлением и температурной регуляцией, специально для горячих работ. Нам в УАСС часто приходится пользоваться такими.
Неверов с трудом затянул на себе шов застежки-”молнии”, пошевелил плечами и изумленно посмотрел на Диего. Сначала казалось, что упругая ткань будет стеснять движения и сдавливать тело, но случилось обратное — костюма не чувствовалось совсем, будто его не было!
— То-то! — пробормотал Диего. — Теперь инграв. — Он подал скрещенные ремни индивидуального летательного аппарата. — Сегодня быстролет отменяется, пойдем на малой тяге. Попробуй, как работает… хорошо. Надевай ранец с НЗ, “универсал” цепляй на пояс.
Он проверил снаряжение на товарище и быстро оделся сам.
— Все-таки до чего живуч рефлекс, — сказал он вдруг со смешком. — Ведь можем общаться мысленно, а все равно разговариваем вслух. Уж очень много веков совершенствовала природа наш звуковой способ общения.
— Привычка, — согласился Неверов. — А к чему вся эта амуниция? Куда мы собрались?
— В поход. — Диего еще раз внимательно осмотрел свои доспехи, остался доволен и, мягко ступая, пошел к двери. — В поход за разгадкой “роковой” тайны стражей. Днем нам туда не пройти, ночь — лучшее время для разведчика, запомни, юноша.
— И для злодея…
— Что? А-а… — Диего понял, что Неверов вспомнил старинные приключенческие романы. — Ты помнишь заваленную пещеру?
— Это там, где ты нашел “пустые” кристаллы?
— Совершенно верно, на юге Неожиданного плато, в двухстах километрах от побережья океана и от ближайшей зоны недоступности. А еще мы устроим небольшую диверсию. Звездолет дендроидов стражи взорвали неспроста: здесь и угроза, и предостережение, и сокрытие какой-то тайны.
— Эдак они, чего доброго, взорвут и Зону!
— Гарантировать не могу, — уклонился от прямого ответа Диего; они уже спустились на первый горизонт, где находился выход из Зоны. — Но вот туннели под Зоной навели меня на очень неприятную мысль: по ним очень легко подвести любой энергоноситель и…
— Продолжить облучение персонала Зоны, как нас с тобой! — закончил Неверов.
Диего остановился перед тамбуром и предостерегающе поднял руку. Он молчал так долго, к чему-то прислушиваясь с закрытыми глазами, что Неверов не выдержал.
— Ты что? — с недоумением спросил он, ничего не слыша и не видя ни в коридоре, ни за пределами Зоны. — Все спокойно, они же все спят.
— Да? — сказал Диего, открывая глаза. — Как ты думаешь, какова доминанта аварийщика-спасателя?
Озадаченный Неверов наморщил лоб, попытался прочитать мысль Диего, но тот заблокировал мозг.
— Ну… сила, реакция на опасность… еще уверенность…
— Все это второстепенное, мой друг, доминанта спасателя — терпение. Понял? Спешить надо медленно, потому что спят ночью на Энифе, к сожалению, не все. Спят только стражи, клювокрылы да мелкие зверьки, но бодрствуют скалогрызы, и один из них минуту назад прошел в трех километрах от Зоны. Но сейчас он на глубине двадцати пяти метров, поэтому нам можно быстренько выскользнуть и исчезнуть.
Он открыл дверь тамбура, потом наружную и осторожно выглянул.
— Давай первым, только не шуми. Не надо, чтобы нас заметили дежурные.
Они тенями перескочили бетонную полосу, включили ингравы и понеслись низко над холмами, следуя изгибам рельефа. “Теперь — ни звука! — передал пси-импульс Диего. — Переходим на мыслеобмен”.
“А почему мы покинули Зону тайком? — спросил Неверов, когда они удалились от своего дома на два десятка километров. — Разве это противозаконно — что мы собираемся делать?”
“Законно, но едва ли Доброгнев и его заместители согласились бы на такой шаг… сразу. На уговоры, доказательства и согласование ушел бы не один день, и… время было бы упущено. Не волнуйся, малыш, все будет нормально. Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе, как говорил древний мудрец”.
Через полчаса полета в кромешной тьме, если не считать теплового излучения почвы и высотных флуктуаций воздуха, они достигли отрогов плато Неожиданного. Диего замедлил скорость, некоторое время регистрировал своей сверхчуткой нервной системой колебания электрических и гравитационных полей, но подозрительного ничего не заметил; далеко от этого места Осиное Гнездо — мозг и энергоцентр энифианской цивилизации — излучало волны обычного рабочего состояния, и, подчиняясь приказам этого мозга, где-то на другой, освещенной половине планеты стерегли свои кибернетические тайны стражи, дырявили планетарную кору скалогрызы, сотрясали атмосферу грохотом электрических сражений фронты ураганов…
“Все в порядке, — передал мысль Диего. — Ты тоже следи за воздухом, а то тишина здесь ненадежная. И не отставай”.
Они снизились так, что ноги иногда цеплялись за камни, и продвигались вперед почти на ощупь, пустив в ход свои ультразвуковые локаторы. Наконец Диего послал предупреждение и мягко опустился у громадной вертикальной стены, экранирующей почти все виды излучений, из-за чего Неверов не мог проникнуть за нее взором. “Что за стена? — просигналил он, опускаясь рядом. — Металл?”
“Молибденовая сталь, — ответил Диего, направляясь к черному на фоне коричневого свечения скал пятну пещеры. — Здесь был когда-то один из информационных центров исчезнувшей цивилизации, эта плита — останки его защиты. Останься снаружи, я сейчас”.
Он спустился в пробитый лаз в скале, пропадал там несколько минут и вернулся.
“Не пройти. Будь у нас время, вибраторы и уверенность в безопасности, мы прошли бы скалу за полдня. Но увы… Там за скалой я четко различаю полость и контуры какой-то установки. А раз прошло столько времени и она цела, то стражи ее зачем-то берегут. Улавливаешь?”
Неверов честно признался, что не улавливает.
“Это значит, что они должны ее стеречь днем и ночью, и может статься, в данный момент наблюдают за нами издали… вблизи я бы их почуял. Поэтому будем соблюдать осторожность и не шуметь. Во-вторых, должен быть еще один вход в пещеру. Поищем вокруг в расщелинах, разломах, под нависшими пластами. Только не забывай оглядываться, а дырку ищи не меньше этой, остальные проделаны скалогрызами”.
Они затратили полтора часа на поиски второго прохода к запрятанному в недрах горы древнему информарию, но безрезультатно. То ли туннель начинался дальше от района поисков, то ли был искусно замаскирован.
“Что, если попробовать проверить узкие дыры? — предложил Неверов, несколько утомленный повышенным расходом нервной энергии. — Я встретил их около десятка, половина без пробок”.
“Давай, — неуверенно согласился Диего. — Только вряд ли это что-нибудь даст”.
Снова потянулись минуты. Мелькали под ногами крутые и пологие склоны гор, натеки лавовых языков, песчаные плеши и щебнистые осыпи. Чтобы проследить ход скалогрыза в каменной породе, приходилось до предела напрягать радиозрение, и у Неверова вскоре в затылке появилась неприятная ноющая боль. Он постеснялся сказать об этом Диего, но тот сам заметил его состояние.
“Хватит, — сказал он, жестом предлагая посидеть на холодном обломке скалы. — Надо было взять с собой интравизорную технику, понадеялся на себя… Ты вот что, отдохни, а я попробую начать с центра: пощупаю полость и поищу входящие в нее туннели”.
Неверов смутился, но подзаряжаться от аккумуляторов, как Диего, он еще не научился, да и боль в голове мешала сосредоточиться, и он лишь неопределенно пожал плечами, соглашаясь с решением разведчика.
Диего умчался в коричневую, постепенно густеющую тьму: скалы остывали все больше, интенсивность инфракрасного свечения падала.
Голова прояснилась через полчаса, ноющая боль растворилась в тревоге за товарища. Два раза Неверов ловил слабые успокаивающие мыслеимпульсы Диего, потом установилась полная тишина, которую хотелось взломать криком и движением. Медленно тянулось время, капля по капле, минута за минутой. Беспокойство Неверова перешло в тревогу. Он сначала несколько раз послал мысленный запрос — никакого эффекта. Тогда он решил поискать Диего в том направлении, которое тот выбрал перед тем, как исчезнуть.
Через несколько минут Неверов неожиданно увидел узкую трещину в базальтовом склоне. Трещина заканчивалась черным, не просматривающимся даже ультразрением провалом. Из провала не доносилось ни звука, и сочился оттуда едкий запах окислов металла, от которого першило в горле.
Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, Неверов завис над дырой, проследил с помощью своих биодатчиков за извилистым ходом, тонувшим в тумане радиоактивного фона — глубже чем на несколько сот метров ультразрения не хватало, — и плавно скользнул в провал.
Через двести метров петлистый подземный лаз, то сужающийся до толщины человеческого тела, то расширяющийся до многометрового грота, привел разведчика к ровному на удивление и флюоресцирующему туннелю. В сечении туннель был прямоугольной формы, и Неверов понял, что вырублен он в толще скал неведомыми существами, может быть, и предками современных энифиан.
Неверов снова мысленно позвал Диего, и хотя тот не откликнулся, все же он неизвестно каким чутьем определил, что Диего здесь был, и был совсем недавно.
С трудом продравшись сквозь выступы жил каких-то минералов в туннель, Неверов отдохнул несколько минут, подкрепился яблоками из ранца НЗ. Потом проверил, куда ведет туннель. Влево коридор уходил, постепенно снижаясь, в неведомые глубины плато и терялся на фоне слабого радиоактивного излучения горных пород; в другой стороне он упирался в какую-то стену, за которой смутно угадывалась целая анфилада пустот. В каждой из этих пещер-пустот находились какие-то конструкции, но разобрать на таком расстоянии детали Неверов уже не мог.
И тут он почувствовал, что за ним наблюдают. Он замер, настороженно обшаривая каменный лабиринт и туннель ультразвуковым зрением, но ничего и никого не обнаружил. Тем не менее чувство постороннего наблюдателя не исчезло, хотя и заметно ослабело. Где-то далеко задрожала гора, подземный скрежет докатился до туннеля слабой вибрацией стен.
“Скалогрыз? — мелькнула мысль. — Наверное, скалогрыз. Отсюда и “взгляд”…”
Неверов включил инграв, уравновесил себя у оси туннеля (три метра — высота, четыре — ширина) и бесшумной торпедой понесся к замеченным пещерам.
Вскоре он достиг тупика.
Туннель в этом месте перегораживала толстая металлическая плита со следами термического воздействия: плита была пробита в центре и оплавлена. Потрогав гладкие натеки металла, Неверов нервно оглянулся — снова придвинулось ощущение скрытого наблюдения — и протиснулся в пробитую дыру. Пахнуло неостывшим жаром металла и острым запахом окалины — дыру пробили буквально полчаса назад.
“Диего! Это он здесь прошел!..”
Помещение, в которое проник Неверов, было занято решетчатой конструкцией, напоминающей стеллаж. У стен высились груды цилиндриков величиной с толстый человеческий палец. На полу лежал едва ли не метровый слой пыли.
“Откуда пыль? — подумал Неверов. — Ведь в подземелье ей скопиться неоткуда”.
Он на лету тронул носком ботинка ближний холм пыли, и тот осел, раскатился клубами и волнами, открывая взору кучу странного светящегося тряпья.
“Останки оборудования, — догадался Неверов. — Все, что осталось от содержимого комнаты. Прах!”
Внезапно что-то блеснуло в пыли. Он не поверил глазам — это был “универсал”! Медленно, словно боясь, что видение растает, Неверов поднял с кучи цилиндриков тяжелый пистолет, сжал в руке, бессмысленно глядя на счетчик разрядов — магазин был пуст. Так же медленно положил его в ранец на спине, машинально высыпал туда же горсть цилиндриков — сам в это время ничего не думал, за него “думал” инстинкт разведчика, и вдруг закричал во весь голос:
— Диего!.. Диего, отзовись!
И услышал мысленный зов:
“Уходи, Лен! Опасность! Уходи… Передай нашим, что меня включили в…”
Мысленное сообщение Диего прервалось, и тогда Неверов увидел, как сзади него в одной из пещер зашевелился мрак и потек к нему беззвучным и страшным в своем безмолвии и целеустремленности потоком. Лен крикнул еще раз:
— Диего, дай пеленг!..
Ухнуло гулким эхом, одна из стен покрылась трещинами, выпятилась, словно Неверов криком нарушил прочность стен. Снова ухнуло, где-то родилась и покатилась на человека лавина грохота, стена лопнула окончательно, и в образовавшийся пролом вылезла кошмарная голова скалогрыза.
Неверов вскрикнул от неожиданности — левую руку обожгло мгновенным холодом, — метнулся к выходу и выстрелил в яростный дымный гейзер, оживший в дальнем конце пещеры…
Руденко посмотрел на часы: было четыре часа утра по энифианскому времени на широте Зоны и час дня по времени Базы.
— Их нигде нет, — сказал Нагорин. — Дежурные клянутся, что никто из Зоны не выходил, мол, сработала бы сигнализация, но ты же знаешь Диего…
— Черт! Материалов ему не хватало, что ли? К чему этот тайный рейд, если мы все равно собираемся…
— Тише, стражи уже начинают просыпаться.
— Что делать? Искать? Где?
— Мне кажется, он что-то говорил насчет библиотеки… вернее, информационного центра.
— Того, что показывал нам? Оставшегося от прежней цивилизации? Может быть, может быть… Вопросы наши обращены в пространство. Дай сигнал готовности моей группе, я сейчас приду. Да, и разбуди Ждана.
Спустя несколько минут Руденко входил в зал связи, встретив в коридоре одевавшегося на ходу Доброгнева. В зале уже собрались спасатели из группы безопасности, выглядевшие так, будто ждали вызова. У пульта оперативной связи с лагерями исследовательских групп стояли Нагорин, Шелгунов и Генри Лаирн.
— Базу, — сказал Руденко, подходя к пульту.
Тоидзе, разминавший до этого кисти рук, кивнул и вызвал спутник. Виом открыл им вход в командный пост Базы, еще пустой по причине обеденного перерыва. Дежурный инженер поста встрепенулся и вопросительно посмотрел на Тоидзе.
— Джаваира, — так же коротко бросил Руденко.
Несколько минут ожидания прошли в молчании. Наконец в помещении поста Базы появились Торанц и Джаваир.
— Начинаем, — спокойным тоном произнес Руденко. — Откладывать операцию нельзя, только что стало известно: Диего и Неверов отправились ночью в самостоятельный поиск… нет, разрешения, естественно, им никто не давал, это личная инициатива Диего. Из поиска они до сих пор не вернулись, поэтому пускаю в ход сразу экстремальный вариант.
Джаваир молча перевел взгляд на Торанца.
— Твое мнение? — спросил тот начальника спецотдела.
— В консультанты я не гожусь, — ответил Шелгунов, носивший темные очки после лечения, — но, по-моему, Юра прав. Тем более что в обстановке он разбирается лучше нас всех, вместе взятых.
— Ясно. Что ж, начинаем. С нашей стороны главным прикрытием будет “Витязь”, а с вашей?
— Группа прикрытия на ДМ. Два из них я выпускаю немедленно на поиски Диего, остальные будут барражировать над Зоной. С этого момента конец открытой связи, переходим на код ОЭЛ.
— Конец открытой связи, — повторил Торанц, и виом погас.
— Ко мне есть вопросы? — Руденко посмотрел на собравшихся. — Все теперь будет зависеть от слаженности групп Базы и нас с вами. Группа прикрытия — на старт! Два ДМ — на поиски Диего и Неверова, пилоты — Денисов и Миклашевич; экипажи стандартные, экипировка аварийная. Вылет через три минуты! Провожатым пойдет Шелгунов. Остальным ДМ — старт через десять минут, барражирование вокруг Зоны лесенкой на высотах двести, триста и километр.
Толпа в зале рассеялась, остались начальник исследовательского центра и три спасателя — “резерв главного командования”, как назвал их Нагорин.
— Дай мне связь со всеми лагерями, — повернулся к Тоидзе Руденко, подогнал себе кресло по фигуре и уселся у пульта ручного управления всеми системами Зоны.
— Кто из ученых и инженеров сейчас работает в Зоне? — спросил он Доброгнева.
— Механики и энергетики, — вмешался Лаирн. — Всего пять человек.
— Вызвать всех по тревоге, пусть готовятся к операции вместе со всеми. Перейти на дистанционное обслуживание. Всем присутствующим надеть скафандры, всем без исключения. А вы подсаживайтесь ближе. — Руденко оглянулся на Доброгнева и Нагорина. — Будете помогать.
— База на связи, — доложил Тоидзе. — Что передавать?
— Код ОЭЛ. Транспорт прибудет через контрольный срок. Не забыл?
— На память не жалуюсь, — рассердился Тоидзе.
Руденко не обратил внимания на его реакцию.
— База, время тринадцать сорок две, пуск программы! Как поняли?
— Тринадцать сорок две, пуск программы, — отозвалась База голосом робота. — Районов посадки — шесть, модулей — шесть, резерв — шесть.
— Принял. Готов. — Руденко повернул голову к Нагорину. — Ну, братцы, сейчас мы, кажется, узнаем настоящую цену уверениям стражей в миролюбии.
Шесть ДМ — десантных модулей типа “Мастифф”, шесть блестящих игл — оторвались одновременно от гигантского цилиндра Базы и стали медленно падать в атмосферу Энифа, выбирая определенные районы финиша, где их уже ждали к эвакуации исследовательские группы. На высоте двухсот метров они притормозили падение и оделись в защитные поля, сразу исчезнув из поля зрения. А потом шесть коротких молний пробили атмосферу планеты в разных местах, и шесть громовых ударов сверхзвукового тарана атмосферы известили стражей о том, как люди умеют производить форсированные финиши своих спасательных кораблей. Центральный мозг энифианской цивилизации только решал предложенную ему задачу о вторжении шести независимых друг от друга тел, как снова шесть громов потрясли воздух, и в небе сверкнули шесть молний, ударившись на этот раз с поверхности в небо.
Эвакуация исследователей с Энифа заняла всего три минуты двадцать секунд, и лишь спустя еще несколько минут поняли энифиане, что означают внезапные громы и молнии, созданные людьми.
Зал связи тонул в темноте, виом окна дальновидения казался дверью, открытой в желто-оранжевое утро Энифа.
Люди пристально всматривались в окружающие Зону холмы и гряды, на которых накапливались полчища стражей. Пять конусов земных десантных модулей, круживших вокруг и над Зоной, нисколько не пугали уродливых летающих химер.
— Обнаружил человека, — донесся из динамика сквозь хрипы эфира голос командира поискового патруля. — Похоже, что это Лен Неверов. Координаты: восемь градусов сорок минут северной широты, сто градусов десять минут восточной долготы. Что делать?
— Где это? — быстро спросил Нагорин.
— Граница террасы Неожиданного плато, — сказал Доброгнев, развернув на экране карту планеты. — Триста с лишним километров.
— Высылаю два “панциря”, — сообщил Руденко. — На одном отправьте Неверова на Базу, с другим продолжайте поиски Диего, он должен находиться поблизости. В контакт со стражами вступать, но действия согласовывать со мной.
— Пока что стражи только наблюдают за нами, не вмешиваются. На прямые вопросы о Диего — молчок.
— Разреши, я пойду на одном из модулей, — скороговоркой произнес Нагорин, облизнув пересохшие губы.
Руденко отрицательно мотнул головой.
— Ты ничем не поможешь. Зубавин, бери Младена и к Денисову, быстро!
— Принял, — отозвался Зубавин.
Два модуля на переднем плане пейзажа скачком вознеслись на километровую высоту и растаяли в желтом мареве неба. Оставшиеся три продолжали облет.
— Пора и нам. — Руденко посмотрел через плечо на товарищей. — Вам здесь делать нечего, остаюсь я и… — Он заметил умоляющее лицо Тоидзе и докончил: — И Вано. Остальные — на Базу.
— Я подожду, пока найдется Диего, — угрюмо сказал Нагорин.
— Нет. — Руденко снова повернулся к пульту. — Герои, от которых нет толку, мне не нужны. Извини за резкость. Григ, сажай свой “панцирь” ближе к Зоне, заберешь всех на Базу. Как понял?
— Сажусь, — коротко отозвался пилот ближайшего модуля, кружившего над Зоной. — С запада под землей к Зоне идут скалогрызы, штук десять, учтите.
— Учтем, не беспокойся.
Модуль спикировал к Зоне и сел впритирку к главному входу в здание.
— Ждем на Базе, — высказал общее настроение Шелгунов, задержался в зале, хотел что-то добавить, но лишь сжал плечо Руденко, затянутое в гибкий металл скафандра.
— Не задерживайся, — буркнул Доброгнев.
Нагорин промолчал, но Руденко и так знал, что мог сказать главный врач экспедиции.
— Найду Диего и прилечу, — сказал он. — Готовьте шампанское.
Через минуту десантолет принял последнюю партию людей из Зоны и стартовал. В полукилометре над Зоной он окутался в непроницаемое облако силового поля, исчез с экранов. Откуда-то из-за холмов ярко-лиловым пунктиром стеганул воздух мезонный разряд, но время было уже упущено, модуль ушел.
— Поздно спохватились, — с удовлетворением сказал Руденко и подмигнул Тоидзе. — Странно, что энифиане у нас ни о чем не спрашивают. Сбили мы их с толку… Лишь бы Диего нашелся… Душа в пятки не уходит? Все-таки против нас целая планета!
— Против вас, — возразил хитрый Тоидзе. — Я тут ни при чем, я только инженер связи.
Руденко посерьезнел, посмотрел на часы: прошло уже двадцать минут с момента ухода модулей в помощь поисковой группе. Аппаратура на них стояла ультрасовременная, и уж если с ее помощью не удавалось отыскать Диего, то он или находился совершенно в другом районе, или был утащен стражами в глубины горных пород.
— Прикрытие, — позвал Руденко два оставшихся модуля, поглядывая на стаю стражей, окружившую здание. — Скалогрызов видите?
— Наблюдаем, — отозвался чей-то хрипловатый баритон. — Обходят Зону по периметру на глубине сорока метров, расстояние до стен Зоны триста метров. Идут как по линейке, ходы описали четкий прямоугольник. Вы должны чувствовать вибрацию…
Руденко прислушался.
— Все тихо. Не будь сейсмодатчиков — не поверил бы, что рядом кто-то ведет подземные работы. Сколько их?
— Семь. Три вылезли на поверхность у самой прорвы стражей. Но тут кое-что новое… Примерно на глубине в сто двадцать метров обнаружился странный конус — не то громадный скалогрыз, не то машина. Во всяком случае, этот конус движется, хотя и очень медленно. Направление — на Зону. Мощности наших интравизоров не хватает, чтобы рассмотреть детально, что это такое. Может, позвать на помощь крейсер? У них аппаратура помощней.
— Поздно. — Руденко вдруг всем телом ощутил дрожь здания, скалогрызы заработали на всю мощь, руководимые вездесущими стражами. — Смотри-ка, теперь аж все здание трясется! Того и гляди развалимся. Что же они готовят?
— Наверняка какую-нибудь пакость, — сказал Тоидзе. — База на приеме.
В квадрате виома дежурный инженер связи что-то говорил, но голоса его не было слышно. Тоидзе надел наушники.
— Передают, что идет магнитная буря. Кажется, наши переговоры с Базой начинают глушить. Торанц передает, что Неверов поражен электрическим током, доза чудовищная — до некроза тканей, но благодаря своим особенностям будет жить. В сознание пока не пришел, так что о Диего информации нет. Понимаешь, — Тоидзе снял наушники, — у Лена такая саморегуляция организма, что он и без помощи врачей…
— Дальше передавай, — оборвал Руденко неуместные объяснения инженера, видя, как шевелятся губы связиста Базы. — Что еще?
Тоидзе виновато крякнул и снова натянул дугу с наушниками ОЭЛ.
— В ранце Неверова обнаружили “универсал” Диего и цилиндрические кристаллы. Торанц говорит, ты в курсе…
— В курсе, дальше.
— Коммуникаторы-лингвисты взялись за расшифровку записей на кристаллах, вот пока все. Когда ждать вас?
— Скоро.
Руденко прищурился, посмотрел на замершие против громадной стаи стражей два земных корабля, и ему вдруг стало холодно и неуютно, словно он голым оказался в ледяной пещере, и вокруг — только пронзительный блеск сталактитов и нависший ледяной потолок. Думал в это время он о Диего…

Глава 7

Диего отыскать не удалось ни через час, ни через два, ни к концу дня.
Руденко отправил к Базе десантолеты, приказав им не отвечать на атаки стражей, пытавшихся остановить уход землян с планеты, а сам покинул Зону и упорно продолжал поиски исчезнувшего без вести разведчика, будучи уверенным, что тот не даст безнаказанно убить себя, что он жив или, по крайней мере, где-то оставил условный знак. Сами энифиане на запросы людей относительно судьбы Диего Вирты не отвечали, хотя и повторяли все время вопрос: “Почему прерываете контакт?”
За это время специалисты Базы сумели частично расшифровать записи в найденных у Неверова кристаллах, и обретенная таким образом информация взбудоражила умы всего увеличившегося населения Базы.
Доброгнев собрал экстренный научный совет, который перерос в дискуссию о моральном праве разумного существа проводить эксперименты над себе подобными. Заключение сделал заместитель председателя Высшего Координационного Совета Земли Молчанов. Он сказал:
— Позволю вам напомнить, что два века назад, когда на Земле существовали государства, в одном из них была такая организация — Центральное разведывательное управление. Оно занималось сбором данных о техническом, экономическом и культурном потенциале своих политических противников, дабы применить эти знания во вред другой стороне, а также готовило и выполняло убийства прогрессивных деятелей других государств, устраивало перевороты, организовывало диверсии и тому подобное. Так вот, в лабораториях этой организации велись эксперименты над людьми с целью подавления их психики, воли, чтобы потом результаты экспериментов помогли кучке негодяев “завладеть миром”. Программы этих опытов назывались по-разному: “Синяя птица”, “Артишок”, “МК-дельта”, “МК-ультра” и так далее. Бесчеловечность подобных опытов очевидна, тем более что проводили их такие же люди, как и мы с вами.
К стражам подобная оценка неприменима. Теперь мы знаем, кто они на самом деле — самоорганизующиеся, самопрограммирующиеся биокибернетические системы, нечто вроде конечного продукта синтеза наших универсальных вычислительных машин четвертого поколения с биологическими организмами. Когда-то, сотни веков назад, на Энифе цвела жизнь сродни земной. Единственное ее отличие, наложившее отпечаток на форму симбиоза экологической среды и разумных существ, — более жесткие природные условия. Разум планеты пошел на создание биологических интеллектуальных автоматов и исчез: кстати, необязательно в результате войн со своим детищем, может быть, он даже вообще покинул планету для чистоты эксперимента. А эволюция этих автоматов привела к расе стражей и их центральному мозгу — Осиному Гнезду.
Уродливость техногенной эволюции стражей также очевидна. У этой машинно-биологической цивилизации нет цели, нет будущего, она бесплодна и обречена, ибо что такое ее главный мозг? — колоссальный по объему, но весьма скромный по возможностям вычислитель с зачатками интеллекта! Он может лишь сохранять, да и то с грехом пополам, уже накопленные знания, а не накапливать и не обрабатывать новые. Отсюда и кажущиеся странными при всей их энергетической мощи ошибки стражей, их отношение к человеку и многое другое. Как может быть человечной машина, если в ее памяти не заложены понятия добра и зла, морали и этики, совести и гуманизма?..
К сожалению, пресловутый “разум” Энифа — всего-навсего гигантская машина, зашедшая в тупик в попытках самосовершенствования. Одно только отсутствие культуры у стражей говорит само за себя — машине культура ни к чему.
Но есть все же маленькая надежда на то, что энифианская цивилизация не совсем мертворожденное дитя исчезнувших предков. Все попытки стражей вникнуть в сущность эмоциональной стороны деятельности человека указывают на зарождающиеся в них сомнения в том, что они венец творения, на то, что они понемногу стали осознавать ущербность своего развития, вернее, регресса. И не следует ли считать контакт стражей с нами их криком о помощи?! Да-да, криком о помощи, несмотря на жестокость эксперимента над Диего и Неверовым, на неразборчивость в средствах и холодный расчет типа “цель оправдывает средства”. Понимаете?
Никто из ученых не смог ответить на этот вопрос, ни историки, ни социологи, ни ксенопсихологи; люди не были готовы к ответу, потому что многих в этот момент занимала мысль о судьбе их товарища, принявшего основной удар энифианского расчета на себя. Только Шелгунов пробормотал про себя четверостишие, странно соответствующее настроению собравшихся в зале спутника и ситуации на планете:
Как ты можешь летать и кружиться 
Без любви, без души, без лица? 
О стальная, бесстрастная птица, 
Чем ты можешь прославить творца? 9
Спустя сутки вернулся с планеты Руденко, буквально перерывший все плато Неожиданное и ближайшие отроги Синих и Красных Гор.
По-прежнему ни на один запрос через аппаратуру Зоны и непосредственно с Базы энифиане не отвечали, на всех диапазонах царило удивительное безмолвие, удивительное уже потому, что атмосфера Энифа была насыщена электричеством и рождала спонтанные магнитные бури и вихри, отзывающиеся всегда в динамиках шумом прибоя.
Всегда, но не в этот раз.
Руденко, появившись в командном зале спутника, молча выслушал сообщение Торанца и тут же отдал распоряжение патрульным кораблям понаблюдать за Осиным Гнездом. Торанц согласился с его решением и добавил:
— Надо бы запустить несколько зондов к Зоне, на всякий случай. Стражи не зря копались под ней.
Руденко равнодушно пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, и в этот момент случилось неожиданное. Ожил вдруг виом связи с Зоной, и онемевшие связисты увидели в зале Зоны Диего Вирта. Только на человека он не походил. Человеческим у него было только лицо.
— Игорь… — позвал он, обвисая бесформенно-чешуйчатым телом в кресле перед пультом и запрокидывая голову, чтобы не удариться лицом о панель.
— Диего! — закричал Тоидзе, отчаянно жестикулируя товарищам, чтобы они дали сигнал общего сбора. — Диего, смотрите!.. Ты меня слышишь, Диего?!
— Игорь, — повторил Диего, не слыша инженера. — Кажется, мне конец… Они-таки “встроили” в меня… какую-то штуку… чтобы я подчинялся их приказам… я выдержал, и тогда они стали облучать меня такой дрянью, что больно… вспомнить… доза была слишком велика… но я все же сбежал… сообщить… Игорь, они готовят удар по Зоне и по Базе… Уходите с планеты… на другую орбиту. Они — ошибка создателей… По их машинной мифологии, то, чего они не в состоянии объяснить и понять, — не существует. То есть мы для них — нежить, фантомы, созданные флуктуациями силовых полей, возникающих при работе Осиного Гнезда… их “мозга”… Они так ничего и не поняли в нашей жизни, поэтому решили уничтожить свой затянувшийся “сон”. Уходите…
Диего совсем обвис, и запрокинутое его лицо так и осталось смотреть в потолок остановившимся взглядом. Потом раздался щелчок, и виом погас.
Руденко прыгнул к пульту, рванул Тоидзе за плечо:
— Связь, Вано, ну же — связь!
— Не работает, Юра, — беспомощно пожал плечами тот, пытаясь восстановить прием. — В Зоне вырубило передатчик.
— К Зоне подходит ураганный фронт, — вмешался в разговор голос командира крейсера “Витязь”, курсирующего у границ атмосферы Энифа. — Мощность до пятнадцати баллов по шкале 22.
Руденко думал несколько секунд, не сводя яростного взгляда с ругавшегося вполголоса Тоидзе. В зал ворвался бледный Нагорин, подбежал к пульту:
— Нашелся?!
Руденко очнулся от своего короткого раздумья и наклонился к панели экстренных распоряжений, нажал ярко-красную кнопку.
— Внимание, База! Объявляю минутную готовность к старту на параболу три мегаметра в периастрии! “Витязь”, будь готов к ТФ-старту и усиль наблюдение за Зоной! Дежурные обслуживания ДМ: освободите шахту номер один к аварийному запуску! Все!
В коридорах Базы коротко провыли ревуны: пилоты предупреждали пассажиров спутника о необходимости соблюдать осторожность при старте с орбиты. В зале все схватились кто за что мог, многие просто сели на пол. Один Руденко не стал искать опоры, только прочнее уперся ногами в пол.
Толчок! Другой! Эниф пошел влево и вниз, уменьшаясь в размерах. База уходила с планеты.
В зал набилось много сотрудников Базы, среди которых уже распространился слух, будто Диего Вирт только что разговаривал из Зоны. Среди них были и Анна Вирт, и невеста Лена Неверова, потерявшая свой самоуверенный лоск.
Руденко подошел к этой молчаливой стенке и остановился, встретив слепой от боли взгляд Анны.
— Я не имею права требовать, — глухо сказал он, опуская голову и бледнея от усилия сдержать себя. — Я прошу… Кто из вас пойдет со мной вниз за Диего?
Он подождал, глядя в пол и вызывая в памяти то насмешливо-ироничное, то буднично-спокойное, то каменно-бесстрастное лицо Диего, того Диего Вирта, какого он знал.
— Нужен опытный пилот… Риск смертелен… может быть, даже уже поздно. Но там остался Диего, и мы должны, обязаны его… — Руденко нечаянно взглянул в сторону Анны и поразился перемене выражения ее глаз: в них был вопрос, отчаянное страдание и надежда.
Люди молчали, каждый взвешивал свое решение, поторопиться и переоценить свои силы — означало обречь на поражение спасательную операцию в самом начале. Потом из тесной группы спасателей вышел невысокий худощавый и незагорелый юноша, почти мальчик.
— Разрешите, я пойду?
Руденко криво усмехнулся.
— Спасибо, но я же сказал — опытный… — Он встретился с бездонно-черными глазами юноши и не закончил.
— Меня зовут Святослав, я из бригады обеспечения спецотдела. Диего — друг моего отца, это все равно что отец. У меня сертификат пилота первого класса. Идемте…
Руденко беспомощно оглянулся.
— Это сын Грехова, — буркнул почерневший от тревоги и забот Нагорин и отвернулся.
Руденко снова посмотрел на хрупкого с виду молодого человека, оглядел с ног до головы, словно оценивая его возможности, и отчаянно махнул рукой:
— Поехали!
Они нашли его в коридоре на втором этаже Зоны. По-видимому, Диего на короткое время пришел в себя и пытался ползти к выходу, прежде чем снова впасть в беспамятство.
Руденко с содроганием осмотрел его жуткое, исковерканное неведомой пыткой и борьбой с самим собой тело и, не найдя рук, подхватил под спину ближе к голове.
— Берись, — кивнул он Грехову.
— Робот, — дрогнувшим голосом произнес тот.
— Что?!
— С нами робот-универсал, дайте ему команду…
— Справимся сами, берись.
Святослав взял Диего за наросты, отдаленно напоминавшие ноги, и поднял. От толчков Диего открыл рот, сказал: “Уходите… от планеты…” — и снова замолчал.
Они с трудом втащили разведчика в рубку модуля, не обращая внимания на яростные атаки стражей: робот-универсал исправно нес службу охранителя, прикрывая их сверху.
— Скоро здесь будет буря, — пробормотал Руденко, глядя на приближавшуюся к Зоне черную стену, окаймленную короной электрических разрядов. — Мы опередили ее на полчаса. Ну, отдохнул? Давай положим его в кресло.
Они снова взялись за тело Диего, тяжелое и необычно горячее.
— Уходите, — четко выговорил тот, заставив их вздрогнуть и посмотреть друг на друга, а потом на застывшее спокойное лицо.
Модуль вдруг сотрясся: по его защитному полю ширкнул огненный язык и ушел в стену Зоны, проделав в ней оплавленный черный шрам.
Руденко скрипнул зубами и бросился из рубки, крикнув на бегу:
— Привяжи его и последи за воздухом.
Грехов бережно опустил голову Диего на спинной валик кресла и закрепил ремни безопасности. Потом подсел к пульту и навел координатную планку стационарного излучателя антиметеоритной защиты чуть выше здания Зоны с тем, чтобы накрыть всю стаю стражей, если та вознамерится напасть на человека.
Время от времени то один, то другой из двух сотен стражей пикировал ко входу в Зону и отлетал в сторону, встречая защитное поле робота.
Руденко выскочил из Зоны через двадцать минут и нырнул в люк модуля, как пловец в воду. В рубке он бегло оглядел почти полностью потемневший небосвод, недобро усмехнулся:
— Приостановили ураганчик-то? Это потому, что мы прилетели, надеются на что-то… Ничего, пташечки, я вам тоже сюрприз приготовил! Слава, давай поднимайся. Поспокойней только, время у нас есть.
На пульте мигнул зеленый квадрат, раздался голос автомата-дешифратора:
— ДМ, вы в створе моих антенн, помощь нужна?
— Спасибо, “Витязь”, — отозвался Руденко, нажимая сенсор. — Через час выползаем на орбиту, готовьте врачей. И уберитесь, пожалуйста, с трассы. Диего прав, стражи подготовили удар по Базе, причем хотят использовать для этого Зону, у них под Зоной сделано нечто вроде фокусирующего многовиткового отражателя, к которому подходят шесть энерговодов.
— Базу им теперь не достать, а крейсер вообще орешек не по их зубам. Почему медлите? Уходите быстрей, на такой дальности мы не сможем прикрыть вас надежно.
— Терпение, “Витязь”, терпение, дайте мне несколько минут…
Грехов осторожно поднял модуль над Зоной, и тотчас же несколько сильных ударов, сопровождаемых яркими вспышками, потрясли корабль.
Руденко ничего не предпринимал, положив руки на панель управления противометеоритной защитой, только один раз оглянулся на застывшего Диего и снова стал смотреть на уменьшавшуюся в размерах Зону.
— Останови-ка, — сказал он негромко, когда они достигли километровой высоты. — У нас еще есть две минуты…
Грехов, не задавая вопросов, остановил в воздухе модуль. Туча стражей, сопровождавшая корабль, немедленно поднялась над ними и построилась в правильную вертикальную колонну.
На пульте мигнул тревожный оранжевый сигнал, и автомат сообщил:
— Тангенциональное увеличение массы, даю отбой старту!
— Отстрел автоматики! — среагировал Грехов. — Перехожу на ручное!
— Стражи. — Руденко поднял взгляд. — Хотят посадить обратно. Сделай вид, что подчиняешься, иди вниз ровно десять секунд, а потом сделай так, чтобы мы оказались над стражами.
Грехов кивнул и застыл над пультом, положив руки на двурогий штурвал ручного управления.
Руденко с уважением посмотрел на его напряженно-сосредоточенное лицо, напоминавшее ему чем-то лицо Диего. Этот мальчик для своих двадцати с небольшим лет имел самообладание взрослого опытного спасателя, в нем угадывался стержень воли и самоконтроля — то же владение собой и чувство собственного достоинства, что отличало и Диего Вирта.
Модуль медленно, рывками дополз до намеченного рубежа, притормозил.
Стражи над ним завозились, сдвинули строй плотнее, и в это время Грехов сделал стремительно-сложное движение, на которое модуль отозвался немыслимым пируэтом в воздухе, сделал двойной скачок из горизонтали в вертикаль и обратно, и вся стая стражей оказалась под ним.
— Уводи шлюп, Слава, догоняй Базу. Нас ждут врачи.
Грехов кивнул, отворачиваясь, и в это время модуль на полном ходу словно воткнулся в каменную стену! Инерционный удар был страшен. Носовые локаторы, энергокамеры и двигатели были сплющены и разрушены, ходовая часть кормы превратилась во вспышку света, все силовые и сигнальные цепи автоматического “скелета” корабля порвались и замкнулись, и только рубка управления, представлявшая собой капсулу высшей защиты и снабженная поглотителями инерции, уцелела.
Экраны ослепли, координатор выбросил на пульт красные огни, сухо отрапортовал:
“Нуль энергоресурса! Все системы корабля не работают!” — и замолк.
— “Витязь”, слышишь меня? — позвал Руденко.
Ответа не последовало.
В рубке разливалась шуршащая тишина, прерываемая изредка зуммерами аварийных автоматов.
— Что случилось?! — Грехов повернул к Руденко недоумевающее лицо.
Руденко прислушался.
Где-то далеко за стенками рубки зародился странный шум, словно захлопали крылья лебединой стаи, вызывая в памяти образы земных птиц — образы стражей. Стены рубки вспенились, стали таять с отчетливым стеклянным хрустом. В глаза ударил чистый голубой свет, превратился в голубой туман, сгустившийся над головой в пелену ровного неяркого свечения. Даль раздвинулась, взору представилось убранство гигантского зала, поразившего своей неземной геометричностью.
Руденко встретился взглядом с Греховым и пожал плечами: он ничего не понимал, хотя подсознательно все время ждал необычных событий.
Перед ними, сидящими в креслах, на месте растаявшего пульта вдруг сгустилась темнота, приняла очертания странного двуногого существа, облик которого в течение нескольких секунд претерпел множественную трансформацию, пока не остановился на человеческом теле.
На коммуникаторов смотрел суровый молодой человек, в котором Руденко не сразу признал себя.
— Берегитесь! — сказал вдруг Диего так, что Руденко вздрогнул, посмотрел на разведчика, но тот был без сознания, за него сейчас говорило великое чувство долга, не измеримое никакой мерой, кроме силы духа.
Двойник начальника отряда безопасности неслышно подошел ближе и остановился в двух шагах, глядя на беспомощного Диего Вирта, потом перевел взгляд на Руденко:
— Кажется, мы несколько опоздали…
“Витязь” подходил к Базе, когда с возвращающимся модулем, преодолевшим притяжение Энифа, вдруг произошло необъяснимое: на скорости в два километра в секунду он… сплющился буквально в лист и взорвался! Впечатление было такое, будто он воткнулся в толстую прозрачную стену, хотя локаторы крейсера никаких стен в этом месте не видели.
А потом между Базой и горящим модулем сформировалась — не возникла мгновенно, а именно “выкристаллизовалась” из вакуума — стокилометровая фигура, напоминающая ракетку для бадминтона с четырьмя ручками.
Крейсер ощутимо кинуло вперед.
— “Витязь”, что там произошло? — донесся голос Нагорина, не отходившего от экранов.
— ДМ-два взорван, — доложил Ненароков, в то время как готовые к аварийным ситуациям экипажи и автоматы отрабатывали стандартную вводную внезапно возникшей угрозы. — Базе тревога по форме “экстра”! Между ДМ и крейсером появились непрошеные гости. Пытаюсь спасти экипаж модуля.
В течение последующих минут экипажи Базы и крейсера действовали в соответствии с обстановкой.
Координатор крейсера рассчитал маневр, характеристики хода и защиты, способ захвата горящего модуля, оптимальный выход из-под колоссальной “ракетки” чужого корабля и начал маневр. Кибинтеллект Базы отделил от основного спасаемого блока секции, затрудняющие маневр и защиту, и приготовился к режиму “спасайся и беги”, упрятав людей в капсулу-отсек высшей защиты.
“Витязь” вышел точно под “ракеткой” пришельца, но модуля Руденко там уже не было.
Вместо догорающего разведшлюпа на его месте вырос переливающийся всеми цветами радуги километровый “мыльный пузырь”, заполненный роем ослепительных звезд.
— Щуп! — скомандовал командир крейсера.
“Витязь” выстрелил десятиметровой стрелой пробоотборной ракеты и тут же получил весомую “оплеуху” массой в полторы тысячи тонн.
Ракета успела пройти половину расстояния до “мыльного пузыря” и превратилась в язык оранжевого пламени.
— Панцирь! — невозмутимо сказал Ненароков, на экране которого сходились сейчас все исполнительные цепи крейсера.
“Витязь” выплюнул горбатый диск панцирного модуля, способного противостоять ядерным взрывам, и снова тяжелый силовой шлепок настиг крейсер, погасил защитным полем. Модуль достиг границ “мыльного пузыря” и исчез, связь с ним оборвалась. “Пузырь” скачком съежился и вознесся к близкой решетчатой плоскости “ракеты”, метнулся в одну из ручек в семьдесят километров, пропал.
— Они забрали ДМ, — сообразил инженер защиты.
— Сила последнего удара? — жестко отрезал Ненароков.
— Две сто.
— Запас на отражение?
— Стократный плюс столько же на поглощение, характеристики поля в машине.
— База, иду на “абордаж”! — тяжело проговорил Ненароков. — Уходите на параболу, как и рассчитывали, энергозапас гостей выше, чем у вас.
— Принято, — сказал Нагорин; из-за его спины выглядывали Торанц и Доброгнев. — Только кажется мне, что это не гости, а хозяева, больно смело себя ведут.
— Что ты хочешь сказать? — буркнул Доброгнев.
— То, что сказал. Это настоящие хозяева Энифа. Не знаю только, почему они объявились так поздно. Боюсь, “абордаж” не получится, уводи крейсер, Миша.
— Я все же попробую, — без улыбки сказал Ненароков. — Мы с ними на равных, пусть поздороваются и скажут, чего хотят. Вежливость — слава сильных.
“Витязь” начал разгон.
У Руденко внезапно сильно закололо в висках. Боль сняла нервный тик и успокоила: он не грезил и не спал.
Псевдо-Руденко прошелся перед замершими людьми, прислушался к чему-то в себе или в пространстве, усмехнулся.
— Вас пытаются отбить. Неоправданный риск. Вы всегда так поступаете? Эниф — наш дом, пусть старый и полузабытый, брошенный предками много тысяч лет назад, но дом. Той информации, которой мы располагаем к настоящему времени, — она передана теми, кого вы называете стражами, — вполне достаточно, чтобы уничтожить вашу экспедицию.
Но мы решили выслушать вас ради исключения ошибки. Стражи — дети давнего эксперимента, а значит, наши дети, незаслуженно забытые, может быть, брошенные на произвол судьбы, не имеющие возможности выбраться из тупика механоэволюции. И вот приходите вы и, не разобравшись в ситуации, вместо того чтобы помочь…
Руденко покачал головой, переборол спазм горла и желание выругаться, боль Диего стала и его болью, и это было главным сейчас.
— Мы не боги, — хрипло сказал он. — Мы далеко не всемогущи и не всегда способны предвидеть последствия своих действий, бываем жестокими и беспощадными, часто не правы и несправедливы… Мы веками грабили и убивали, лгали и предавали друзей! Было… Было! Но это мы создали шедевры музыки и живописи, сражались за свободу и независимость, отдавали жизни за друга и ради истины, ради правды и справедливости. Это мы способны на прекрасные порывы! Пусть мы до сих пор несовершенны, противоречивы и способны ошибаться жестоко и больно, но не потому же мы люди, что имеем руки, и ноги, и голову! А потому, что находим в себе силы на доброту и любовь, на заботу о ближнем, на вдохновение, и поиск счастья, и стремление к совершенству, которое ничего не стоит, если только оно не от сердца!..
Пришелец, задумавшись, молчал.
— Разберитесь в себе, — продолжал Руденко шепотом, борясь с болью в затылке. — Может быть, вы более жестоки, потому что мы своих детей не бросаем. Вы можете нас уничтожить, но едва ли это будет мудрым решением, достойным истинных творцов.
— Вы только что уничтожили около тысячи существ, виноватых лишь в том, что они не поняли вас. Или месть вы считаете достаточно мудрым решением?
— Тогда убейте меня! — Руденко медленно, с трудом встал. — Но отпустите с миром моих друзей, тех, кто умнее и гуманнее меня и кто испытал на себе жестокое любопытство ваших детей. Я не знаю, способны ли вы читать в душах, но вот я стою перед вами, защищенный только броней совести, умея ошибаться и падать, слепо и жестоко. И подниматься. И идти дальше. Прочтите меня, проникните во все тайники памяти, убедитесь во всем, что я уже сказал, и поймете, что не только мы, но и вы далеки от совершенства…
Пришелец отступил на шаг, не сводя задумчивого взгляда с лица Руденко, посмотрел на Диего Вирта, и в глазах его родилась неуверенность. Руденко ободряюще кивнул пилоту, закрыл глаза и вспомнил:
Блеснет в глаза зеркальный свет, 
И в ужасе, зажмуря очи, 
Я отступлю в ту область ночи, 
Откуда возвращенья нет… 10
1981 

Контактные линзы человечества (заключение)

Тема контакта с иным разумом — одна из наиболее прижившихся в фантастике. И неудивительно — люди еще на заре истории на своих, в буквальном смысле, шкурах постоянно испытывали все плюсы и минусы контакта. Для первобытного племенного сообщества Человек — это только член племени. Любой иноплеменник, любой посторонний — чужак. Не потому, что враг. Скорее наоборот — враг, потому что чужой.
Да и позже, на всем протяжении истории, столкновение культур часто оборачивалось трагедией. Если даже житель соседней страны воспринимался как иной (английское “stranger”, обозначающее одновременно незнакомца и иностранца, происходит от слова “strange” — странный, да и мы не лучше — “немец”, слово, ранее означавшее “любой иностранец”, это всего-навсего “немой”, “бессловесный”, то есть неспособный к разумному диалогу), что уж говорить о таких “закрытых” странах, как Китай или Япония? А конкистадоры, уничтожившие совершенно нечеловеческую, жуткую и кровавую, с нашей точки зрения, но вполне процветающую, жизнеспособную и единственно возможную, с точки зрения ее обитателей, цивилизацию американских индейцев?
Неудивительно, что первая по-настоящему научно-фантастическая история контакта двух миров представляет собой короткую летопись войны. Она так и называется — “Война миров” (The War of the Worlds) . В 1898 г. Герберт Уэллс напустил на мирный Лондон зловещие треножники марсиан, заставив их торжествующим маршем пройти по пылающему городу под душераздирающий скрежет и вой “улла-улла”. Здесь уже есть все, что впоследствии будет так активно эксплуатироваться фантастами — в романах и особенно в кино. И жуткие “лучи смерти”. И бактериологическое оружие — единственное, что способно противостоять чуждым неземным технологиям. И атмосфера страха и неизвестности. И крах общественного уклада. А главное — привычный вещный мир, когда-то оплот цивилизации, а теперь враждебный, чужой, где на каждом шагу подстерегает опасность, мир, погруженный в хаос, оказавшийся во власти холодного и непредсказуемого неземного разума (этот мотив мы потом встретим и в романе “Кракен пробуждается” Джона Уиндэма (The Kraken Wakes,  1953), и в “Войне с саламандрами” Карела Чапека (Valka a mloki,  1935). Для Уэллса сам по себе вид разрушенного Лондона уже фантастичен — но вскоре две мировые войны сделают руины соборов и музеев зрелищем обыденным.
Марсиане Уэллса отвратительны внешне, но еще более пугающи они, когда их совсем невозможно увидеть. Недаром они предпочитают укрываться в своих треногах; одна из самых страшных сцен в романе — описание гигантского треножника, шагающего по разрушенному городу. “Кракенов” Уиндэма, заселивших океанские впадины и оттуда атакующих беспечное человечество, мы не видим вовсе. И неудивительно. Самое страшное — это то, что отдано на откуп воображению. Бесформенный пришелец из классического рассказа Джона Кэмпбелла “Кто ты?” (1938), размороженный на антарктической базе, страшен не тем, что он постепенно, одного за другим, уничтожает ничего не подозревающих полярников. Он страшен тем, что может принять любой облик Имитировать любого человека. Под маской твоего старого приятеля может скрываться чудовище — вот мораль рассказа. Никто не уверен ни в ком. Чужак — это ты сам или твой ближний. Не из того ли ствола произрастают все многочисленные “страшилки” об оборотнях и маньяках-убийцах? Известный фильм Джона Карпентера “Тварь” (1982), созданный на основе рассказа, во многом утрачивает жуткое обаяние именно благодаря тому, что он показывает нам некое малоприятное существо с щупальцами и клыками…
Нападение исподтишка, скрытая биологическая инвазия всегда страшнее открытой войны.
Впрочем, восприятие зависит исключительно от угла зрения. Недаром в рассказе Альфреда Ван-Вогта “Возрождение” (1948) завоевателям-инопланетянам чудовищем уже кажется сам человек — страшный, непредсказуемый и всесильный человек будущего, способный силой мысли перемещаться в пространстве. И хотя, честно говоря, Инэш с его бронированным панцирем и рогатой мордой с виду малоприятен, на лицо ужасен, а в замыслах гнусен, он, с присущей его расе страстью к экспансии, жестокостью и эгоизмом, кажется ближе и понятней холодного, бесстрастно рассудочного Человека, изощренно уничтожающего вражеский флот. Не человека. Почти бога.
Страшно то, что неизвестно. С тем, что человеческий разум способен постичь в принципе, он хоть и не без трудностей, но справляется. Именно по этой причине далеко не каждый контакт в реальности приводит к взаимному уничтожению. Человеку присущи не только страх и ненависть к чужому, но еще и неистребимое любопытство, которое и гонит его к новым мирам. В конце концов чужое становится привычным, а непонятные обычаи и странный внешний вид чужаков по мере углубления контакта лишаются покрова тайны и аромата опасности. И хотя, увы, не секрет, что войны являются мощным стимулом экономического и политического развития социума — как для победителей, так и для побежденных, ксенофилия как долговременная стратегия гораздо выгодней ксенофобии. В альтернативе “война или торговля” весы начинают склоняться на сторону торговли. В рассказе “Необъятный двор” (1958) великого придумщика Клиффорда Саймака, чьи версии контакта всегда разнообразны, но никогда не сводятся к взаимному истреблению, мы уже видим нечто вроде межгалактического “общего рынка”, где самые разные цивилизации обмениваются идеями и товарами с выгодой для себя. Впрочем, ушлые персонажи Саймака так и норовят, как и положено настоящим коммерсантам, надуть друг друга — в частности, расплатиться фальшивыми банкнотами за земную недвижимость (роман “Почти как люди”, They Walked Like Men,  1962) или по дешевке приобрести бесценный Артефакт у бестолковых администраторов от науки, желающих только одного — заткнуть финансовую брешь в университетском бюджете (“Заповедник гоблинов”, The Goblin Reservation,  1968). И все же лучшие представители самых разных рас у Саймака предпочитают вести Честную Игру — к взаимной выгоде. А там и Человечество, возможно, заработает себе прочную репутацию, докажет, что достойно занимать место в галактическом союзе разумов (“Пересадочная станция”, Way Station,  1953).
Разумеется, такое взаимовыгодное сотрудничество невозможно на основе ксенофобии и нетерпимости. Именно фантасты одними из первых, вне официозных идеологий, совершенно бескорыстно понесли истерзанному войнами современному миру проповеди о равенстве и братстве. Вспомним трогательную повесть Барри Лонгиера “Враг мой” (1979). Пилот-космоистребитель, землянин Дэвидж, оказавшись волею случая на необитаемой планете со своим заклятым врагом — драком Джерриба Шигеном, вынужден находить с ним общий язык, сотрудничать, а затем и воспитывать крохотного драка — потомка Джерри. В конце концов Дэвиджу суждено стать Учителем двух цивилизаций, мессией, положившим конец бессмысленной, затянувшейся войне.
Героям рассказа Мюррея Лейнстера “Первый контакт” (1945), встретившим в глубоком космосе чужой корабль, в общем-то воевать не очень хочется. И все же и они, и их вполне симпатичные потенциальные враги-инопланетяне априори готовы к тому, что каждая раса предпочтет уничтожить другую — просто из соображений безопасности. Недаром первое действие обеих сторон при обнаружении чужого корабля — это попытка скрыть все данные о местонахождении родной планеты. Ситуацию удается разрешить миром — хотя пришельцы дышат кислородом, как и земляне, их зрение и слух неприспособлены к земным условиям, а значит, борьбы за жизненное пространство можно избежать. Землянам, да и пришельцам, чей образ мышления абсолютно сходен с человеческим, удается проявить выдержку и понимание — но главным, решающим фактором является наличие у пришельцев чувства юмора. Юмор — одно из лучших средств контакта и понимания себе подобных: то, над чем ты способен посмеяться, как известно, уже не страшно. Два потенциальных врага, коротающих время, травя друг другу похабные анекдоты, вряд ли без особой необходимости станут врагами реальными…
Разумеется, полагать, что два разумных вида, только встретившись, тут же кинутся друг другу в объятия, — чистой воды утопия. Но утопия как раз и является прерогативой фантастики. Философ и писатель Иван Ефремов в своем “Сердце змеи” (1959), написанном именно как “наш ответ Чемберлену” — Мюррею Лейнстеру с его “Первым контактом”, привел к отдаленному уголку вселенной звездолеты двух цивилизаций, чьи представители радикально отличаются по химическому составу и, соответственно, по метаболизму, но поразительно сходны и по психологии, и по внешнему облику. В отличие от героев Лейнстера, герои Ефремова даже не допускают мысли о возможной враждебности пришельцев — существа, способные отправить в глубокий космос звездолет, не могли не достичь столь высокого социального и духовного уровня, что сама мысль о возможном конфликте просто не придет им в голову. Действительно, обе стороны с поразительной легкостью находят общий язык. А уж о том, чтобы предпринять какие-то меры безопасности, секретности, и говорить нечего. Зачем? Ведь люди наконец-то встретили затерянных в пространстве братьев по разуму!
Читатель, настроенный цинически, сказал бы, что в такой ситуации дружеские отношения вполне естественны: обеим могущественным расам просто нечего делить. Люди не могут дышать воздухом своих прекрасных собратьев, точно так же как те — воздухом людей. Читатель, настроенный романтически, охотно поверил бы в возможность трогательного союза двух таких разных и таких похожих рас. Я же, будучи по натуре скорее циником, хочу все-таки обратить внимание на одну деталь: героиня-землянка в сердечном порыве перечеркивает на таблице, с помощью которой общаются между собой представители двух разумов, символ химического элемента фтора — основы жизнедеятельности пришельцев, предлагая им перестроить свой обмен на земной лад. В принципе, при той технологии, которой обладают и люди, и инопланетяне, это возможно. Однако лично мне любопытно — почему такую радикальную драматическую перемену должны претерпеть именно инопланетяне? Почему у самого писателя не возникло сомнений в том, что кислородно-углеродное строение людей — единственно правильное? Нет ли здесь все того же скрытого желания перекроить все, что встретится на пути, по своему образцу? Да и как не полюбить утрированно-красивых, таких же как мы, только еще лучше глазастых фторян? Так ли билась бы прекрасная Афра о неприступную стену, отделяющую ее от пришельцев, будь они пусть добрыми и умными, но сине-зелеными слизнями? Прагматизм корыстолюбивых героев Саймака, готовых торговать хоть с зелеными человечками, хоть с разумными грызунами — лишь бы прибыль была, — мне в этом плане гораздо симпатичнее всесокрушающей любви совершенных землян Ефремова. Ибо торговля предполагает хоть какое-никакое, но понимание и принятие чужого уклада.
Надо сказать, что среди литературы советского образца “Сердце Змеи” является не столько исключением, сколько подтверждением общей тенденции отечественной фантастики. Волею авторов страны развитого социализма пришельцы, будь они встречены в глубоком космосе или посети лично нашу Землю сейчас либо в отдаленном будущем, как правило, стоят на твердых гуманистических, коммунистических позициях. Неудивительно — по негласному, но твердому правилу, раз уж цивилизация достигла уровня межзвездных перелетов, то только под влиянием коммунистических идей. Каллистяне, герои одноименного романа Георгия Мартынова (1957–1960), с легкостью находят общий язык с советскими специалистами, но подвергаются ужасной опасности, столкнувшись со шпионом капиталистической державы, гуманные инопланетяне из отечественного фильма “Молчание доктора Ивенса” (режиссер Будимир Метальников, 1972) просто-напросто уничтожаются акулами империализма, которым невыгодно вмешательство высокоразвитых пришельцев. А если уж пришелец ведет себя как-то подозрительно, проявляет признаки мещанства и захватнические инстинкты, то он просто-напросто сбежал из инопланетного сумасшедшего дома (“Голубая жилка Афродиты” Михаила Анчарова, 1966). Редчайшим исключением стал замечательный роман Александра Мирера “Дом скитальцев” (1976), где агрессивные инопланетяне нападают на маленький советский городок с недвусмысленной целью последующего захвата всей Земли.
И лишь в 1990 г. Евгений и Любовь Лукины в повести “Вторжение” показали, как это ни парадоксально звучит, реальную модель первого контакта в отечественной (да и не только) его версии. Высадившихся на пограничной полосе пришельцев принимают за вражеских диверсантов и безжалостно уничтожают; причем в роли истребителей братьев по разуму (хотя бы и ценой собственной жизни) выступают хорошие парни, смелые, неглупые, но зараженные той социальной паранойей, которая взращивалась в них с детства…
Контакт царя Петра Великого с голландскими корабелами и немецкими бюргерами обернулся насильственной перестройкой огромного государства, виселицами, каторжными работами, созданием боеспособного флота и сооружением самого северного в мире, совершенно фантастического мегаполиса. Контакт европейцев с Японией обернулся для Японии технологическим бумом, а для европейцев — увлечением искусством арт-нуво, суши-барами, дзен-буддизмом и восточными единоборствами. И все тем же японским технологическим бумом. Выгадывают ли при контакте обе стороны? Несомненно, ибо разнообразие есть основной залог развития любой системы. Проигрывают? Безусловно, поскольку консерватизм есть залог стабильности любой системы. Вот и выбирайте, что вам больше нравится, — идти вперед, когда каждый шаг грозит риском, и вздыхать о “золотых временах” или жить в этих самых золотых временах, когда все предопределено от начала до конца.
С общечеловеческой, культурологической точки зрения, любое замкнутое, “закрытое” общество обречено на гибель и загнивание. В повести Владимира Покровского “Время Темной Охоты” (1983) слияние с другой цивилизацией, пусть даже и низшей по развитию, пусть нелегкое и драматичное, предпочтительней для крохотной колонии землян “насильственному прогрессорству” собратьев. А в романе Урсулы Ле Гуин “Планета изгнания” (Planet of Exile,  1966) объединение вымирающей земной колонии с мирными аборигенами не просто помогает возродить цивилизацию и спастись от надвигающейся орды варваров, но и в далеком будущем может стать последней надеждой человечества в борьбе с загадочным Врагом…
Но как бы то ни было, контакт, в каком бы — драматическом или патетическом — виде он ни состоялся, приводит к тому, что ни одна из контактирующих цивилизаций не остается прежней. В худшем случае одна из них исчезает с лица земли. Но и в самом благоприятном случае любой контакт с иной цивилизацией приводит к исчезновению традиционного уклада, к радикальным переменам в жизни общества.
А значит, даже в самом благостном, в самом утопическом варианте, когда несравнимо более сильные, могущественные и высокоразвитые пришельцы приходят к нам с самыми добрыми намерениями, когда они как можно более аккуратно и, опять же, с лучшими намерениями вмешиваются в политику и экономику, учат и лечат, устраивают на Земле “золотой век”, при этом оставаясь мудрыми и недостижимыми “попечителями”… ждите конца света. Или, по крайней мере, “конца детства”. В любом случае привычный вам мир вскоре перестанет существовать — а вместе с ним и все человечество, во всяком случае, в нынешнем его виде. И хотя мудрые оверлорды-Всевластители Артура Кларка (“Конец детства”, Childhood’s End,  1950) хотят только хорошего — помочь человечеству перейти на новую стадию развития, воссоединиться с космическим разумом, стать могущественной, воистину космической силой, разве утешит это последнее живущее на Земле поколение, чьи дети шагнули в неизмеримые глубины вселенной, оставив позади растерянных отцов и матерей?
Впрочем, еще обиднее, когда пришельцы учат, лечат и защищают просто так, как в рассказе Сергея Лукьяненко “Вечерняя беседа с господином особым послом” (1999). Кому приятно знать, что ты находишься под вечной опекой из-за своей неизлечимой умственной отсталости?
Аркадий и Борис Стругацкие в свое время придумали особый термин — “прогрессорство” — для обозначения ситуации, когда представители “продвинутой” цивилизации исподтишка помогают цивилизации “отсталой” подняться на новый уровень. Оверлордов Кларка, невзирая на то, что они преследуют в общем-то аналогичные цели, про-грессорами назвать нельзя, ибо они, не открывая, впрочем, истинных своих намерений, действуют явно. Да и таиться им было бы трудновато — с их-то одиозным обликом, рожками, черными складчатыми крыльями и чешуйчатым заостренным хвостом. Настоящий профессор действует незаметно, как тимуровец или шпион. Его не отличишь от “своего”. Романы о прогрессорах берут свое начало из бессмертных телевизионных эпопей “Щит и меч” или “И один в поле воин”. Наш человек Штирлиц скорее найдет общий язык с прогрессором, чем какой-нибудь Звездный десантник Им вдвоем будет о чем потрепаться в кабачке “Элефант”.
Война, торговля, “бремя белого человека”, несущего свет цивилизации отсталым народам, или его отечественный вариант — утверждение торжества коммунизма на погрязших в мракобесии, капитализме и тоталитаризме планетах (как в “Аэлите” Алексея Толстого (1922–1923) или “Часе Быка” Ивана Ефремова (1968)) — все это очень близкие нам, очень земные, более того, очень европейские модели. Знаменитый “профессорский” цикл Стругацких, где земляне, когда исподволь, а когда и насильственно (но всегда тайно, не афишируя своего инопланетного происхождения) вмешиваются в исторический ход развития чужой цивилизации, скорее призван иллюстрировать вечные земные истины, а не вскрывать прихотливые извивы психологии инопланетян. “Чуждость” инопланетян здесь очень условна — ни внешне, ни психологически, ни физиологически они ничем не отличаются от “продвинутых” прогрессоров (земляне, впрочем, при таком раскладе обычно сильнее, красивее и физически выносливей своих инопланетных собратьев). Недаром в этом ответвлении “романов о Контакте” между представителями двух цивилизаций то и дело расцветают романтические отношения.
Разумеется, прогрессоры Стругацких действуют тоньше и, если можно так выразиться, изощренней оверлордов-Всевластителей Кларка. И все же обе эти модели вполне могли бы существовать на Земле. Представим себе “цивилизованных” белых людей, приплывающих на огромных кораблях к берегам Новой Зеландии и говорящих туземцам что-то вроде: “Так, ребята! Мы, поскольку наши пушки бьют дальше и убойнее ваших луков и стрел, чувствуем себя обязанными научить вас истинному гуманизму. С сегодняшнего дня человечину больше не едим, головы не отрезаем, ходим в школы и учимся грамоте, а за это вот вам, во-первых, стеклянные бусы, во-вторых, медикаменты, в-третьих, магнитофоны и телевизоры… Самых лояльных вождей будем поощрять лично, смутьянов карать, опять же, лично”. Что, с некоторыми поправками, и произошло в действительности. И хотя перед нами несомненный прогресс, встает вопрос — а в таком ли уж восторге от новых порядков были сами новозеландцы? А теперь представим себе прогрессора, замаскировавшегося под туземца, следующего всем местным обрядам (как бы они ему ни претили), потихоньку поощряющего местных маргиналов-вольнодумцев, исподволь внедряющего новые идеи, расшатывающего традиционный уклад… Такой метод, несомненно, тоньше, хотя времени на достижение цели требует неизмеримо больше.
Одна из разновидностей такого контакта — встреча в Далеком Космосе не столько с чужаками, сколько со своими дальними родственниками, отдаленными потомками людей-переселенцев, выбравшими, однако, принципиально иной, чем “основное человечество”, путь развития. Такой контакт может привести к новым вершинам, как в мрачной эпопее Дэна Симмонса “Гиперион” (Hyperion,  1989), где пребывающее в комфортном периоде “застоя” человечество возродилось, столкнувшись с биологически модифицированными Бродягами, уже ничем не напоминающими своих далеких предков. Или, напротив, контакт с “продвинутыми” землянами способен принести прогресс в застывшее тоталитарное общество “беглецов”, как в том же ефремовском “Часе Быка”.
Такое общение может расширить границы познания, как в “Хайнском” цикле Урсулы Ле Гуин, где послы-посредники высокоразвитого Хайнского Союза (чьими дальними потомками являются и земляне) сначала перенимают у странных туземцев планеты Роканнон “мысленную речь” (“Мир Роканнона”, Rocannon’s World,  1966), а потом обучают ей своих собратьев в иных мирах (“Левая рука тьмы”, The Left Hand of Darkness,  1969), а может, как в повести Александра Громова “Погоня за хвостом” (2001) привести к гибели человечества, которое почти полностью истребляют его генетически модифицированные и более жизнеспособные потомки.
Как бы то ни было, в этих, условно говоря, “миссионерских” моделях контакта, нет ничего принципиально чуждого сугубо земным делам. Даже недоразумения или трагическое непонимание, возникающее между такими цивилизациями, поразительно напоминают их земные аналоги. В классическом рассказе Гарри Гаррисона “Улицы Ашкелона” (1962) земной миссионер-христианин, проповедующий среди прагматически настроенных инопланетян, в конце концов провоцирует единственно возможную в такой ситуации реакцию — желание проверить на деле правдивость евангелических преданий. И безобидные поначалу, “безгрешные”, незнакомые с насилием разумные существа распинают священника, заставив его пройти через крестные муки только потому, что буквально восприняли его пылкие проповеди. Однако аналогичную ситуацию мы встречаем во вполне “земном” рассказе Хорхе Луиса Борхеса — разве что там в роли доверчивых инопланетян выступают недоверчивые южноамериканские индейцы.
Роковые ошибки могут возникать и из незнания физиологии чужаков — или просто пренебрежения местными особенностями, как в трагическом рассказе Дмитрия Биленкина “Чужие глаза” (1972), где прожекторы космического корабля, работая на невыносимой для аборигенов частоте, ослепили целый мир. Но разве оспа и туберкулез, завезенные беспечными моряками, не косили непривычное к заболеваниям белых пришельцев население далеких земель, порою превращая в пустыню “райские” тропические острова? Аналогичную ситуацию воспроизвел Рэй Брэдбери в своих “Марсианских хрониках” (The Martian Chronicles,  1950) — там грозных и высокоразвитых марсиан полностью истребила завезенная земными космонавтами ветрянка. Несмотря на весь трагизм, это типичные промахи, способные возникнуть при контакте двух различных, возможно, принципиально различных, но сопоставимых по масштабу культур и биологии.
Но что делать, если две цивилизации в принципе неспособны понять друг друга? Если чуждый разум действительно чужд? И даже если контакт между ними в какой-то степени возможен, встает другой вопрос — нужен ли? Польский писатель и философ Станислав Лем, чей вклад в восточноевропейскую фантастику, в том числе и нашу отечественную, воистину фантастичен, предложил три варианта несостоявшегося контакта — “Эдем” (Eden,  1958), где любое вмешательство землян будет губительно для зашедшего в тупик, непонятного, но, по всей видимости, жестко-тоталитарного общества двутелов; “Непобедимый” (Niezwyciezony,  1963), где эволюционировавшие разумные механизмы, напротив, губительно взаимодействуют с человеческой личностью; и наконец, совершенно потрясающий и загадочный “Солярис” (Solaris,  1963).
В сущности, смоделировать абсолютно чуждый разум — дело практически невозможное. Человеческий мозг способен постичь вещи постижимые в принципе, то есть до какой-то степени ему сопри-родные. То, что всецело лежит за пределами его понимания, он, скорее всего, просто откажется замечать. Или будет трактовать весьма произвольно — как на протяжении всей истории человечества нечто воспринимается случайными наблюдателями то как явление ангелов, то как визиты зеленых человечков…
Попытку Лема воспроизвести взаимоотношения с чем-то абсолютно несовместимым с человеческим опытом можно расценивать не иначе, как героическую. Планета Солярис, которую уже несколько столетий тщетно исследуют земные ученые, представляет собой скорее единый организм, гигантскую мыслящую машину — но мыслящую в космических, всепланетных масштабах. Людей, копошащихся на ее поверхности, она просто не замечает — до поры до времени. Пока после одного из радикальных экспериментов доведенного до отчаяния экипажа исследовательской станции не начинает в ответ производить свои эксперименты. И создает для каждого из ученых неотвязное и неистребимое воплощение его личных и тайных эротических фантазий, вины или стыда… Каждый член экипажа станции по-своему пытается справиться с испытанием. Начальник экипажа Гибариан предпочитает покончить с собой — только чтобы не выносить на суд посторонних материализацию своей эротической мечты, доктор Сарториус, отказавшись признать в преследующем его фантоме самостоятельную личность, пытается уничтожить “гостя”, допуская применение к нечеловеческому существу нечеловеческих методов, в том числе и пыток; и что за беда, что навязанное ему создание в общем-то ребенок, по крайней мере, копия реального, живого ребенка… Кибернетик Снаут, человек в принципе неплохой и совестливый, колеблется между потребностью избавиться от своего “гостя” и пониманием того, что созданная Океаном сущность постепенно усложняется, становясь из подобия человека действительно человеком. Психолог Кельвин, единственный, кто отнесся к копии погибшей по его собственной вине возлюбленной как к личности, возможно, в данной ситуации, окажется так же единственным, кто способен установить контакт с “жидким чудовищем”, “плазматической машиной”, покрывающей поверхность далекой планеты.
С планет “Эдема” и “Непобедимого” космонавты уходят. Ибо контакт грозит смертью; в одном случае — несчастным двутелам, во втором — самим землянам. В “Солярисе” — остаются. Хотя в общем-то непонятно, научился ли бесстрастный Океан через своего посредника — воскрешенную возлюбленную Кельвина — любви и состраданию, но у человечества все же появилась надежда на “жестокие чудеса”, на понимание и участие почти всесильного Океана-Бога.
Религиозные мотивы из первого отечественного издания Соляриса были беспощадно изъяты, но божественная сущность Океана, выступающего в роли карающего и награждающего Бога-творца, все же отчетливо прослеживается даже в купированном тексте. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть фильм Андрея Тарковского — одну из немногих экранизаций фантастического произведения, которая при всей ее спорности оказалась соразмерна своему литературному источнику.
Итак, зачем человек во все новых и новых фантастических опусах отправляется в космос? На поиски Бога? Или на поиски себя? Последнее не менее важно — ведь если люди на одной из далеких планет действительно встретятся с Богом, как встретились с ним герои рассказа Рэя Брэдбери “Человек” (1949), что они скажут Ему? Предпочтут просто не поверить в его существование, как не поверил взыскующий покоя, но сомневающийся индивидуалист капитан Харт? Или простодушно пойдут вслед за Божественным Зовом, как другой герой рассказа — Мартин? Чтобы предстать перед Богом, нужно быть если и не избранным, то достойным. А вот понять, достоин ли ты, можно именно пройдя через испытания неведомым и невероятным.
Странные действия разумных и могущественных серпентоидов непонятны герою рассказа Ольги Ларионовой “Соната ужа” (1979) в принципе. Зачем было пленять сотни разных мыслящих существ в гигантском котловане-зоопарке? Зачем разлучать близких, изымать одних и наблюдать за метаниями оставшихся? Но если Тарумов, единственный человек в этом странном сообществе, и задумывается над этими вопросами, разрешить он их все равно не может. Он понимает лишь одно — он, человек, самое свободолюбивое существо во вселенной, служит в этой странной резервации индикатором возможности побега. И точно так же как Хари в “Солярисе”, утверждает добровольным самоубийством свою человеческую сущность, человеческую свободу выбора. Герой Ларионовой доказывает свою человечность тем, что жертвует собой ради “малых сих”. Критическая, острая ситуация помогает Тарумову, вовсе не супермену, а человеку трагически боящемуся любой ответственности, познать себя — пускай и ценой собственной жизни. А что там подумают прекрасные и равнодушные хозяева планеты, уже неважно — они, неспособные к сочувствию, выступают в данном случае в роли слепой стихийной силы. А в повести Ларионовой “Сказка королей” (1976) неведомые хозяева далекой планеты, роботы-андроиды, похитившие с Земли юношу и девушку в “образовательных целях”, так и неспособны научиться любить, но их холодная рассудочность помогает вспомнить о своей человечности последнему уцелевшему человеку.
Для Мартина из романа Сергея Лукьяненко “Спектр” (2002) вынужденный контакт с загадочными Ключниками, стерегущими Звездные Врата, в конце концов становится путем самопознания, для самих Ключников он — способ справиться с экзистенциальным одиночеством. Впрочем, в рассказе Наталии Оленевой “Замужество Ингрид К.” (2000) попытка при помощи контакта избавиться от экзистенциального одиночества, которое испытывает каждое мыслящее существо независимо от своих биологических особенностей, оказывается лишь недостижимой мечтой.
Иногда сами инопланетяне предпочитают экспериментировать над людьми, изменяя их природу. В повести Василия Головачева “Отклонение к совершенству” (1981) загадочные стражи превращают людей, находящихся в некой выделенной Зоне контакта, в сверхлюдей. Впрочем, и сами стражи, преследующие непонятные цели, оказываются вовсе не продуктами биологической цивилизации, как они сами утверждают, а роботами, оставленными неким сверхразумом. Выходя на контакт с чужаками, нельзя быть уверенным ни в чем — даже в самой природе этих чужаков, а уж тем более в их намерениях…
Так нужны ли в действительности человеку Иные? Или, встретившись с ними, человек окажется просто неспособен их понять?
“…Мы не ищем никого, кроме человека. Нам не нужны другие миры. Нам нужно наше отражение. Мы не знаем, что делать с другими мирами… Мы хотим найти свой собственный, идеализированный образ: планеты с цивилизациями, более совершенными, чем наша, или миры нашего примитивного прошлого. Между тем по ту сторону есть нечто, чего мы не приемлем, перед чем защищаемся, а ведь с Земли мы привезли не только чистую добродетель, не только идеал героического Человека! Мы прилетели сюда такими, каковы мы есть на самом деле…” — говорит кибернетик Снаут в “Солярисе”.
Эта тема поиска зеркала, отражения прозвучит еще раз в повести “Малыш” (1971) — одной из самых загадочных в творчестве А. и Б.Стругацких. Капитан Комов, горячий сторонник Контакта, тоже озвучивает идею Зеркала, на поиски которого пустилось человечество, но совсем по-иному. Человек, по Комову, способен познать себя, только поглядев на себя глазами Иных. Они и послужат тем Зеркалом, инструментом самопознания, который так необходим человечеству.
Несмотря на внешнее сходство, точки зрения Снаута и Комова диаметрально противоположны — Снаут говорит о принципиальной неспособности Человека понять что-либо, лежащее вне его устоявшегося круга представлений, о неумении взглянуть на себя со стороны, Комов — о насущной, неотъемлемой от самой природы Человека потребности такого взгляда. Кто из них прав, нам, возможно, еще предстоит узнать. И все же в том же “Малыше” Комов с его жаждой познания и подсознательным “общечеловеческим” эгоизмом терпит поражение — единственная встретившаяся человечеству в космосе негуманоидная цивилизация оказывается принципиально неспособной к контакту. Появление на планете людей причиняет ей физическую боль и дискомфорт. И люди предпочитают отступить.
Люди уходят, но оставляют на планете Малыша — космического Маугли, единственного уцелевшего после крушения корабля, спасенного, выпестованного и выращенного загадочными инопланетянами. Малыш, человек по происхождению и частично по образу мыслей, все же не совсем человек. Частично он — Чужак. Инопланетяне изменили его физиологию, дали ему потрясающие, нечеловеческие способности и качества, но при этом затруднили ему общение с себе подобными. Да и в ту, загадочную и чуждую, цивилизацию аборигенов он так и не влился. Однако именно Малыш — мост к пониманию между двумя такими разными расами, единственный посредник, невольный космический посол… Эту тему Посредника, человека-нечеловека, невольного контактера между двумя принципиально разными мирами, мы встречали и в “Солярисе”; там в роли такого “посла” выступала Хари — воскрешенная Океаном возлюбленная Криса. Первоначально созданная как инструмент для исследования непонятной Океану человеческой природы, Хари становится самостоятельной личностью; возможно, именно ее отказ служить инструментом, орудием невольной пытки и послужил тем толчком, который приведет в конце концов к контакту между двумя разумами…
Аборигены в “Малыше” усыновили космического Маугли из жалости — по Стругацким, именно способность к состраданию и является мерилом разумности, развитости цивилизации. Надежда на понимание остается, поскольку у людей и аборигенов есть общие точки соприкосновения.
Океан “Соляриса” создал Хари из холодного любопытства, экспериментируя. Однако способность к исследованию, к поиску, по Лему, и есть неотъемлемое свойство разума, позволяющее землянам протянуть ниточку понимания к гигантскому мыслящему существу, управляющему орбитой собственной планеты.
Стась Попов остается на орбитальной станции далекой планеты, чтобы не лишать Малыша человеческого общения и в то же время не тревожить инопланетян, которые физически не выносят пребывания человека на самой планете. Он обрекает себя на добровольную ссылку, поскольку чувствует себя ответственным за “тех, кого приручил”, — в данном случае за строптивого и неуживчивого, но человеческого детеныша.
Крис Кельвин остается на станции Солярис сначала потому, что не может покинуть возлюбленную, физически неспособную жить вне станции (ее существование поддерживает энергетическое поле Океана), потом — из-за микроскопической, хрупкой надежды на понимание, на возможность Контакта.
Оба эти героя обрекают себя на добровольное одиночество, на отказ от благ и возможностей той цивилизации, ради которой они и отправились на поиски БРАТЬЕВ по разуму… и оба, кстати, делают это совершенно бескорыстно. Из врожденной, неотъемлемой человечности.
Кстати, в самом определении “негуманоидная” цивилизация, которое часто используется лихими авторами “космических опер” как заведомо отрицательная характеристика зловещих пришельцев, ничего плохого нет. Оно просто означает, что эта цивилизация развивалась на принципиально иной, нежели человеческая, биологической основе. Другое дело, что понять такую цивилизацию человечеству будет нелегко… Такое непонимание может быть глубоко принципиальным и привести к трагическим конфликтам. Уничтожение родной планеты зловещих “жукеров” в романе Орсона Скотта Карда “Игра Эндера” (Ender’s Game,  1985), как выяснилось, было фатальной ошибкой землян, возникшей как результат не менее фатальной ошибки “жукеров”, их матки-королевы. Управляющие космическим флотом спокойно посылали на смерть бессловесных, не имеющих собственной воли и разума солдат и полагали, что люди, чьи космические корабли они атаковали, также являются лишь бессмысленными боевыми машинами.
Можно, кстати, с определенной долей уверенности сказать, что рядом с нами подобная негуманоидная цивилизация сосуществует. Пока без всякой надежды на контакт — скорее всего, в ближайшем будущем такой контакт принципиально неосуществим. Я говорю, разумеется, о муравьях, которые по многим признакам отвечают требованиям, предъявляемым к разумным сообществам. Они занимаются скотоводством (разводят тлей) и земледелием (выращивают в своих “теплицах” особые виды грибов), развязывают войны и угоняют рабов, выставляют часовых по периметру муравейника и поддерживают внутри него постоянную температуру, способны передавать личный опыт другим муравьям и даже, по некоторым данным, пользоваться для этого абстрактными понятиями. Все это ученым-энтомологам с высокой степенью достоверности удалось установить. Некоторые даже признают за муравьями способность к игре и элементы высшей рассудочной деятельности. Непонятно лишь одно — являются ли муравьи разумными в нашем смысле слова. Скорее всего, нет. Но ведь именно этот вопрос и придется решать, столкнувшись с негуманоидными космическими пришельцами. А вот удастся ли его решить — это уже другой вопрос. Принципиальная неспособность понять наших ближайших соседей по планете (и, кстати, относиться к ним с уважением) в этом смысле не слишком обнадеживает.
И все же “плохие” пришельцы чаще всего насекомоподобны или похожи на рептилий — именно к этим биологическим видам человек испытывает наибольшую врожденную неприязнь. Самый кошмарный вид инопланетной инвазии-, скрытое нашествие ужасной помеси насекомых, рептилий и червей-паразитов, поражающих ничего не подозревающее человечество изнутри. Этот вариант замечательно отработан в классическом фильме Ридли Скотта “Чужой” (1979) и в его многочисленных продолжениях. Еще один отталкивающий вид инопланетян-агрессоров представлен в классическом романе Роберта Хайнлайна “Кукловоды” (The Puppet Masters,  1951). Здесь мерзкие слизни, в буквальном смысле сидящие на шее у своих носителей-людей, полностью перестраивают поведение хозяев, заставляя их — и всю цивилизацию — работать на процветание и воспроизводство чуждого вида-паразита. Кстати, и у “элиенсов” Ридли Скотта и его сценариста Дэна О’Бэннона, и у “кукловодов” Хайнлайна вряд ли есть разум в человеческом понимании этого слова. Это опасность абсолютная, слепая стихийная сила, с которой невозможно договориться, можно лишь уничтожать всеми доступными методами. В принципе, для авторов-алармистов “плохие” инопланетяне являются той же лакмусовой проверкой на человечность — кто и как себя поведет в ситуации, когда смертельная опасность угрожает и тебе лично, и всему человечеству?
“Хорошие” инопланетяне либо напоминают самого человека, либо симпатичных ему головастых, глазастых, пушистых зверушек Многие же “монстры” созданы фантастами на основе сочетания самых разных черт — наподобие того, как древние греки создавали своих наяд, кентавров, химер и фавнов… Придумать принципиально новые формы живых существ не так уж легко — лучше всего это, пожалуй, удавалось тому же Станиславу Лему. У его мыслящего Океана нет аналогов в фантастическом мире.
Быть может, человечеству нужны Иные для того, чтобы наконец-то осознать себя единым целым, прекратить внутренние распри? В случае измышленных фантастами нападений из космоса примерно так оно и происходит. Хотя особых иллюзий на этот счет строить не надо — всегда найдется кто-нибудь, кто из личной выгоды или из страха готов предать интересы людей, стать на сторону захватчиков — как в повести Лазаря Лагина “Майор Велл Эндью” (1962), герой которой предпочел сотрудничество с марсианами-кровососами. Порой же люди объединяются с инопланетянами только для того, чтобы вместе с ними справиться с третьей, враждебной расой, — как в рассказе Стенли Вейнбаума “Марсианская Одиссея” (1934).
Или все-таки пришельцы и вправду нужны нам для того, чтобы познать себя? Понять, что не просто человечество — каждый отдельный человек есть самостоятельная, независимая вселенная. Каждый встреченный нами человек есть Иной, наш собственный брат по разуму. И чтобы понять его мотивы, побуждения и привязанности, нужно проявить не меньше такта, проницательности и дипломатических способностей, чем в случае контакта с гипотетическими гостями из космоса. Весьма вероятно, что политики, чьи грубейшие промахи привели к затяжным вооруженным конфликтам, к гибели сотен и тысяч невинных людей, поставили страны и народы на грань экономической и политической катастрофы, просто не читали фантастику…
Мария Галина 

© М.Галина, 2003.

Коротко об авторах

Биленкин Дмитрий Александрович (1933–1987) —  выдающийся отечественный фантаст, один из ведущих авторов советской НФ 60-80-х гг. XX в. Родился в Москве. После окончания геологического факультета МГУ работал журналистом в газете “Комсомольская правда” и журнале “Вокруг света”. Первой НФ-публикацией Биленкина стал рассказ “Откуда он?” (1958). Хотя писатель добился известности благодаря коротким научно-фантастическим рассказам, он является и автором таких известных повестей советской НФ, как “Десант на Меркурий” (1967), “Конец закона” (1980), “Сила сильных” (1985) и романа “Пустыня жизни” (1984).
Вейнбаум Стенли (1902–1935) —  один из выдающихся американских фантастов 30-х гг. XX в. Родился в Луисвилле (США). Первой публикацией С.Вейнбаума стал рассказ “Марсианская одиссея”. Несмотря на то, что писатель активно публиковался всего год, многие его произведения в наше время признаются классикой НФ. Вейнбаум одним из первых в НФ обратился к проблеме сверхчеловека в посмертно вышедшем романе “Новый Адам” (1939). Еще до изобретения атомной бомбы он написал книгу о человечестве, пережившем ядерную войну (роман “Черное пламя” (1936)). Однако истинную славу Вейнбауму принесли его рассказы, посвященные контакту землян с внеземными существами. Среди рассказов выделяются два коротких цикла — один посвящен Венере (“Планета-хищник” и “Поедатели лотоса”), второй рассказывает о контакте землян с марсианами (“Марсианская одиссея” и “Долина желаний”).
Головачев Василий Васильевич (род. в 1948 г.) —  один из наиболее известных современных российских фантастов. Родился в г. Жуковка (Брянская область), окончил Рязанский радиотехнический институт. С 1989 г. — профессиональный писатель. Автор 28 романов, в том числе таких известных, как “Смерш-2”, “Перехватчик”, “Реликт”, “Бич времен”, “Черный человек”, “Посланник”, а также двух десятков повестей и рассказов (В 2002 г. вышла юбилейная, 35-я книга автора). В.Головачев неоднократно награждался литературными премиями по фантастике, в том числе премиями “Золотой змей”, “Золотой шлем” фонда “Третье тысячелетие”, “Звездный мост” и др. В 2003 г. на “Росконе” В.Головачеву была присуждена премия “Фантаст года”.
Дель Рей Лестер (настоящие имя и фамилия — Рамон Фелипе Сан-Хуан Марио Силвио Энрико Смит Хикурт-Брейс Сиерра и Альварес-дель-Рей и де Лос-Вердес) (1915–1993) —  известный американский фантаст, один из заметных авторов “Золотого века” НФ США. Родился в Клайсдейле (США), публиковаться стал с 1938 г., когда в журнале “Эстаундинг Сториз” вышел его рассказ “Верный”. “Пионерскими” для 30–40-х гг. XX в. стали многие рассказы Лестера Дель Рея, в том числе и второй из опубликованных — “Хелен О’Лой”, повествующий о любви девушки-андроида к своему создателю. Среди других книг фантаста по сей день популярностью пользуется роман “Нервы” (1942), повествующий об опасности мирного использования атомной энергии. В 1990 г. “Ассоциация американских писателей-фантастов” присвоила Дель Рею титул “Великий Мастер”.
Ефремов Иван Антонович (1907–1972) —  выдающийся советский фантаст и ученый-палеонтолог, один из наиболее известных мастеров отечественной фантастики 50–60-х гг. XX в. Родился в деревне Вырица (Ленинградская область). Закончил геолого-разведочный факультет Ленинградского горного института, участвовал в многочисленных научных экспедициях, в 1940 г. защитил докторскую диссертацию. Первым опубликованным научно-фантастическим произведением И.Ефремова, к этому времени уже известного ученого, стал рассказ “Встреча над Тускаророй” (1944). Хотя количество написанных Ефремовым произведений относительно невелико, многие из них стали этапными в развитии советской НФ. В первую очередь это относится к широкомасштабной утопии “Туманность Андромеды” (1957), посвященной развитию человечества в XXV в. и его контактам с иными разумными существами.
Кларк Артур (род. в 1917 г.) —  выдающийся английский фантаст, один из наиболее известных мастеров научной фантастики XX в., работавших в рамках “твердой НФ”. Родился в Майнхэде (Великобритания). Участвовал во Второй мировой войне, после ее завершения закончил Королевский колледж в Лондоне по специальности “физика и математика”. Первыми опубликованными научно-фантастическими произведениями Кларка стали рассказы “Амбразура” и “Спасательный отряд” (1946). Книги А.Кларка всегда отличает глубокая научная база и пристальное внимание к достоверности деталей. Воистину всемирной славы Кларк достиг после того, как в 1969 г. по его сценарию был снят фильм “2001: Космическая одиссея” (режиссер С. Кубрик). Писатель неоднократно награждался различными НФ-премиями, в том числе и несколькими премиями “Хьюго”. В 1986 г. “Ассоциация американских писателей-фантастов” присудила Кларку титул “Великий Мастер”.
Лейнстер Мюррей (настоящие имя и фамилия — Уильям Фитцджеральд Дженкинс) (1896–1975) —  американский писатель-фантаст, автор многочисленных литературных произведений, создававший фантастические книги на протяжении почти 50 лет. Родился в Норфолке (США). Первый рассказ Лейнстера был издан в 1919 г. в журнале “Аргози”. Среди множества романов, повестей и рассказов М.Лейнстера выделяются “Забытая планета” (1923–1950), “Убийство США” (1946), “Чудовище с края света” (1959), а также два НФ-сериала — “Колониальное обследование” (1955–1956) и “Медицинская служба” (1959–1967). Рассказ “Первый контакт”, опубликованный в 1945 г., стал одним из самых известных в истории НФ произведений о контакте людей с иными разумными существами.

Сильверберг Роберт (род. в 1935 г.) —  известный американский фантаст, создавший множество книг, вошедших в “золотой фонд” американской и мировой научной фантастики. Родился в Нью-Йорке (США). Публиковаться начал в 1954 г. (первый рассказ — “Планета Горгона”). В своем творчестве Сильверберг тяготеет к созданию многочисленных сериалов, как в жанре “твердой научной фантастики”, так и в фэнтези. Отечественным читателям хорошо известен его фэнтезийный цикл, посвященный гигантской планете Маджипур, населенной, наряду с людьми, еще несколькими разумными расами (роман “Замок лорда Валентина” (1980), сборник “Хроники Маджипура” (1982) и др.). Сильверберг — лауреат высших американских премий, в области фантастики, в том числе “Хьюго” и “Небьюла”.

Словарь фантастических терминов

Анамезонный звездолет —  космический аппарат, использующий анамезонное горючее, сделанное из “вещества с разрушенными мезонными связями ядер”. Упоминается в произведениях И.А.Ефремова — романе “Туманность Андромеды” и повести “Сердце Змеи”.
Виом —  фантастическое изобретение, визуальное средство связи. Упомянуто в повести В.Головачева “Отклонение к совершенству”
Инграв —  индивидуальный аппарат, нейтрализующий гравитацию. Упоминается в повести В.Головачева “Отклонение к совершенству”
Интравизатор —  фантастическое изобретение. Прибор, позволяющий на расстоянии анализировать состав объекта.
Инфор —  фантастическое изобретение, устройство для проекции видеозаписей. Упомянуто в повести В.Головачева “Отклонение к совершенству” и романе С.Лема “Возвращение со звезд”
Медкомабайн  (медицинский комбайн) — фантастическое изобретение, комплексное устройство для лечения болезней. Упоминается в повести В.Головачева “Отклонение к совершенству”
Пульсационный звездолет —  космический аппарат, способный передвигаться в нуль–пространстве быстрее скорости света. Упоминается в произведениях И.Ефремова — повести “Сердце Змеи” и романе “Час Быка”.
Стратолайнер —  летательный аппарат, транспортное средство, способное двигаться в верхних слоях атмосферы. Упомянуто в романе А.Кларка “Конец детства”
Флаер —  фантастическое изобретение, летательный аппарат, использующий для передвижения самую различную энергию — от реактивной до антигравитационной (в зависимости от фантазии автора НФ-произведения)

СОДЕРЖАНИЕ
Головачев В. 
Обращение к читателям      5
Вейнбаум С. 
Марсианская Одиссея.
Перевод с английского Л.Черняховской       7
Дель Рей Л. 
Крылья ночи. Перевод с английского Н.Галь       25
Лейнстер М. 
Первый контакт. Перевод с английского Д.Жукова       43
Кларк А. 
Конец детства. Перевод с английского И.Измайлова       75
Ефремов И. 
Сердце Змеи      248
Сильверберг Р. 
Человек в лабиринте.
Перевод с английского О.Колесникова       303
Биленкин Д. 
Проверка на разумность      451
Биленкин Д. 
Чужие глаза      466
Головачев В. 
Отклонение к совершенству      476
Галина М. 
Контактные линзы человечества (заключение)       591
Коротко об авторах      604
Словарь фантастических терминов      606

АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ФАНТАСТИКИ. ТОМ 5 
Совет директоров      Редактор 
М.Аксенова, Г.Храмов      Н.Ипатько
Главный редактор издательства      Корректор 
Е.Хлебалина      О.Бурашникова
Главный художник      Изготовление 
Е.Дукельская      оригинал-макета 
В.Левин, Ю.Никитина
Куратор серии 
А.Чулков      Набор 
О.Шевченко — начальник отдела
Ведущий редактор серии       Ю.Антонова
Д.Володихин      Н.Гольдман
О.Демидова
Ответственный редактор серии       М.Коробко
Г.Елисеев      Т.Поповская
Ф.Тахирова
Помощник      Художник 
ответственного редактора       А.Грицай
Е.Бычкова
Дизайн обложки 
Директор по производству       Е.Дукельская
И.Кошелев

Антология мировой фантастики. Том 5.
Изд. лиц. № 05330 от 09.07.2001. Подписано в печать 01.08.2003. Формат
6090/16. Бумага офсетная. Гарнитура “Гарамон”. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 38. Тираж 20 000 экз. Заказ № 0301880.
ЗАО Детское издательство “Аванта+”. 125047, Москва, Оружейный пер., д. 15,
стр. 1 (помещение ТАРП ЦАО г. Москвы).
Отпечатано на MBS в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО “Ярославский полиграфкомбинат”
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97

Notes
[
←1
]
Закон усреднения — математическое выражение, в котором конечные результаты подсчетов обозначаются неким средним числом. Крайние наибольшие и крайние наименьшие величины отбрасываются (прим. автора) .
[
←2
]
Киллджой (англ.)  — буквально: убийца радости, то есть неинтересный человек (прим. автора) .
[
←3
]
Пандология — наука, изучающая резервы человеческого организма и возможности их использования (фант. термин) (прим. автора) .
[
←4
]
Радиус разведки до двухсот световых лет (прим. автора) .
[
←5
]
То есть изучающих определенную область пространства со многими звездами, в отличие от кораблей, изучающих определенную звезду (прим. автора) .
[
←6
]
Гийом Аполлинер (прим. автора) .
[
←7
]
Барстер — вспыхивающая рентгеновская звезда (прим. автора) .
[
←8
]
Пенеплен — почти равнина, участок суши, образованный в результате длительного выветривания, разрушения и сноса горных пород (прим. автора) .
[
←9
]
Александр Блок (прим. автора) .
[
←10
]
Александр Блок (прим. автора) .
© В.Головачев, 1981.